24 часа

Часть первая Она - Леонид Петрович, я дипломированный повар, возьмите меня на работу; Вы же понимаете, тут больше нигде я работы не найду, а она мне очень нужна, очень. Я вот только что закончила кулинарный техникум... - Не знал, что, для того чтобы баланду варить, диплом нужен. Прости меня, Аня, не возьму тебя. Тебе всего-то двадцать годков, милашка, пышка, умненькая, что тебе тут, на зоне, делать...Денег дам, и езжай в город, в областной центр, уж там-то ты быстро себе работу найдешь. Я пытаюсь несмело что-то возразить, но Леонид Петрович, зам начальника по зоне, и по совместительству мой дядька родной, единственный мой родственник, стоит на своем упрямо и однозначно. - Аня, не возьму, нечего тебе тут среди урков делать. Это мое последнее слово. - Ну а если... - Хватит! Давай без этих "ну а если". Я твоей матери обещал, что близко тебя к зоне не подпущу. Ты девочка же еще, наивная, чистая...Ну были у тебя эти неудачные отношения с подонком, с понтом под зонтом; говорил я тебе, что он грязный... - Дядь Лень, ну хватит уже, правда. Самой его вспоминать тошно, хоть иди топись... - Ну-ка ты это брось! - Да ты что, дядь Лёнь, я давно уже все переболела, прошло всё, ну его. Вспоминаю как сон дурной и не более. Ты за меня не беспокойся, больше я в этот капкан не попаду, я теперь по глазам отличаю, кто охотник, кто дичь, а кто - наблюдатель. Я теперь наблюдатель... - Вот и славно. Деньги я тебе через пару дней дам, и уезжай, сразу. Поняла? - Да поняла я уже, поняла. Жаль, что ты меня не слышишь... - Мы договорили, Аня. Никакой готовки на зоне. Слушай, зима, стемнело, иди домой. Я послать провожатого с тобой не могу, некого, а у самого работы завались, отчётность финальную по году делать надо; ты как, одна-то дойдешь? - Да чего тут, будто раньше не ходила никогда, дойду. - Телефон держи наготове, я позвоню. - Я сама позвоню, как дойду, и подзаряжу его... - Что такое? Разряжен? Непорядок...Знал бы... - Да перестань, у меня с собой зарядки нет, а твоя к моему телефону не подходит. Дойду, всё со мной будет хорошо. Не дрейфь, Леонид Петрович, я не сахарная, не растаю. - Бойкая ты у меня девчина. Ладно, поцелуй дядьку и иди с Богом. И чтобы больше про работу здесь не заикалась. - Ну-ну, не грози мне, сам сказал, что я немаленькая уже. Поняла тебя. Пойду я, пока, а то умаялась, пока уговаривала тебя меня на работу принять. Одевшись, я выхожу со служебного входа на территорию колонии, и бодро шагаю по искрящемуся в свете фонарей снегу в сторону поселка, погруженная в свои мысли. Если дядя Лёня искренне полагает, что я так просто отступлю и сдамся, он глубоко заблуждается, потому что этого не будет. Я родилась в этих местах, я здесь выросла, тут мой дом, и отослать себя я не позволю; хочу здесь работать и сделаю для этого все возможное и невозможное. Я так глубоко погрузилась в свои мысли, что совершенно не заметила, как зашла в то место, где вокруг не было ни одного фонаря. Пройдя около ста метров, неожиданно я услышала скрип снега позади себя, слева, и справа, причем все произошло так быстро, я не смогла бы среагировать даже если бы баллончик был не в сумочке, а у меня в руке. Миг и мне на голову надели плотный мешок, сумочку сорвали с левого плеча, руки стянули чем-то за спиной и куда-то поволокли. Сначала я пыталась кричать, за что получила удар в затылок и отключилась тут же. Пришла в себя я в каком-то темном помещении, мешка на голове не было, как и руки были развязаны. Меня кинули в угол комнаты, явно имевшей две двери, обе закрытые на замок, что я обнаружила путем попытки открыть сначала одну, потом другую. Из-под одной веяло зимним холодом, она явно вела на улицу, а вот из-под второй пробивался свет. Я тут же решила, что так освещаются коридоры в наших административных зданиях, в том числе и в том, которое я покинула недавно. Когда глаза привыкли к относительной темноте, я разглядела кровать, стоящую в другом углу, стол, что-то вроде кухни. Стол разделял комнату на две части. И еще стояла прикроватная тумба. Осмотрев комнату еще раз, я прикрыла глаза и задумалась, что это может быть за место. И тут меня осенило: это же комната для свиданий, тут, у нас, на зоне. Это открытие не сулило мне ничего хорошего. Инстинкт самосохранения диктовал: сиди в углу, сожмись в комок и не двигайся, может, он тебя и не тронет. Плюс, всегда можно попробовать использовать козырь в рукаве - я же племянница зам начальника по зоне, местные, даже авторитеты, побоятся связываться с моим родственником. Но пока оставалось ждать, что же со мной будет, когда сюда пожалует тот, для кого я стану то ли призом, то ли добычей, то ли чем-то вроде временного утешения. Интересно только, почему для этой цели выбрали меня...