Неспящие

Баки привык просыпаться, когда дыхание Стива меняется. В сезон цветения в половине случаев это означало приступ удушья, так что спал он чутко, готовый поднести чудовищно крепкий остывший кофе, который не сразу, но помогал, да вскипятить воду, чтобы согреть ноги. Миссис Роджерс, светлая ей память, научила: расширяются сосуды — расслабляются бронхи. От кофе у Стива начинало колошматиться сердечко, но по крайней мере он не задыхался, сипя и кашляя. Иногда Стиву просто снилось, что в мире опять кто-то неправ. Баки тогда усмехался, поправлял на нем одеяло и засыпал снова. Когда они только начали жить вместе, вскоре после похорон, Баки спал на продавленном диване, но в феврале ударили морозы, угля на серьезный обогрев требовалось больше, чем они могли себе позволить, и однажды Стив просто перенес к себе на кровать одеяло Баки. Тот вернулся домой в легком подпитии и завалился было к себе, приняв как должное, что Стиву второе одеяло нужнее, чем ему самому — первое и единственное, но Стив приподнялся на локтях и сказал: — Ложись со мной, здесь вполне хватит места нам обоим! Двум телам под двумя одеялами однозначно было теплее, чем под одним одеялом в одиночестве, и они проспали так всю зиму, а потом слишком привыкли, чтобы что-то менять. Было удобно слушать дыхание Стива, чувствовать его рядом, знать, где он и что с ним происходит. Было спокойно. Раньше Баки порой вставал среди ночи, бесшумно шел босыми ногами до кровати и слушал, дышит ли Стив вообще. Что находил в его неудобном соседстве сам Стив, Баки точно не знал, но полагал, что дело в тепле. Стив всегда мерз, а Баки был горячим, как печка. Иногда Стив совал ледяную руку ему за пазуху, и от этого было щекотно, смешно и немного сладко. Иногда сам Баки во сне забрасывал на него руки и ноги или подминал под себя и всегда на себя сердился за такое. Обнимать Стива было просто замечательно, но он мог, ну, обидеться. Решить, что Баки перепутал его с девчонкой, хотя у девчонок Баки как раз никогда не оставался ночевать. Делал дело быстро и ускользал в ночь. У приличных — ну, по крайней мере, условно приличных — могли застать и поколотить отцы и братья, да и от мамаш прилетело бы как следует. У неприличных оставаться и не хотелось, пропахшие чужой любовью простыни вызывали некоторую брезгливость. Зимой, пока они спали в одежде, с объятиями не возникало никаких проблем. Стив в теплых кальсонах по щиколотки, вязаных носках и шерстяном свитере был все равно что в коконе. Маленькая сопливая гусеничка ярости. Он сопел в свой угол подушки и не вызывал нездоровых мыслей. Но пришла весна, за ней лето, на смену кокону пришли трусы и футболка, поверхность соприкасающейся кожи увеличилась, и Баки все чаще попадал в неловкое положение, просыпаясь твердым в тех местах, которыми не стоило прижиматься к лучшему другу. Не то чтобы это было неприятно, как раз наоборот. Просто если он не отдергивался сразу же, как только ловил себя на этом конфузе, в голову начинали лезть нехорошие мысли. О том, как это называется; об отце Малькольме, про которого все мальчишки из хора знали, что от него можно получить пару карамелек, всего лишь позволив потрогать себя в стыдных местах. О том, как выглядит Стив, когда осуждает кого-то. Но иногда Баки сдавался на милость этим темным желаниям и медлил. Вслушивался в себя. В ощущения. В спокойное спящее дыхание Стиви. И черт возьми, это было так сладко — чувствовать, как член подрагивает в просторных боксерах, будто толкается — эй, проснись, мол, парень. Касается Стива. Голого бедра или покрытой тканью задницы. У Баки не было конкретных желаний в такие моменты. Просто... Стив. Член. Близко. Стив никогда ничего не говорил по этому поводу. Может, не замечал вовсе, а может, считал слишком неловкой темой для обсуждения. Как-то раз Баки, проснувшись в совсем уж пикантной позе на Стиве с членом промеж ягодиц, так устыдился, что вечером предложил лечь отдельно, оправдываясь жарой, но Стив поджал губы и сказал: — Вот еще, чтобы ты опять всю ночь не давал мне спать скрипучими пружинами? И Баки покорно лег с ним, обещая себе не потакать