Дыхание металлического дракона

Из другого конца заброшенного туннеля доносился гул. Тяжелыми редкими каплями стекала вниз вода. Бомгю отстранился от холодной стены, на которую опирался, и выбросил сигарету. Из-под старой блеклой кепки выглядывали черные волосы, скрученные в короткий хвостик и уже покрывшиеся легким жирным блеском. Мягкая удобная кофта с капюшоном, застегнутая по горло, была ему великовата и свисала с худого тела. Серые джинсы были практическими новыми. Для своего положения он выглядел вполне прилично, и если бы он появился в такой одежде на улице города, то растворился бы среди толпы, оставшись не замеченным, и не появилась бы ни одна мысль о том, что уже пятую ночь он ночует в этом заброшенном туннеле. Бомгю размазал догорающий бычок по бетонному полу грязными стоптанными кедами, и, подняв с пола тяжелую походную сумку, побрел к выходу. Уже светало, и прохладный утренний ветерок будоражил, выметая из головы остатки сна. Ему полюбился этот старый спокойный туннель, и он оставил там свой спальный мешок, припрятав его между плитами. Сумка гремела, как наполненная колокольчиками. В ней лежали всякие безделушки: болты, часы, стеклышки, детальки, игрушки, даже разбитые очки. Он очень дорожил ими. Бомгю свернул с дороги в кусты, чтобы выйти на тропинку, ведущую до свалки. Расчищая руками свой путь, парень напевал незамысловатую песню, и его низкий красивый голос поднимался по веткам деревьев высоко-высоко вверх. Бомгю вышел в поле, которое служило свалкой. Воняло чем-то гнилым и кислым — туда нередко выкидывали мертвых животных. Черные вороны кружились вокруг. Природная зелень смешалась с мусором. Горы бутылок, пластиковых и стеклянных были заметны издалека. Кучами была навалена старая мебель, обычно, диваны и их остатки, которые еще не успели растащить или поломать. С каждым годом свалка разбухала все больше и больше, питаясь городскими отходами. Бомгю всматривался в землю, иногда нагибался, и без брезгливости рылся в кучах мусора. Он крутил в руках и подносил ближе к глазам интересные шурупы, гаички, смотрел вокруг через цветные стекляшки, и складывал одну за другой безделушку в свою сумку, которая быстро наполнялась. Разглядывая предметы покрупнее, вроде торшера со сломанной ножкой или шкатулок с рисунками, Бомгю выдумывал им несуществующие истории о их верной трагичной службе. Он прижимал сломанные вещи, жалел их, как мать жалеет ребенка, впервые узнавшего несправедливость и жестокость мира. Так он успокаивался и сам. В одном пакете лежали детские вещи, школьный рюкзак, ручки, туфли и другое барахло, запачканное сырой землей и глиной. Везде бегали черненькие муравьишки. Бомгю стряхнул их с брелока, это была маленькая по-доброму улыбающаяся звездочка. Он подумал, что они с ней похожи, и, обтерев ее, прицепил на свою сумку. Было уже около восьми утра, и солнце, как ему должно, заняло свое положение на небе. Но грузные серые облака, не пускали его ярких лучей окончательно развеять ночной мрак, затаившийся в тенях. Бомгю, натянув на себя увесистую сумку, сильно прибавившую в своем весе, пошатнулся в бок и побрел по дорожке дальше, выходя на машинную свалку. Автомобили стояли широкими рядами, иногда друг на друге. Все они были изуродованы шрамами дорожных аварий, их корпуса были выгнуты в печальные дуги. Сильный ветер, приходивший сюда с дороги, заставлял их скрипучие дверки качаться так, что протяжный металлический стон разносился по полю, распугивая каркающих птиц. Бомгю было не по себе. Он обхватил себя обеими руками, и медленно озирался вокруг. Он уже был здесь год назад. Справа что-то затрещало, Бомгю отшатнулся и машинально потянулся рукой в карман, где лежал перочинный нож. Сбоку в зарослях пряталась ржавая черная машина без дверей. Из пассажирского сиденья выглянула копна коротких спутанных волос, выкрашенных в голубой. Сердце Бомгю пропустило удар, его тело мгновенно озябло, хотя он знал наверняка, что этот