Случайность это или... Но подумать дальше мне не дали. Сначала я услышала тяжелые шаги в коридоре, потом повернулся ключ, еще чьи-то шаги и чей-то низкий голос пробасил: - Запомни, у тебя сутки, ровно двадцать четыре часа. И ни минутой больше. Это прощальный подарок от Пахана. Чтобы к его приходу духа ночной бабочки тут не было, это твоя ответственность. Ты и так уже подвел Пахана, а он тебя вон как порадовать решил, выполнить твою последнюю волю. Смотри не болтай лишнего, попользуй бабу и гони ее взашей, понял? Тот, кому говорили, явно кивнул; он понял. - Вот и славно. Ну, приятного тебе времяпрепровождения, с тобой мы больше не увидимся, так что, прощай, Свистун, не поминай лихом. Я слышу, как говоривший уходит, а ключ в замке поворачивается второй раз только после того, как шаги говорившего стихли совсем. Дверь открывается, внутрь входит высокий мужчина, но в тусклом свете, льющемся из коридора, я не успеваю его рассмотреть, а через миг дверь снова закрывается, и наступает уже привычный моему взгляду полумрак. А потом резко зажигается лампа, висевшая под потолком, которую я не рассмотрела в темноте. Яркий, почти ослепивший меня свет, разливается по комнате, разгоняя тьму даже в самых потаенных уголках комнаты, открывая доступ его глазам к картине маслом: в одном углу сидит, скукожившись, ночная бабочка, суть присутствия которой в этом месте в том, чтобы порадовать этого мужчину, одарив его своими ласками. Но я знаю, что со стороны я совершенно не тяну на роль дорогой эскортницы, искушенной в искусстве дарить мужчинам удовольствие. Скорее, я полная ей противоположность. Маленькая, пухленькая, одета скромно и совершенно безо всякого вкуса или вызова, в стареньких башмаках. Дядя Лёня задаривал меня обувью, но я такое не ношу, хоть тресни, у меня очень чувствительные ступни, и то велико, то жмет, то натирает, и размер детский, фиг найдешь...вот и ношу свои любимые башмаки всю зиму. Сидя свернувшись калачиком, я чувствую на себе его взгляд. Проходит минута, две, три, он продолжает молча изучать меня, не приближаясь, не проявляя агрессии, и видимо, никак не может понять, почему девушка, которой заплатили уже за ее работу, так странно себя ведет (а я в это время думаю о том, что деньги на дорогую проститутку те трое хлопцев явно положили себе в карман, решив неплохо сэкономить, поймав случайную девицу, которая со страху их не выдаст, или они надеялись, что клиент мне не поверит, возьмет свое и прогонит восвояси). Наконец, мне становится настолько не по себе от этого молчания, что я приподнимаю голову и смотрю на мужчину, все еще не отошедшего от двери, через которую он вошел сюда. И если несколько минут назад меня слепил свет от неожиданно зажегшейся лампы, то теперь я слепну от открывшейся мне картины...Мне кажется, что за всю жизнь, нигде и никогда, я не видела мужчины красивее, чем тот, кто стоял сейчас передо мной. Высокий, крупный, рост под два метра, плечи мощные, крупный нос, большие руки, правильные черты лица, черные коротко постриженные волосы, большой открытый лоб; но более всего притягивали даже не чувственные губы на его божественно красивом лице, а темные глаза, смотрящие на меня сейчас с любопытством, интересом, но не похотливо, чего вполне можно было ожидать в предложенных обстоятельствах, а почти что ласково, с пониманием и даже сочувствием к ситуации, в которую я попала. С минуту мы молча рассматриваем друг друга и он первым нарушает тишину: - Я Свист, раньше был у нашего Пахана правая рука. А ты, похоже, вообще не в курсах, как попала сюда. Ребятки решили сэкономить, чего вполне следовало ожидать. Рассчитали, что я Пахану ничего не скажу...не захочу, или не успею... Мне хочется спросить, что он имеет в виду под этим "не успею", но я не могу, язык словно прирос к небу и я вся обратилась в слух...Если бы у бархата был голос, этот голос был бы его, Свиста. Я понимаю, что Свист, это кличка, а мне безумно хочется знать его имя, и я говорю, отрывая язык от нёба и буквально форсируя звукоизвлечение: - Я Аня...А как Вас зовут? Он делает паузу, и мне кажется, что он вот-вот откажется мне отвечать, но он будто вспоминает что-то и наконец говорит: - Я Славик... - Вячеслав, получается. Красивое имя... - Мама звала меня Славик...или... - Славушка? Он бледнеет, а я готова вырвать себе язык. Дура! Мы беседуем две минуты, а я уже успела нарушить границы и сделать ему больно. Я открываю рот, чтобы принести ему свои извинения, но не успеваю. Ему нужно мгновение, чтобы на широком шаге подойти вплотную ко мне, еще миг, чтобы присесть передо мной на корточки, протянуть вперед одну руку, упереться ею в стену чуть выше моего плеча, взглянуть в упор мне в глаза и тихо произнести, словно он гипнотизирует меня: - Меня уже почти двадцать лет никто так не называл, я и забыл, как это звучит, ласково... Тут уж мне бы промолчать, вообще ничего не делать, но это так легко, распластать одну ладонь на его щеке, подавшись чуть вперед и снова шепнуть ему прямо на ухо: - Славушка! Его губы в миллиметре от моих губ, его глаза без отрыва смотрят в мои глаза, я тону, и вдох застревает где-то на полпути, и мне кажется, что дышать - это лишнее...Но мгновение гаснет, словно закатные лучи Солнца, он резко встает на ноги и подает мне руку, я на автомате беру ее, он рывком ставит меня на ноги, достает из кармана ключ, вкладывает мне в руку, отпускает мою вторую, поворачивается ко мне спиной и говорит одно слово: - Уходи! - Я...