этим недостойным Стива склонностям. Среди ночи он проснулся от того, что у Стива сбилось дыхание. Баки прислушался, но ничего опасного не происходило. Это была не астма. Дыхание, торопливое и сдавленное, быстро возвращалось в норму — должно быть, Стиву просто что-то приснилось. Баки уже собрался было заснуть, но ноздрей коснулся запах. Свежего семени. Как будто вот только-только что... Сон как рукой сняло. Баки целую секунду оценивал себя и свое состояние, но он совершенно точно не кончил во сне. В теле не было томной расслабленности, в трусах — последствий влажных снов. Стив лежал спиной к нему. За окном удушливо благоухала цветущая глициния, но Баки слишком хорошо знал запах греха, чтобы не выделить его из букета. С минуту он лежал неподвижно, пока не потерял нить пряного аромата, растаявшего в воздухе, а потом Стив пошевелился и свесился с края кровати, будто что-то забросил под нее. Не то что-то из одежды, не то просто платок. Ох. Баки бросило в жар. Он так привык удовлетворять свои потребности со сговорчивыми дамочками, что совсем не подумал о том, что у Стиви тоже есть плотские желания. Конечно, как же обходиться, когда Баки всегда под боком? Не днем ведь справляться — такие дела не делают при свете... С несвойственной ему деликатностью Баки сделал вид, что спит. С той ночи он стал спать еще более чутко, стыдясь признаться даже себе самому, что ужасно хочет застукать Стива за таким интимным занятием снова. Он представлял себе его лицо в такие моменты: наверняка в пятнах румянца, крепко зажмуренный, может быть, закушены губы... Иногда днем Баки останавливался взглядом на губах Стива, но они не выдавали ничего, вечно обветренные и обкусанные. Баки перестал подрываться от каждого неровного вздоха и все чаще лежал тихо, прислушиваясь. Он так хорошо изучил звук дыхания Стива и биение пульса под своей ладонью, что определял на раз: все спокойно. Через несколько недель его терпение было вознаграждено. Баки проснулся на рассвете, когда в комнате уже можно было различить очертания мебели и даже узор на обоях. Член был твердым и упирался Стиву в копчик. Баки совершил мгновенную сделку с совестью, позволив себе понежиться в этом ощущении самую малость и отодвинуться на счет три, но три превратилось в пять, а пять — в десять, потому что в бледном полумраке Баки увидел, как двигается кисть Стива. Еле-еле, оставляя неподвижным все тело. Этот стервец ласкал себя, умудряясь не пошевелиться. Уткнувшийся в зад член его ничуть не смущал. Баки прикусил щеку. Тело вспыхнуло жаждой. Молило податься навстречу, потереться об чужое тело. Кончить... вместе. Ему понадобился весь, абсолютно весь самоконтроль, чтобы не сделать этого. Не испортить ничего. Не испугать Стива. Не выдать себя. Стив мастерски довел себя до разрядки, не дернувшись даже локтем. Его ловкость выдавала большой опыт в таких делах. Баки едва не задохнулся, подумав, сколько раз он спал, ничего не подозревая, пока Стив рядом, в его объятиях, безмолвно кончал. Член дернулся в трусах, тычась Стиву между ягодицами. Жар переполнял все тело, пульсировал в головке, и казалось, что Стив может почувствовать участившееся сердцебиение Баки своей мелкой задницей. Сделать с этим ничего было нельзя. Если бы Баки отодвинулся сейчас, Стив неизбежно понял бы, что разбудил его. И подумал бы какую-нибудь нелепицу: что Баки гадко, что он осуждает... Баки осуждал исключительно себя, потому что возбуждаться на лучшего друга неправильно. Не по-товарищески. Довести себя до финала нельзя было тоже, и Баки лежал неподвижно, страдая, пока проблема не решилась сама: он заснул. Самому ему, разумеется, тоже доводилось просыпаться с чувством чего-то твердого в районе поясницы или упертого под зад, и сложнее всего в такие минуты было не возбудиться — он раз за разом проигрывал эту битву — и не начать себя трогать. Он не умел быть настолько беззвучным, как Стив, настолько неподвижным. Он выдал бы себя. Иногда Баки позволял себе фантазию, где Стив ловил его за этим делом и не отшатывался в негодовании, а лишь смеялся и подшучивал. На большее осмелиться было невозможно