Героин по венам

Героин по венам у сорванной гиены

Героин по венам, плевать на чужие мнения

Смерть, смерть, смерть, и чужое лицо холодное, больное, бледное, оно мёртвое, стоишь на конечной, тогда то тебя и ломает, ненадолго хватает, и ты ломаешься сам, внутри, ты хватаешь иголку, ты колешься, прямо в вены, прямо внутрь, чтобы было больно, чтобы забыться, увидеть другое. Слава хотел, Слава позволил себе, позволил себе утонуть, позволил прекратить думать о нём, думать о Ваде, о человеке, который умер, который его оставил. Он тоже кололся когда-то, теперь его нет, и он тоже хочет этого, хочет повторить его судьбу. Ведь все мы хотим повторять за любимыми, даже если те спрыгнули с крыши, даже если те сдались.

Героин по венам — это когда тебя запускают в свою коробку

В уносящие наркотические моменты Бустер только одно помнил — как прижимал Эвелона ближе, чувствовал стук его сердца, когда горел в этом жарком и манящем огне, пожаре, что кутал, кутал их в объятия. И язык заплетался, когда Слава бежал по снегу и кричал чужое имя, и кровь капала из его растёрзанных и исколотых вен.

Героином было целовать

тебя в щёчку на прощание робко

Леонтьев не боялся с ним прощаться, но боялся, что 192 растает, если выпустить того из своих рук, поэтому подольше целовал, целовал и целовал, и упрекал того — нельзя же столько колоться. Нельзя. Глупо это всё. А Козаков улыбался. И мешки под его глазами резали под рёбрами хуже, чем самая длинная игла. Чем самая костлявая рука с чёрными когтями смерти. Вадя не боялся смерти. Наверное поэтому он так любил наркотики. Наверное поэтому он так хотел быть на волоске от смерти.

А потом плакать и блевать потому что секунды без тебя, пришла ломка

Сука, ломка

Когда приходили моменты — было больно. Когда эти моменты стали словом «навсегда» — стало ещё больнее. И вы даже не представляете, насколько.

Пытались спасти, чтоб я не был тряпкой

Били ломом

Друзья пытались помочь, звали в гости или клубы. Нужна была помощь, Слава бежал от себя, слишком много плакал, кричал в подушку, он отказывался, и это видели абсолютно все, неважно, выходил тот на улицу или нет. Неважно, говорил ли, что ему хорошо. Он даже не стримил, прожигал последние деньги на иглы и наркотики. Он искал в этом утешение, и оно приходило. Это было, как с утра кофе, это было, как раньше, Бустеренко чувствовал себя счастливее. Но он был просто жертвой абсурда, и точно это знал.

Эти твои новые встречи с опоссумом, стали в душе комом

Но Вадя при жизни делал больно, когда приходил ночью, и на шее были засосы и синяки, что пускали кровь по артерии чаще, чем в обычное время, и в такие моменты хотелось сорваться и пустить иглу тому в эту его грязную шею. Что, Слава был ему совсем, совсем не нужен? Естественно, ведь Эвелону был нужен лишь мефедрон.

Ты убивал словом,

А теперь просто в мясо

разнесли ебало словно

И 192 не применял такой приём, как оправдание, ему не нужны были отговорки. Он просто кричал «пошёл нахуй», и смеялся. Ему было всё равно, что он делал больно, он просто безразлично смотрел на Леонтьева и уходил в тёмную комнату, где его ждал очередной шприц и какая-то милая доза, колеса. А Бустер бежал к холодильнику, доставал оттуда пачку льда и жрал его, делая своим дёснам неудержимо больно, чтобы становилось плохо.

И меня ломит,

Но я цепями скован

Бустеренко был привязан к нему, и отпустить не мог. Знал, что это плен, знал, что так нельзя, что он тонет, но ничего не мог поделать. Ему хотелось этой злой боли. Он хотел быть сломан. Ведь любил его, этого человека, этого поломанного и бесцветного парня, что вил нити и скручивал цепями, закрывая Вячеслава на огромный замок.

Ломает, гнёт всего,

Но я резаные руки держу

Порезы жгутся, это нормально, стример так считает, ему это нормально, это не чувство вины или что, ему легче от этого, даже легче, чем от наркотиков и алкоголя, он выжимает из порезов всё больше и больше линий и смога, всё гуще и потихоньку, и всё больше и больше стекает, цокая по паркету красивыми искрами. Вадя бы осудил, ведь для него бледное лицо и дозы героина намного лучше, чем красная кровь и рыбный запах из ранок на руке.

Ты азартно, мастерски

играешь в эту игру

И всё идёт к одному

Вадим прекрасно манипулирует, он даёт возможность выбрать, но всё равно призывает Бустеренко взять иглу и ввести жидкость в вену. Всё начинается заново, всё начинается вновь. И белые звёздочки перед глазами помогают лучше дышать.

Я без героина, значит резвые руки

И я за героином и это значит твои мальчики

Ставятся резаными суками.

Сколько ещё таких людей вот Козаков, типа, любил и заставлял покупать наркоту и колоться вместе с ним? Леонтьев не знал, но хотя-бы надеялся, что тем тот даёт дозу хоть на граммик меньше, чем у него.

Так когда же отпустит от героина с твоим именем?

И иногда, лежа так ночью, на своей холодной постели, Слава задумывался о том, регулярно ли он колол бы наркотики, если бы те были бы с именем Вади. И ему кажется, что да, ведь тот до сих пор приходит к нему во снах. Ведь он не отпускает его, и всё также сгребает ошмётки белого порошка и затягивает те килограммами, пытаясь хотя бы на секунду вспомнить лицо своего мёртвого парня. Никогда не отпустит. Никогда.