тебе не нравлюсь? - обреченно спрашиваю, понимая ответ. Ну что я...воробушек супротив орла, я ему как пища на один укус, и не почувствует даже, а что до постели, так ему же должны были доставить профессионалку, а тут сентиментальная дура. - С чего ты взяла? Я слышу искреннее удивление в голосе-бархате. - Ты выгоняешь меня...значит, не понравилась. А ты не смотри, что во мне от горшка два вершка, я вообще-то страстная... Он оборачивается ко мне лицом, неожиданно, резко, буквально пожирая меня глазами. - Глупая ты! Мне обещали проститутку, которой должны были щедро заплатить за эти сутки. А притащили девочку-божий одуванчик, с зелеными глазами-изумрудами, с волосами, словно черный водопад, атласной кожей, которая пахнет васильками, и ангельским голоском она назвала меня Славушка...Меня, правую руку Пахана Звонаря, безжалостного хозяина этой зоны... - Звонаря? Корнея Звонарева? Я племянница начальника по зоне, я слышала про Звонаря, даже видела его пару раз; Леонид Петрович уважает этого человека, он тут не просто авторитет, он практически владеет тут всем, никто не смеет конфликтовать с ним, перечить ему, его заступничество тут - жизнь, конфликт с ним тут - смерть. - Ты...в курсе? В голосе Вячеслава я слышу шок. - В курсе. - Как? - Я собираюсь тут работать, поварихой в столовой при бараках. Меня еще не приняли на работу, но жизнь тут я изучила заранее, распорядок дня, ну и кто тут авторитет, кто в силе... - Понятно. Ты и поварихой? Тут? С ума сошла ты, что ли? На фига тебе тут работать? Сказать ему про дядю? Нет, пока не скажу. - Так в каком-то смысле это семейное...Моя мама тут поварихой была...давно. Она умерла десять лет назад. Конечно, она не хотела, чтобы я работать сюда шла, но я ей ничего не обещала... И отец мой тоже связан был с этим местом... - Срок мотал? Я киваю: - Да. Пока Славушке не нужно знать, что до его смерти мой отец тут начальником был. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как моего батю порешили местные урки, на заказ. Тогда и их взяли, прессанули, и через них вышли на заказчика. Его потом самого тут опустили и замочили...моего батю тут уважали, и даже любили. - За что сидел? - За убийство. Он был в местной ОПГ чистильщик... Я жестко импровизирую, но чувствую, что не могу пока правду сказать, иначе он меня прогонит, как пить дать прогонит, а я не хочу уходить...пускай лишь 24 часа рядом с ним проведу, а дальше будь что будет. Лишь бы сейчас тут быть, одним воздухом с ним дышать...А комплименты...он явно добрый...такой большой, добрый, тёплый, и до сих пор тоскует по матери и по ласке, которую она дарила ему... - Так твои родители умерли? - Да, оба, я в десять лет осталась одна. - В детдоме росла? В его голосе я слышу сочувствие. - Нет, меня дядя к себе забрал, мамин брат. - Он жив? - Да, но сейчас ему не до меня. - Плохо... - Нет, нормально! Правда, я привыкла жить одна, у меня в доме в поселке комнатка, осталась от матери, ее собственность. Я пока в техникуме училась, всегда на выходные домой приезжала. Теперь вот хочу насовсем остаться. - А дядя, что он об этом думает? - Он против, но я совершеннолетняя, он мне помешать не может! Он может, и мешает, но теперь он точно меня не остановит. Хотя... - Так тебя выпускают, да? Откинешься через сутки? Внезапно я замечаю, как теплый свет меркнет в его глазах, и лишь через целую минуту он находит в себе силы кивнуть мне: - Да. Это...ты...подарок от Пахана. - Я слышала, как кто-то из его шестерок тебя...инструктировал. - Ну да... - Ты случаем не голодный, а? - Есть маленько. - В таком случае садись, а я посмотрю, что тут есть у нас и как раз продемонстрирую тебе свои кулинарные способности, чтобы ты потом хорошую рекомендацию мне дал, понял? - Я понял. - Вот и умница. Садись, я осмотрюсь, и расскажу, чем мы с тобой ужинать, завтракать, потом обедать, и снова ужинать будем. - Аня... - Чего? Я уже осматриваю полки, изучаю, что тут имеется, нахожу переносную морозилку, а внутри мороженое мясо и пельмени...Ну нет, эти полуфабрикаты, своего Славушку этой фигней я кормить не стану. - Я вот что хотел сказать...ты особо не парься, ладно? Одного кушанья вполне достаточно будет. - Вот еще! - возражаю я, разбирая найденные овощи, и решив сделать рагу. - С чего это мы с тобой ограничимся лишь одним блюдом, когда тут вполне всего достаточно...О, тут у нас даже на фруктовый салат все есть, шарлотку испеку тебе, пирожки с мясом и с капустой... - Ты что, собираешься всю ночь готовить? - А ты меня будешь развлекать. Пока я тут вожусь с нашим ужином (вот он будет на скорую руку), расскажи-ка мне, бродяга, как ты дошел до жизни такой, что стал первым помощником самого Звонаря. - Да как, как...сложилось так, что мне было столько же, сколько тебе, десять, когда мама умерла... - А папка твой где в это время был? - Мама о нем не говорила. Никогда. Ей тогда всего шестнадцать годков было, а паренек...вряд ли был многим ее старше. В общем, думаю, что не знал он...