даже в воображении. Июльская жара сводила их с ума, ночи были душными, но к утру холодало. Раздеваясь настолько, насколько это вообще было возможно рядом с другим человеком, с вечера они избегали контакта, чужая кожа казалась раскаленной, но на рассвете все равно жались друг к другу в поисках тепла. Они просыпались то друг на друге, обняв поперек груди и втиснув колено между бедер, то носом в затылок. Стив пах так хорошо и правильно там. Как дом, как семья, как что-то родное, самое лучшее. То, к чему возвращаются. Баки стал чаще шляться к девицам не самой строгой морали, пытаясь остудить свой пыл. Он стал слишком регулярно кончать во сне, прикосновения практически голого тела доводили до стыдных снов. Увы, девушки в такую жару не желали липких потных объятий. Стив решал свою проблему рукой, все так же тихо и эффективно, кончая в платок без лишнего беспорядка. Он стирал свои платки чуть ли не ежедневно, хотя давненько не схватывал насморк, и Баки посмеивался втихаря, чувствуя себя причастным к его пикантной маленькой тайне. Застать Стива за самим актом удавалось не всегда — он все же наловчился делать дело совершенно незаметно. Когда ему удавалось вовремя проснуться, Баки возбуждался до звона в яйцах. И хотя он ничего не мог с этим сделать, ему нравилось даже просто лежать рядом, когда Стив ласкает себя. Как будто соучаствовать в его удовольствии. Из-за жары носить боксеры было невозможно, они слишком много закрывали. В брифах он не варился так сильно, но с ними была другая беда: когда член вставал, удержать его в трусах было не под силу даже резинкам. Он вылезал из-под них и торчал, как чертов гриб на пригорке. Когда Баки по привычке прижмется к Стиву наголо, было только вопросом времени. Недолгого. Баки проснулся от уплывающего чувства удовольствия. Он опять кончил во сне, черт побери. Как мальчишка! Член нашел путь на волю вдоль ноги, вдавился Стиву между бедер и... Баки чуть не выругался вслух. Он обкончал Стиву всю промежность. Этого просто невозможно не заметить. Когда Стив проснется... Стив не спал. Баки поймал ритмичное движение на глянцевом боку графина с водой: уже рассвело. Что отражалось — и не разберешь, Стив казался спящим, но Баки знал его трюки. Стив занимался самоудовлетворением, пока Баки кончал ему между ног. И Стив знал. Не мог не знать. Горячая судорога прошила от макушки до пяток. Могло ли такое быть, что Стиву нравилось? Что он нарочно ласкал себя именно тогда, когда Баки упирался в него мучительно твердым членом? До сих пор Баки полагал, что закономерность была обратной и это он возбуждается, когда Стив рукоблудит. Но вот это все меняло. Баки расплылся в улыбке. Стив, разумеется, продолжал делать вид, что ничего не происходит. Утром невозмутимо выстирал платок и трусы в тазу на табуретке. Ночью спал на груди Баки, костлявый и жаркий. Весу в нем было как в курице, и рука не немела, хотя на плече покоилась голова Стива. С ним было так уютно. И так... соблазнительно. В комнате стояла темень — хоть глаз выколи. Баки не спал. Стив, этот маленький засранец, во сне не следил, куда кладет руки. Его ладонь лежала у Баки ровненько над членом, над самой резинкой трусов. А член Баки уверенно креп, все плотнее в нее упираясь. Баки облился холодным потом, сам не зная, чего хочет больше: чтобы проклятый отросток угомонился и опал или чтобы оказался у Стиви в руке. Натяжение ткани стало болезненным, Баки, едва дыша, напряг живот, и этого малого движения хватило, чтобы головка выскочила из-под резинки и уткнулась Стиву в ладонь, как слюнявый щенок. В горле гулко ухало сердце. Как только Стив не проснулся от этого грохота... Баки не мог даже думать, в голове все плыло. Член пустил скользкую капельку. Стив пошевелился во сне и проехался ладонью по головке. Затаив дыхание, Баки слегка подался навстречу, скользя по размазанному предсемени. В ушах аж звенело от желания вжаться Стиву в руку — раза два-три, ему бы хватило, Баки был уже на грани. Его член у Стива в руке. Матерь божья. В темноте, не двигаясь, он пару раз проваливался в сон, выныривая обратно в сладкую муку. Сквозь дрему