человек будет тут и поэтому пришел, чтобы увидеть его, посмотреть, как он живет. Но теперь вся его напускная отвага улетела далеко-далеко вместе с очередным порывом ветром. Он думал, что за год забыл его. Через боковое зеркало Бомгю видел это лицо, такое красивое, ровное, до боли знакомое. Кожа бледная, почти прозрачная, отражала блеклые серые цвета вокруг. Темные глаза будто поволоченные сумрачной неясной дымкой, смотрели в бок как-то томно и печально. От него исходила какая-то особая печаль. Бомгю обомлел, сгущающийся сухой воздух давил на него, ему стало тесно и душно, он чувствовал, как пыль, поднимающаяся вместе с вдыхаемым воздухом, оседает внутри его легких удушающим ядом. Он никогда не забывал эти глаза, которые могли светиться радостью и звенеть смехом, могли сужаться в минуты сосредоточения. И могли так соблазнительно блестеть, как облизанный карамельный леденец, и ласкаться к нему. Нарастающие воспоминания отяжеляли сумку на его плече, напоминая о собственной нелепости. Бомгю никогда раньше чувствовал себя таким жалким, беспомощным. Парень, видимо, тоже только проснувшийся, собирался вылезать, но увидев перед собой Богмгю, остановился в неестественно согнутой позе. Его лицо исказилось удивлением. Две пары черных глаз, раскрасневшихся из-за плохого сна, впились друг в друга, заблестели, разжигая внутри огонек. Два человека, как две подранные кошки, изнеможённые собственным одиночеством и тоской по теплой человеческой руке, замерли в напряженном возбуждении, оно начиналось нестерпимым зудом в сердце, раздирало, щекотило вены, заставляя алую кровь шипеть, трещать, обжигать, и растекаться жгучей ядовитой кислотой по телам, и кончаться легкой дрожью кончиков пальцев и тихого хруста зубов. Бомгю рванул по узкой тропинке, и парень за ним. Тяжелая сумка, набитая хламом, звенела и мешалась, но Бомгю сжимал ее обеими руками, прижимая сильнее к груди, из-за чего ему приходилось сильнее двигать торсом. Он ни за что не бросит ее. Его дыхание сбилось, в боку тут же заныла тупая боль, но он бежал изо всех сил, и шаги сзади только прибавляли ему скорости. Бомгю мчался вниз по полю к лесу, поднимая за собой рой встревоженных жужжащих насекомых. Воздух ударял по лицу, его кепка слетела, думать было тяжело. Он вбежал в лес, проносился мимо тонких осиновых стволов, сил уже не оставалось, он замедлился, стал петлять. Сердце оглушающе колотилось, дыхание тяжелело. Бомгю вжался в широкий дубовый ствол и, сжав рот, стал вслушивался. Ему казалось, что деревья вокруг закружились хороводом. Он сжал глаза. Обида жглась. По ветке рядом с щекой полз паук. Сбоку вытянулась рука, и Бомгю отскочил в сторону, повалившись на землю, выставил перед собой сияющий перочинный нож. Он не успел среагировать, как ослепляющая вспышка щелкнула. Это был пленочный фотоаппарат, парень посмотрел на его экранчик и неудовлетворенно почесал свою голубоволосую голову. Потом навел камеру на Бомгю и быстро сфотографировал. — Ты в порядке? — спросил он, подавая руку. Бомгю проигнорировал его. Фотоаппарат, закрепленный на ремне, повис на шее. На кожаном чехле острыми буквами было выцарапано: С днем рождения, Субин! Фотографируй еще больше Бомгю 2020г. Лицо Бомгю раскололось в несчастную усмешку, больше напоминавшую кривую трещину на пересохшей пустынной земле. Субин развернулся и сделал пару шагов обратно. Бомгю отбросил нож и стал глотать воздух ртом, будто захлебываясь, он закашливался, и никак не мог отдышаться. Его лоб был мокрый, по вискам бежали капельки пота. Пальцы сильно испачкались, вокруг пищали комары и бились об его кофту, бегали по открытой шее, усаживаясь получше, расчесывая свои короткие липкие лапки. Он смотрел глазами-бусинками исподлобья, все еще валяясь в траве. Субин снова появился, в его руках была улетевшая кепка. Бомгю вскочил и надел ее, тут же спрятав под ней лицо. Субин легонько улыбнулся. — Пойдем, — сказал он, разворачиваясь. Их отношения кончились