Покрутили роман и расстались. Кто он, что, понятия не имею. Ну, было мне десять, деваться было некуда, меня в детдом сунули, разговор был короткий. А я года два терпел и сбежал. Прибился к каким-то беспризорным пацанам, еще год с ними был, научился виртуозно красть, легко и быстро линять, сдачи кому угодно дать...Надоело на их мурыжика работать, все ему отдавать, убежал от них. Год сам на себя работал, краденое в ломбард сдавал, ну и разок попался...Но и от ментов уйти удалось, вырвался и удрал. А потом понял, что и малолетке крыша нужна. У нас в этих местах тогда крупная ОПГ была, прибился к ним. Сначала так все было, по мелочи. Но я всегда был смекалистый, башковитый, исполнительный, да и обаянием Бог не обделил...Дослужился аж до казначея, к цифрам всегда лежала душа. А лет через десять, было мне тогда двадцать пять годков, всех замели, и главаря нашего, и всех участников, вплоть до шестерок. Ему вкатили ПЖ, кому так, по мелочи, я же всех сдать мог, помочь следствию. Мне даже шептали, что могут дать условный срок. Я отказался... - Почему? Я продолжаю делать яичницу с беконом, и с укропчиком, варю картошку, режу хлеб, одновременно поставила одни овощи вариться, другие помыла на салатик, мясо размораживается, тесто в замесе. - Так почему? - повторяю я свой вопрос, когда и через минуту не слышу ответа. - Понимал, что рано или поздно все равно буду зону топтать, а главарь был ко мне добр, я и решил ему посильную услугу оказать, своим молчанием. - Ну и чего это стоило тебе в итоге? - В итоге чего стоило? Прописали на зону на четверть века...было это десять лет назад. Яичница скворчит на сковородке, а в голове у меня звенит первый звоночек: если из двадцати-пяти десять лет прошло, что это, поселение? УДО? Такое вот раннее УДО? Как-то сказочно все это, у нас в РФ УДО при сроке в двадцать пять раньше чем через двадцать при образцовом поведении не дают, а тут всего десять лет? Пахан помог? С чего бы это? И я помню, что была какая-то скрытая угроза в прощании, произнесенном той шестеркой. - Единственно, мне дали право выбора зоны, я и попросился сюда. - Почему сюда? - Ну, свои родные места, и я слыхал про Звонаря...прибился к нему, стал его правой рукою, не раз ему услуги оказывал, вот и получил право попросить об ответной услуге...Не просто часик с женщиной провести, а сутки. - Маловато ты попросил после десяти лет верной службы. - Откуда ты знаешь, верной ли... - Знаю. Я поворачиваюсь к нему, мы встречаемся глазами. - Ужин готов, извольте помыть руки и прошу отведать вкусненького. И в итоге он съедает все, что я предложила, долго потом облизывается и повторяет довольно, сыто: - Это не то, что баланду хлебать, вкусно. В ресторанах столичных наверное так не кормят. Ты могла бы свой ресторан открыть, отбоя от посетителей бы не было. Жаль, что лаве пахана уплыло в глубокие кармашки его шестерок, тебе бы эти деньги пригодились куда больше, чем этим ворам. - Так ты можешь сказать обо всем пахану; я слышала, он потом сюда заявиться собирается. Узнает правду о беспределе своих пешек, быстро из них эти деньги вытрясет. Не то, чтобы мне было нужно, я никуда не собираюсь, буду местным еду готовить, они тоже люди. А ты...какие у тебя планы на свободу? - На что? Он следит за моими руками, раскатывающими тесто на пирожки. - На свободу. - А...так, никаких пока... - А что за услугу ты пахану оказал? - Так я, это...жизнь ему спас. - Хорошо. Жизнь спас, это хорошо. И он тебе за это свободу? Это правильно. Я только одного не пойму: если тебя выпускают, и тебе Звонарь так благодарность выразил, вот это все, выходит, зачем? Зачем тебе на сутки проститутка, когда ты скоро любую и бесплатно получить сможешь? - Так это же как...как последнее желание... - Какое последнее желание? - Ну...на зоне. Потом на воле все будет, ты права, но это уже другое... Сумочку мою, смотрю, те трое тут же кинули, вон валяется в углу. Я вытираю руки салфеткой, от муки, иду поднимаю сумку. Телефона там конечно нет, я нахожу бумажку и ручку, и записываю свой номер телефона, и протягиваю бумажку ему. - Это мой номер сотового, выйдешь, устроишься, позвони... Я буду рада. Он протягивает руку, берет бумажку, смотрит на номер с какой-то нескрываемой явной тоской, и прячет бумажку в карман брюк. - Спасибо...жаль, оттуда, где устроюсь, позвонить не смогу точно... - Славушка... Он вздрагивает, как от удара. - Что? - Почему оттуда позвонить не сможешь? Что, там мобильных сетей нет? Заграницу его отсылают, что ли? - Сети-то есть...просто пахан запретил давать кому либо знать...после...освобождения. Что-то здесь не так, я чувствую; чую подвох, я же дочь человека, двадцать пять лет бывшего следаком. И интуиция шепчет, что мне врут, и сердце что-то вообще не на месте, и страшно мне. Подойти, взять его ладонь в свою, сжать ее легонько, побудить посмотреть на меня. - Скажи, почему мне кажется, что я что-то не так поняла? Почему ты слово "освобождение" произносишь сквозь зубы? Что тут не так? - Да нет, всё так, всё в порядке. Секунда тишины, и он добавляет: - Просто я же не знал...