он едва почувствовал, как скользкий от его смазки палец потирает уздечку. Уже просыпаясь, Баки с рваным вздохом кончил, заляпав себе живот, а Стиву — руку. Этот негодник не спал! По нему невозможно было догадаться. Стив сладко сопел ему в плечо, рука лежала на члене невинно, но черт побери, такое не могло быть случайностью. Баки ненароком задумался — все ли те разы, когда он спускал во сне, обошлись без помощи Стиви Роджерса?! Вот плут, а! Баки совершенно не мог на него сердиться. Уж конечно не за это все. Внутри разгорался азарт. Стиву нравятся такие шуточки? Что ж, в эту игру могут играть двое! Утром Стив был немного напряженным в первые минуты, но немедленно растаял, видя, что Баки весел и не озабочен ночным происшествием. Сама невинность! При свете дня он вел себя как обычно. И все же что-то изменилось: будто пелена спала у Баки с глаз. Он замечал теперь то, на что раньше не обратил бы внимания. Как Стив смотрит на него; раньше Баки стеснялся этого взгляда, этого грустного восхищения. Теперь считывал оттенки. «Мне не быть тобой» оказалось «мне не быть с тобой». Стив его хотел. И впервые в жизни не бросался вперед сломя голову, а осторожничал, отказывал себе до последнего. Убеждая себя, должно быть, в своей неправильности — Баки знал, потому что и сам измучил себя этими мыслями. Баки не стал ждать, пока снова окажется в двусмысленном положении. Теплой ночью он сам выпустил из трусов член и привалился к спине Стива, будто во сне, вжимая в постель. Возбуждение быстро нахлынуло, заполнило до краев. Баки поерзал отвердевшим членом по всему, что было под ним, потерся яйцами об задницу Стива. Если до сих пор этот мошенник еще спал, то теперь он точно проснулся. Баки лизнул его в шею и пробормотал что-то неразборчивое про крошку, которая его заждалась. В полумраке он видел, как Стив сунул руку себе под живот, и это было единственным движением, которое его выдавало. Дальше он ласкал себя бесшумно и неподвижно, как будто тренировался среди японских ниндзя. Баки довольно улыбнулся и сунул член ему между бедер, под самые яйца. Тереться об ткань было немного больно, но Стиви в его руках вызывал такую эйфорию, что он согласен был на что угодно. Как и в какой момент ткань сдвинулась в сторону, он не понял, но Стив однозначно имел отношение к этому чуду. Когда Стив кончил, Баки выпустил его и взял свой член в кулак. Ему нужно было тоже. Он был согласен уже даже без затей, лишь бы быстрее. Совсем не касаясь Стива и стараясь дышать тихо и размеренно, он торопливо двигал рукой. Стив сладко потянулся, будто правда спал, и прижался к нему спиной. Спиной и голой задницей. К его горячему пульсирующему в руке члену. Баки залил ему всю поясницу, и утром простыня была в таком виде, что казалось просто невозможным делать вид, будто ничего не случилось, но они поднатужились и, черт возьми, смогли. Выстиранная простыня весь день сохла на веревке, натянутой в кухне, и Баки ухмылялся, поглядывая на нее. Стив — сохранял невозмутимость. Не обменявшись ни одним словом, они заключили молчаливый договор о правилах, и главным было — не просыпаться. Притворяться до последнего, что бы ни происходило. Иначе было бы невозможно. Слишком неловко. Слишком смело. Они ласкались невесомо, соблюдая условия, необходимые для этой иллюзии. Стив легонько целовал его губы — Баки не углублял поцелуй, как бы ни хотелось ворваться языком в чужой рот. Баки дразнил маленькие розовые соски — Стив не стонал, даже дыхание его оставалось ровным. Они никогда не касались друг друга одновременно, передавая роль спящего как эстафетную палочку. Правила остались в силе и на войне, когда Стив внезапно увеличился в размерах чуть ли не вдвое и делить армейскую койку стало практически невозможно. Баки пришел к нему первым, откинул одеяло, раздел и долго изучал это новое тело, незнакомое, но пахнущее все так же — домом. Стив пришел к его койке на следующую ночь и заставил забыть обо всем, что случилось в Аззано и Крайшберге. Потом Баки забыл очень многое, слишком многое. Плохое и хорошее. Впрочем, то плохое в сравнении с новым плохим уже как-то и не