На новую дозу с твоей улыбкой падает на фото ливнем

Это искушение оно меня милует

Но я не сдался

Сразу бы после чужой смерти умер, глядя на могилу и фото со счастливой улыбкой и таким же до ужаса счастливым лицом, что становится больно дико.

Этот алкоголь вы с ними пили

Но я не дождался

Когда доставал того из этих пьяных компаний, Вадя всегда кричал, что ненавидит, ведь Леонтьев мешал ему склонить очередную компашку к употреблению наркотиков, мешал ему жить, мешал видеть смерть перед глазами, кричал, чтобы тот уходил. Слава верил и ждал, когда тот прекратит, но он не…

Скрылся, умылся, пока мысля я вскрылся…

Задумался на минуту

Опять порезы, опять, опять и опять, Леонтьев снимает очки и погружается в пенную ванну, она красная — и это не бомбочка, это кровь липкая. Лицо в крови, кровь во рту, на груди, стример размазывает эту жидкость по телу, ему нравится то, что так больно, ведь чувствовать это презрение — невыносимо. Чувствовать, что того больше нет, это… как это может быть нормальным? Не может. Естественно, не может. Не может, не может, не может… В этом нет ничего такого, у него просто на руках кровь.

И тут же воспоминания лупят

И тут уже слёзы мешаются с кровью в ванной

Они обнимались, сидя на полу. И кололись, лёжа в углу. Они были вместе, и когда-то любили — Слава это помнил. Жаль, что 192 этого не помнил, когда принимал ту смертельную дозу. Что это было? Насвай? Что же всё это было? Что это за горечь у него внутри, смешанная вместе с кровью и слёзами?..

И тут уже ручку двери дёргает мама

Мол

-"Сын, всё нормально?»

-"Да»

А сам на панике

Не хочется говорить родителям, не хочется их беспокоить, но он на грани, порезы уже глубже и больше, ему теперь плохо, глаза мутнеют, а голос срывается, губы дрожат, не может и слова сказать, и он с шумом падает на кафель, смотря чуть пустыми глазами в белый потолок.

И тут я вспомнил себя маленьким

Я вспомнил первый понравившийся мультфильм про цветочек аленький

Умывайся, вода алая

В голове всё старое крутится, всё странное, ему больно и он больше не жив. Это всё жалкое, пока ты находишься на грани смерти, мысли термитами ползают в памяти, лапками вытаскивая воспоминания о Ваде.

Так вот, дверь вышибли

меня на руки, в машину

Везти куда-то и спасать до талого

Темнота, Бустер не помнит, где и как он, в машине не видит машину, видит Эвелона, он опять улыбается, суёт в руки наркотики, в губы выдыхает, что он повторять за ним должен, что пора умереть им уже. Леонтьев убегает, он не согласен, он любит Вадима, но не согласен умирать, не хочет, не желает. Тот головой кивает, мол, ему хорошо и нормально, мол, всё хорошо и можешь уходить уже, одного меня оставь. И он оставляет, не понимает тогда и оставляет, ему больше невыносимо видеть это вымученное лицо нарика, лицо человека, что раньше было живым, что он любил раньше. Но сейчас больше стерпеть не может. Это невозможно. Его везут в больницу, стримера из-за этого трясёт, он не видит ничего — кажется, сейчас при смерти.

В наркологичку чтобы откачать от героина,

Но стоп, они же не знают,

Что героин — это очертание твоей души, твоего тела

Всё же на протяжении этих отношений он упивался одним наркотиком больше, чем Вадя. И им являлся сам Вадя.

Но вот уже берут кровь из вены на пробу

И диагноз, мол, наркотиков — то нет.

И хочется улыбнуться на это, если бы мог — обязательно сделал, никто не поймёт ничего, никто не узнает о человеке, что растворился в нём после смерти, не узнает о том, кого не отпустил даже после смерти, даже вот так вот, они не найдут, если даже вскроют артерии, череп, брюхо, острым ножом разрежут горло, осмотрят кости и позвоночник, жилки и косточки, заглянут даже в рот или в глотку — они не найдут там Эвелона, никогда не найдут.

Но они же не знают, что ты,

ты — героин этой Солнечной системы

Если бы Слава сейчас обнял бы его — то стало бы светлее и легче, затянулись бы шрамы.

Они же не знают, что я тебя любил и пустил по венам

Разрешил жить в нём после смерти, отравлять тело, чередуя любимые наркотики попеременно: героин, кокаин, экстази, всё по закону жанра, всё по желанию, Вадя может делать с его телом всё, что угодно, после того, как когда-то оказался в его жизни, как когда-то привязал его, привязал красными нитями и под кожей остался, не давая забыть. Оставил на нём свой запах, объявил, что это его — объявил всему миру, не давая никому в реформе усомниться, не давая в этом усомниться Вячеславу. И даже если Козакову на него всё равно было, тот знал — пока любит, не отпустит никогда. Зачем?

Где ты? Где?

Где ты спрятался? За Венерой?

Отзовись

Слава Леонтьев закрывает глаза, на мгновение он спокоен. Видит… наконец-то лицо видит. Холодное, размытое, молочное и белое. Но такое живое…

Этот топ, смирительная рубашка

и ты не появился.

Но он даже не смог к нему прикоснуться.