что встречу тебя, что моя...свобода, не наступившая еще пока, так мне опостылеет, стоит мне увидеть девушку, которую мне кинули, как ужин в логово льва...Ты такая милая, нежная, теплая, от тебя веет ласкою, и прижаться бы...да нельзя. - Как так нельзя? Я хоть и не ночная бабочка, так может то и к лучшему. Я от души...не откажу тебе. - А вот это, милая, не важно. Я сам ничего такого не допущу и не позволю себе начать руки распускать, на что-то претендовать; ты вон готовишь разное, все двадцать-четыре часа планируешь кормить меня... Он бросил исподтишка один взгляд на настенные часы...Они показывали четыре часа утра. Из отведенных суток прошло уже четыре часа. И этот взгляд не укрылся от меня. Прижав ладошку к его щеке, я спросила: - Что такое? - Ничего...посмотрел на время. - Ну да, четыре утра...я пока готовлю, ты можешь полежать, отдохнуть, поспать... - Нет, - мгновенно и как-то резковато ответил мне мой Славушка (как быстро мысленно я стала называть его своим), - спать я не хочу...Сутки и так немного, а потом я...высплюсь. И на кратчайший миг в его взгляде мелькает...страх. Эта загадка начинает сильно меня беспокоить...Но пока мой разум отказывается всерьез анализировать возникшую ситуацию, а готовка меня успокаивала всегда, и пока я готовлю нам завтрак, обед и ужин, я рассказываю ему о том времени в своей жизни, когда я жила в общежитии, училась в техникуме, и мечтала вернуться сюда насовсем. - Все-таки странный выбор "лучшего места на Земле", - с улыбкой отметил Славушка, когда я засовывала в духовку противень с пирожками с мясом вперемешку с пирожками с картошкой, а на часах было уже семь утра. - Ну, каждому свое...тут души моей матери и отца, тут я чувствую себя уместно, в своей тарелке, спокойно... - До сих пор? И после того, как тебя схватили, похитили, кинули сюда? - Да. Я вот думаю, что это судьба. Что так было предначертано. Ты же об этом не жалеешь? Он отрицательно покачал головой. - Ну вот, и я не жалею. Меня же пока не взяли сюда работать, а потом ты уедешь...И мы бы не встретились, а так вот встретились; и кто еще готовил бы тебе так, чтобы ты и в лучших ресторанах Гаваны вспоминал мою стряпню?... - Я буду вспоминать твою стряпню там, куда попаду...где бы это ни было. - Ну, рестораны там точно будут, - с улыбкой говорю я, и приглашаю его завтракать. Между трапезами, пока я продолжаю готовить обед, он развлекает меня разными лагерными байками, некоторые из которых страшные, а некоторые смешные. Я знаю, что, будь тут окна, и мы бы следили за восходом Солнца, за тем, как оживает все вокруг, как просыпаются и начинают щебетать птицы; но окон тут нет, и лишь мое воображение воспроизводит этот радостный щебет, а одновременно я смотрю на то, как завтракает...мой муж. Этот мужчина заблуждается, если думает, что я так просто сдамся. Ведь это Господь однажды, создавая меня, нарек именно его моим, а от своего я не отказывалась никогда, будь то мой дом, мое призвание, моя работа, или мой муж! Кто-то скажет, что я сошла с ума, но я вот уже десять часов рядом с ним, и каждый миг словно дар Вселенной, словно маленькая вечность. Потом мы жуем горячие пирожки, запиваем их чаем, я сижу к нему близко-близко, и слушаю его, ловя каждое слово, произнесенное его голосом-бархатом. Я бы слушала его бесконечно, и я счастлива, что бесконечность только началась. На часах около полудня, когда я вижу, что у него слипаются глаза, оставляю готовку и предлагаю хоть час поспать. Тогда он впервые позволяет мне себя обнять. Мы забираемся вдвоем под толстое пуховое одеяло, я кладу ему голову на грудь, он лежит на спине, а я по сути у него под боком, и, стоит ему коснуться головой подушки и закрыть глаза, я слышу тут же тихое сладкое посапывание и сама закрываю глаза. Мне снятся небеса, а у меня на плече сидит сокол и я знаю, что он вот-вот улетит в эти самые голубые небеса...но почему-то мне от этой мысли становится страшно...кто-то хочет выстрелить в сокола как только он взмоет в высь...а я не могу, не имею права это допустить. Проснувшись, я на автомате бросаю взгляд на настенные часы. Было двенадцать, когда мы легли, а сейчас уже...полпятого вечера. Я спала четыре с половиной часа, а мой милый, любимый мальчик все еще сладко спит, и будить его кажется кощунством. Почти бесшумно выбравшись из-под одеяла, я принимаюсь за наш обед, и еще через час он готов вместе с ужином. Но мой друг еще спит, а я знаю, как мало им на зоне доводится отдыхать, и то, отдыхом это можно назвать с натяжкой, на койке в бараке, так что будить его я не стану. Но проходит еще полчаса и в полудреме он начинает водить рукой по постели, явно не понимая, куда я делась. Я сажусь на кровати рядом с ним, беру его ладонь в две свои и целую, ласково, тыльную ⁷сторону его ладошки. Теплые карие глаза мгновенно открываются и смотрят на меня нежно, ласково. Потом он кидает короткий взгляд на настенные часы, и... - Как? Всего шесть часов...