год назад. Бомгю чувствовал себя уязвимым. Он стоял, не решаясь сделать шаг в сторону: снова сбежать или пойти за Субином. Его мутило, горло сжимали спазмы, как при позывах к рвоте, которые он старался подавить. Он смотрел на свое отражение на блестящем лезвии ножа. Бомгю был не выносим сам себе. Мысль, гуляющая в его голове весь год, снова пробежала, покрывая гусиной кожей его спину. Он испуганно встрепенулся, поскорее сунул нож в карман и побежал, догоняя Субина. Нет! Больше нельзя быть одному. Высокая колючая трава обжигала кожу даже сквозь толстую ткань джинсов. Субин шел впереди, иногда поднимая взгляд на серые облака. — Наверное, сегодня будет дождь, — сказал он. Впереди стояло пыльное облако. Выйдя к свалке и пройдя мимо черной машины без дверей, откуда вылез синеволосый, они свернули куда-то вглубь. Дорожка была хорошо вытоптана и прочищена. Она вела к самодельному шатру, слепленному из палок, подранной палатки и каких-то цветных лоскутков, похожих на ткань цыганских пышных юбок. Они собрали его вместе прошлым летом. Рядом стояли бочки с водой, накрытые пленкой и, вероятно, служившие чем-то вроде ванны. Субин залез внутрь, проход был низким, и ему пришлось согнуться почти вдвое. Бомгю поселдовал за ним. Здесь было темно. Внутри слабо горели малиновые лампочки, питаемые огромными квадратными электрическими батареями, похожими на коробки. На земле лежал плетенный ковер с восточным рисунком и валялись подушки. На натянутых по всему шатру нитях висели аккуратно скрепленные фотографии. Это место служило для проявления фотографий. Субин подошел к одному из столов, стоявших там заваленными всякими контейнерами, жидкостями, фотоальбомами, сваленными в кучи, колбочками с проявителями, ванночками для фотографий. Бомгю рассматривал пленку, подсвеченную красным светом. Он любил фотографии Субина. Какие-то размытые силуэты корявых, сухих деревьев, их острые немощные ветви, как руки, тянулись, сплетались, терлись, шептались и молили о чем-то его. Он вслушивался в их шепот, вглядывался в каждую фотографию, и с нарастающей тревогой узнавал места, где был сам. Он остановился у картинки того заброшенного ночного туннеля, и Бомгю снова услышал капли, стекающие с грохотом с потолка. Он отдернулся. Субин наливал воду из пятилитровой банки в свою металлическую кружку. Отпив немного, он передал ее Бомгю, который спустился на подушку и теперь всматривался в блестящую поверхность воды, которая из-за освещения казалась красной, точно кровь. Бомгю сделал несколько глотков и почти почувствовал привкус железа. Субин долго возился за столом и подошел к веревке, прикрепляя новые фотографии сушиться. Он опустился перед Бомгю, который сидел, собрав под себя ноги, и снял с него кепку, резинка, державшая волосы в едином пучке, сползла в след за ней. Субин, поправлял, гладил, эти черные волосы, убирая их с чистого влажного лба, прятал пряди за острые маленькие ушки Бомгю. — Бомгю, почему ты ушел? Мм? — сказал Субин, аккуратно касаясь его щек и шеи, — Посмотри на меня. Бомгю заморгал и, колеблясь, поднял свой взгляд. Лицо Субина, подсвеченное красным цветом лампочек, переливалось, как рубин. — Опасно было уходить, ты же знаешь. Ты принимаешь таблетки? — продолжал он. Бомгю неясно промычал что-то, и Субин нагнулся к нему, убирая мешающиеся подушки. Бомгю сидел, потупив взгляд. — Не уходи больше, — сказал Субин, снова обнимая его и целуя в висок. Бомгю отвернулся и встретился взглядом со звездочкой, висевшей на его сумке. Сумка расстегивалась и из нее вылетали железки, все, которые он собрал, они терлись друг об друга, шипели, скрипели, недовольные, их металлический скрип был похож на собачий лай. Он улыбался им. Что-то щекотило его нервы. В воздухе весь собранный хлам переплетался, блестел, и складывался в фигуру огромного металлического дракона, который поднимал за собой облако пыли, и пыхтел ей. Бомгю начало трясти, ему было жарко, но на тело наплывала