котировалось даже. А потом Зимний Солдат, на хеликерриере оглушив превосходящего силой противника, испытал острое возбуждение от его тяжелого забытья. Это было ново и одновременно пугающе знакомо. Несколько месяцев Солдат отсиживался по норам, пытаясь собрать себя из кусков. Та информация, которой он располагал, предполагала неожиданную диспозицию, он не сразу решился. Глубокой ночью он вскрыл квартиру Капитана и проник внутрь, не замеченный никем. Капитана выпустили из больницы уже давным-давно, Солдат разведал. В квартире было пусто и тихо, только в спальне под тонким покрывалом слышалось спокойное дыхание. Солдат бесшумно разделся, оставив на полу в коридоре длинный ряд ножей и стволов, будто хлебные крошки в чаще. Он все сделал аккуратно, ни одна железка не звякнула. Голым он чувствовал себя уязвимо. Это в Гидре нагота была привычной и Солдат не боялся никого и ничего. Он был оружием и мог уничтожить их всех, никто не был ему ровней. А Капитан — был. Инстинкты убийцы орали, что против равного нужно вооружиться, устроить перевес сил. Инстинкты того, кто проснулся на хеликерриере, требовали делать глупости. Рискованные, опасные глупости. Солдат нервно перекалибровал пластины на руке. Звук показался неожиданно громким в тишине. Ритм дыхания в спальне изменился, и Солдат снова разрывался между эмоциями. То, что просыпалось внутри, утверждало, что все идет как надо. Солдат вошел в спальню, неслышно ступая босыми ногами, помедлил, пытаясь убедить себя в полной, абсолютной абсурдности того, что собирался сделать. Капитан не вскакивал навстречу и равномерно дышал. Только сердце у него колотилось быстрее, чем раньше. Приподняв край покрывала в ногах, Солдат ужом вполз на кровать. Капитан удобно лежал: раскинув колени. Между ними Солдату наконец стало правильно, он внезапно вспомнил, как взаимодействовать с членом, и довел его языком до уверенной твердости. Капитан лежал неподвижно, позволяя Солдату перевести дух и собрать себя в кучу. Плана не было. Солдат шел сюда, просчитывая варианты отхода, но не зная, что будет делать, если отступать не придется. У Капитана был красивый член. По крайней мере, на ощупь. Солдата несколько удивили собственные эстетические категории, раньше чуждые, но обдумывать их он сейчас не хотел. Он хотел посидеть на члене. Желание это оформилось в голове так стремительно, что Солдат засомневался, но член маняще стоял и при этом парадоксально лежал на животе Капитана, а Солдат очень хорошо владел своим телом. Однажды кто-то из гидровских медиков ему — вернее, про него в его присутствии — говорил об этом. Что актив, мол, контролирует даже сфинктеры. Солдат перелез через чужие колени, расставил пошире свои, обеими руками раскрыл себя решительно и довольно безжалостно и впустил в себя член Капитана. Сразу весь. Капитан дернулся всем телом, но тут же замер, продолжая делать вид, что спит, и Солдат был ему за это дико, невыразимо благодарен. Он сидел у Капитана на бедрах и не двигался. В голове рождались галактики и гибли цивилизации. В голове из осколков и ошметков лепился этот, который Баки. Непростая задача. Очень. Совсем. Он лепил себя как голема, уродливо и грубо, но добавить деталей можно и позже. Голема пора было оживлять дыханием. Солдат наклонился, почти ложась Капитану на грудь, и вдохнул запах его кожи за ухом, вдоль кромки волос. От него пахло домом, семьей — тем, куда возвращаются. Слепленный наспех из грязи Баки затрепетал как пойманная птаха, и его тут же обняли сильные теплые руки. Стив нарушал правила, но это не пугало. Стив целовал его лицо, губы были мокрые и соленые. — Я хочу спать, — прошептал Солдат капризно, чувствуя, как отпускает чудовищное напряжение, державшее его, как стержень, годами. — Спи, — так же шепотом ответил Стив. И Солдат послушно вырубился, не снявшись даже с члена, прямо на Стиве. Он чувствовал сквозь сон, как его переворачивают на спину, как Стив берет его по невесть откуда взявшейся смазке долго и неумолимо, как кончает внутрь. Солдату было хорошо и правильно. Солдат был дома, он знал, кто он и для кого. Все остальное могло подождать.