осталось... - Славушка, солнышко, это от этих двадцати-четырех часов, а после них вся жизнь... Он снова отводит глаза, но еле заметно кивает. Я глажу его по волосам, шелковистым, и глазами я целую его лицо. - Поцелуй меня, - неожиданно просит он и я целую. У меня в голове словно засияло Солнце. Мне кажется, что я вообще до этого нецелованая была. Его язык проникает между моих страждуще разомкнутых губ и встречается с моим, а я мысленно шепчу ему, "Славушка, я тебя люблю!" Он кладет ладонь мне на шею, потом его пальцы проникают в мои волосы и смыкаются там намертво; он тянет меня к себе, и мы начинаем лихорадочно раздевать друг друга, я лишь вспоминаю, все ли у меня выключено, и после этого забываю обо всем, кроме...Кроме его рук, губ, глаз, влажного разгоряченного желанием ощутить мою ласку его тела, и внезапно ставших мокрыми от пота и так соблазнительно пахнущих волос. Я глажу его по плечам, по спине, по ногам, касаясь его попочки, живота, бедер; он вылизывает мне ухо, покусывая мочку, а я целую его в шею, и уже просто больше не могу сдерживаться и терпеть, ощутив как его губы смыкаются на моем соске. - Ты моя сладкая! - шепчет он мне, а я в ответ шепчу ему: - Скорее, иди ко мне! И стоит нам стать единым целым, как я думаю - нет, это все глупости, когда говорят, что мужчина овладевает женщиной, берет её; любящий мужчина отдается своей женщине без остатка, и его тело, душа, сердце и разум, все принадлежит ей. И я понимаю, что меня раньше не только никогда по-настоящему не целовали, меня никогда по-настоящему не любили, не отдавались мне, не вверяли мне себя без остатка. Мы двигаемся как единое целое, зацеловывая друг друга, он тихо стонет от нежности и вожделения, отдаваясь мне, растворяясь во мне, становясь продолжением меня, частью целого, без которого нет меня. Я цепляюсь за него как за соломинку, и почему-то из груди рвется отчаянный крик. Мне страшно, теперь уже совершенно реалистично я ощущаю приближение какой-то беды, неизбежной, и от того невыносимо пугающей. Отчаянно прижимая его к себе, я шепчу ему и клянусь: - Я никому тебя не отдам! Мы лежим обнаженные друг на друге, и внезапно он говорит: - Вставай, одевайся и уходи. Не оборачивайся, и ни о чем не беспокойся. Спасибо тебе большое за эти сутки полной жизни, все у тебя будет хорошо. Ты молодая, ты забудешь... И тут в смертельной панике я хватаю его за плечи: - Что ты такое говоришь? Что это значит? Я не хочу уходить! Ты должен мне объяснить! - Объяснить тебе что? - Почему ты прощаешься со мной? Что все это значит? - Последний ужин...в камере смертника, вот что. - НЕТ! НЕТ НЕТ НЕТ!!! КАКОГО СМЕРТНИКА? ПОЧЕМУ??? Я чувствую, что рыдаю, а он хватает меня за руки и шепчет: - Знал же, что не нужно было это делать. А я трясу его за плечи и уже кричу: - Да почему, почему, почему??? И тогда он рассказывает мне все. - Я десять лет тут, на зоне, был правой рукой пахана и всегда прикрывал его. Недавно он допустил ошибку...узнай кто об этом, и он утратил бы свой авторитет. А, утрать он авторитет, он потерял бы и жизнь свою тоже. Чтобы спасти его, я взял всю вину на себя. Теперь, чтобы сохранить авторитет, ему нужно только...казнить меня. Я тихо вою, а Славушка продолжает говорить. - Но знаешь, что такое последнее желание приговоренного к смерти? У меня мало что было в жизни, о чем перед смертью стоит вспомнить, вот я и попросил сутки с жрицей любви... Мне несказанно повезло, и вместо жрицы в моих объятьях ты... Но теперь тебе пора уходить. Скоро он придет, чтобы меня убить... - Как убить...Как убить? Как он может тебя убить? Я начинаю исступленно его целовать. - Как убить? Чтобы померкли эти родные глаза? И похолодели губы? И не билось сердце? Я прижимаюсь ухом к его груди и слушаю этот звук, тук-тук-тук... - Как убить? Чтобы остыла кровь? И все мысли, чувства, желания, все это ушло куда-то...из человека? Как убить? Чтобы не было тебя? Как тебя не может быть? КАК ТЕБЯ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ? Мой крик переходит в вой и обратно в крик. - Давай сбежим! У меня есть деньги! Я спрячу тебя так, что никто не найдет. У тебя же есть ключ от той двери. Ты же не обязан за него умирать, ты не должен позволить ему себя убить! Я спасу тебя, любимый, бежим! - Аня, Анечка, Аннушка, я не могу. - Почему? Почему, любимый мой? Разве ты не хочешь жить? - Хочу! Теперь вот хочу! Увидев тебя, захотел...Но я ничего не могу изменить, прости меня, любимая...моя, моя, моя... Он целует мне руки, чуть не плача, а я не понимаю, хоть режь. - Почему ты должен за него умирать? Он же вообще этого не стоит! Как можно было такую жертву принять? - Пахану от правой руки можно. - А ты? Зачем это делаешь ТЫ? Ответь мне, расскажи, умоляю! Иначе, если это просто долг перед паханом, ну его к чертям собачьим, слышишь? - Анечка, я правда не могу! - Почему? - спрашиваю шепотом, глядя в родные карие глаза. - Он мой батя, - тихо отвечает Славушка. - Мамке было шестнадцать, бате двадцать...Короткий роман...Только эта фотокарточка осталась. Он достал из за пазухи чёрно-белую фотографию юной пары. В молодом человеке я легко узнала Звонаря. А что до девушки, Славушка был ее копия. - Только у нее глаза серые, а у меня карие, в отца. - И...