одна за другой морозная волна, покрывающая его тело мурашками. Ему стало очень страшно. Бомгю чувствовал, как дракон ползет рядом, тяжело и сбивчиво дыша. Он возвысился над ними, выглядывал своей огромной устрашающей пастью из-за Субина, который обеспокоенно что-то говорил Бомгю. Он не слушал и смотрел прямо в глаза этого металлического зверя, будто бросая ему вызов. Он несомненно мог убить его, спалить к черту этот, шатер и свалку. Бомгю стало смешно, что его судьба может решиться прямо сейчас, так легко, ему казалось, что его убьют прямо сейчас. Это щекотало нервы. Цветные стекляшки складывались в великолепный калейдоскоп над мордой зверя, кружились вокруг, порхали так легко, как бабочки. Его щеки раскраснелись. Бомгю крутился и стонал, не сводя глаз с дракона, его пыльное металлическое дыхание ложилось на его грудь, обжигая, заставляя беспомощно выгибаться еще сильнее. Субин схватил его, стал трясти, пытаясь вернуть в сознание. Но Бомгю вырвался из его рук. Его взгляд упал на сегодняшние фотографии, которые уже проявились. Рядом с испуганным лицом Бомгю сиял нож. И он, не думая, сунул руку в карман, обнажая перед собой лезвие. Субин повалил его, прижимая к полу, пытаясь вырвать нож. — Аааа, отвали! Я убью себя! Заколю! Спрашиваешь, почему я ушел? Как смеешь! Думаешь, я совсем с ума сошел? Я помню все… Это ты меня бросил! Ты! — кричал Бомгю и кусал чужие руки, оставляя на них белые следы и слюну. Они крутились в тесном шатре, ударяясь об столы. Лампочки тряслись. Коробки и фотоальбомы валились на пол. — Это ты бросил меня! Как все! — Бомгю со всей силы оттолкнул Субина. Банка с реактивом разбилась прямо у головы Субина, который сильно ударился об стол и сжался от боли. Бомгю выхватил нож, притянув его лезвие ладонью. На ней выступила струйка густой крови. Парень стал оборачиваться, пытаясь отыскать дракона. Но его не было. Бомгю свалился на четвереньки, продолжая озираться вокруг. — Где? Где? Неужели опять… — он схватился за голову, и стал тянуть себя за волосы, сдирать их, биться об пол. Он измазался в крови, льющейся по руке. Субин, поднялся, сжавшись, чтобы убавить боль от ушиба. Парень повалил Бомгю на пол, удерживая его, чтобы он не причинил себе вред, и откинул ногой нож. Он ворочился и кричал, пытался выползти из-под Субина, который удерживал его. — Где дракон? Он был тут! Я просто хотел нас защитить. Он почти убил нас! Пустиии…. меня! — Его уже нет, слышишь? Никого нет, кроме нас, и не будет. Все хорошо уже… Бомгю долго ворочился, пока не ослабел. Он повернулся к Субину. Безумный блеск его глаз сменился ужасом. — Ничего не понимаю. Как страшно. Все путается… — сказал Бомгю. Он уже спокойно лежал. Субин, намочил тряпку, чтобы вытереть застывшую кровь. Парень осторожно водил мягкой тканью по чужим щекам, он выглядел очень сосредоточенно. В его глазах не было ни капли презрения. Бомгю остановил его руку. — Извини, — в его растерянных глазах стояли слезы. Когда Субин отошел выжать тряпку, Бомгю уснул. Он накрыл его пледом, припрятанном в ящике, и погасил малиновые лампы. Выйдя из шатра, парень разрыдался. Весь вечер моросил мелкий тоскливый дождик. Утром Субин собрал все фотографии и снял нитки. Стянул тент, и сверху через сетку заглянули неуверенные солнечные лучи. Он прополоскал рот и достал из ящика сухари и консерву. Сел на смятую подушку рядом с Бомгю. Жирный кисловатый запах свинины и каши распространился по всему шатру и разбудил спящего. Протыкая мясо вилкой, Субин смотрел как из мяса вытекает жирный маслянистый сок. Бомгю потер глаза, поглядел рассеянно по сторонам, и, вспоминая вчерашнее, нервно расчесывал забинтованную руку. Стыд охватил его, он не подходил к Субину, и вместо этого пытался настроить радио, стоявшее рядом, но оно лишь непокорно шипело. Его живот заурчал, и Бомгю осторожно посмотрел в сторону Субина. Синеволосый наткнул кусок мяса вилкой и стал кормить Бомгю. Его губы заблестели от жирного сока.