он так и не догадался...за десять лет? - За двадцать... - Тот главарь ОПГ...и был Звонарь? Слезы безостановочно текут по моим щекам. - Да. Я просто всегда хотел найти родного отца. Мама перед смертью отдала мне фотографию и назвала мне его имя... Он тогда молоденький был воришка...Расставшись с мамой, уже беременной, совершил с подельниками крупную кражу, попался, тогда и случилась его первая серьезная ходка, отсидел шесть лет, и вышел, уже авторитетным вором, с репутацией, сколотил свою ОПГ и кошмарил область так, что будьте нате. А мне всё снилось, что я рядом с батей родным...вот и прибился к ним. Выслуживался как мог, чтобы сблизиться. - А он что, даже не догадывался, кто ты ему? - Ни сном ни духом, и я не собирался ему говорить. У авторитетных воров семьи не может быть, и он ни о чем не подозревал. Я же и сюда вписался, чтоб к нему ближе быть; стал его правой рукою и десять лет его защищал, во все за него впрягался. Вот и пришло время точку ставить. - ТЫ НЕ ДОЛЖЕН ЗА НЕГО УМИРАТЬ! - Да пойми ты, Ань, он вор авторитетный, хозяин зоны, и по-своему он справедливый, правильный, он с руководством ладит, все у него уже на мази, а новый хозяин...кто его знает, каким он будет. Зону защищать надо, иначе порядка не будет. А порядок должен быть, понимаешь? Звонарь то самое меньшее зло из всех возможных, и, к тому же, он мой батя...Я всю жизнь жаждал его одобрения...Я не рассчитывал заработать его любовь. Думаю, он только мамку мою любил...чуть-чуть, но вольную волю он любит гораздо больше. И власть свою тоже любит, и авторитетом дорожит, и жизнью. - А как же твоя, ТВОЯ ЖИЗНЬ? Разве чья-то жизнь дороже другой жизни? Разве его жизнь дороже твоей? Так не должно быть... Нельзя!!! - Аня, Анечка, милая, любимая, родная, пускай всё закончится так, пускай, слышишь? Ну что теперь...Я люблю его и не могу предать. - А меня? Разве ты не любишь меня? - Люблю! - Я могу стать твоей семьей, безусловно любя тебя, Славушка! И рожать тебе детей, а у наших детей будут свои дети, и так далее, и жизнь будет продолжаться. Я жизнь, он - смерть. Нельзя супротив жизни выбирать смерть! Нельзя, слышишь? - Но как я смогу жить, если позволю ему умереть? Позволю умереть родному отцу? - Мы защитим твоего отца! - Как? - Мой дядя защитит твоего отца! - Как он сможет? - Его зовут Коршунов Леонид Петрович, он... - Зам начальника по зоне... Господи... - Прости, что сразу не сказала тебе, боялась, что прогонишь меня. А так...это судьба! Ты и я - судьба! Слышишь? - Подожди. Я слышал...что муж сестры Коршунова, твой батя, был тут главным, начальником, его убили, заказали... - Да. Это было еще до вашей со Звонарем посадки. - Девочка ты моя ненаглядная... душа моя... - Свет мой... - Анна, УХОДИ! - ГОНИ, ГОНИ, ГОНИ! Я всё равно от тебя не уйду, всё равно одного тебя с ним не оставлю! Я дышать без тебя не могу, сдохну так или иначе, если ты умрёшь. Я не могу без тебя, я не хочу без тебя жить. Или он не посмеет выстрелить в обоих, или ему придется убить двоих вместо одного. Так что только с тобой, на земле или на небесах. Он смотрит мне в глаза. - Я бы хотел, чтобы ты ушла...но я умру вернее не от выстрела...а если расстанусь теперь с тобой. Не уходи, ангел! Он же не посмеет стрелять в племянницу Коршунова... Не уходи, Аня! И я лишь крепче прижимаю его к себе. Любовь моя, любимый мой, родной мой Славушка! А стрелки часов тикают неумолимо. И одна мысль не покидает меня. Заглянув снова в родные карие глаза, я спрашиваю его, любит ли он действительно своего отца. - Люблю, поэтому и считаю правильным отдать свою жизнь за него... - Славушка, любимый, ты же умный, а главного не понимаешь: ты не только себе смертный приговор подписал, но и ему тоже! - Как так? - Да очень просто, родной: ты думаешь, Звонарь переживет это, когда узнает, что убил родного единственного сына? - Он не узнает... - Узнает, и это неизбежно произойдет. - Почему? Как? - Ты правда не понимаешь, как? Господи, да после казни тебя обыщут, все отдадут ему, что найдут, в том числе и фотокарточку. Увидев на ней себя с твоей мамой, прочтя на обороте "любимому сыночку Славочке от его мамочки", и сопоставив дату на фотографии со своим возрастом, с твоим и с тем, как ты был рядом последние двадцать лет, он все поймёт, и вот тогда он или удавится, или застрелится, но пережить это он не сможет точно; неужели же ты хочешь сделать из него сыноубийцу? - Нет...не хочу, но и отцеубийцей даже косвенно становиться не хочу. - Славушка, послушай: если Звонарь скажет своим людям, что не тронет тебя потому, что ты его сын родной, он не то, что авторитета не утратит, наоборот, в глазах своих людей он станет еще более уважаемым паханом, и никто не посмеет требовать от него, чтобы он казнил своего ребенка. Ты должен сказать ему правду, неужели же ты искренне полагаешь, что он не заслужил узнать её? - Я не сказал ему ничего с самого начала и ни разу за двадцать лет, но скажу сейчас, чтобы шкуру свою спасти? - Не шкуру, а свою жизнь! - Не могу. - Хорошо, ладно, свою не можешь правдой спасти, так хоть мою спаси...и своего будущего ребенка! Я кладу его руку на свой живот. - Ему ты точно должен больше, чем своему отцу, ибо ты сам отец ему, и коли ты не спасешь его, некому будет спасти. Ради нас, ради твоей семьи, не делай из Звонаря сыноубийцу, не губи его бессмертную душу, не толкай его на самоубийство! - Слушаю тебя и понимаю, что всё логично, что есть в твоих словах истина, но я всю жизнь жил иначе, сначала любленный, но недолго, потом рос как трава, учился воровать и выживать, потом нашел отца, и старался во всем ему соответствовать...Только больше всего на свете я хотел, чтобы он любил меня. Но он так и не полюбил, так я и не стал для него важным и нужным, и он легко принял мою добровольную жертву, легко согласился пустить меня вместо себя в расход, и этим показал мне, чего я стою, указал мне мое место. Ничего я, Анечка, не стою, не больше, чем выполнить одно желание, подарить мне платный секс, чтобы каждый миг с тобой я помнил одно: перед смертью не надышишься... Я тихо, беззвучно рыдаю, уткнувшись лицом в его грудь. - Перед смертью не надышишься, а я так хотел, жаждал его любви. Жаждал того, что никак не мог получить. Потому что это невозможно заслужить. Или батя любит, или нет. Не думаю, что он способен любить, но я от этого люблю его не меньше... А времени остается все меньше и меньше. На часах без трех минут полночь, сутки почти прошли, наши неповторимые и безвозвратные двадцать четыре часа. Как же хочется отмотать стрелку часов назад и все сначала начать, а потом снова, и снова, и снова, словно это бесконечный день сурка, как в том фильме...этот день я бы проживала бесконечно, радуясь тому, что следующий не наступит никогда. Осталась одна минута, и я благодарна Славушке за то, что не клялась я ему молчать как рыба о том, кто ему Звонарь; он не подумал обязать меня молчать, а я сама и не думала ему в этом клясться. В коридоре слышны тяжелые шаги. Мы сидим вдвоем в моем углу, он спиной к стене, я лицом к нему, пытаясь по мере возможности заслонить его собой. Обнимаю его так крепко, чтобы никакая сила человеческая не могла оторвать меня от него или сделать так, чтобы он сам отрывал меня от себя. Даже если ему будут угрожать моей жизнью, он не разожмет моих объятий, все равно мне без него не жить. Шаги приближаются, я слышу, как ключ неумолимо поворачивается в замке, и внутри меня рождается дикий, первобытный вой. Враг медленно, не торопясь, открывает дверь, так же медленно переступает через порог и я вижу в его правой руке взведенный дулом параллельно земле револьвер. Не сомневаюсь, что он уже снят с предохранителя и заряжен боевыми патронами (Звонарю и в голову бы не пришло инсценировать казнь; зачем, ведь ему плевать на этот расходный материал...так думает он сейчас, а вот так ли это на самом деле, мы очень скоро и узнаем). Дверь по инерции закрывается, а пахан видит нас на полу, оценивает ситуацию и целится аккурат в голову моего Славушки. Я тут же помещаю свою голову на его пути. - А ну, шлюшка, уйди! - громко говорит Звонарь, и тут же слышит злое шипение в ответ: - Подбирай слова! Она не шлюшка! Сначала пахан явно не собирается полемизировать, но потом все-таки реагирует на это. - Ладно, как скажешь, не шлюшка, эскортница. - И тут ты ошибся, она просто женщина. Вернее, не просто женщина, а моя любимая женщина! - Откуда тут взялась твоя любимая женщина? - язвительно спрашивает его Звонарь, но на вопрос его отвечаю я: - Твои шестерки покумекали и твои деньги на шлюху присвоили, а чтобы выполнить поручение, схватили первую увиденную ими девушку, меня, связали, мешок на голову надели, и притащили сюда. Так они стали исполнителями Божьей воли, орудием Его промысла. - Чего? - Того! Так что не вздумай больше целиться в моего Славушку, а уж тем более стрелять, хоть бы и в его сторону. Надеюсь, это ясно? - Как Божий день. Только с чего я должен считаться с твоей-то волей, шпингалет? - С того, что я Анна Воронова. - Мне это имя ничего не говорит. - А Николай Воронов говорит? Звонарь на секунду замирает, а отмерев, потрясенно восклицает: - Анна Ворона значит племянница Коршунова Леонида Петровича, зам начальника по зоне, моего кореша? Я киваю. - Да я ж их удавлю... - Погоди их давить, Звонарь. Они денежку присвоили, но решили мою судьбу, и его, Славушки, и твою. Тебе не нужно убивать служившего тебе верой и правдой двадцать лет, безгранично преданного тебе человека. Мой дядя сможет защитить тебя, защитить твой авторитет, поддержать твою репутацию, исправить ошибку, за одно показать тебя милосердным, а милосердие выше справедливости. Тебя не сочтут слабым, а лишь поймут, что ты ценишь верность превыше всего! - Любопытный ход и сильный. Не думал я, что в мою правую руку можно вот так вот взять, да и влюбиться. - А я не влюблена в него, я люблю его, так что погубишь ты его только через мой труп. - Заманчивое предложение! Он наводит дуло на меня, и тут же мой Славушка оказывается на ногах, возвышаясь над более низкорослым, пожилым, полноватым, седеющим и лысеющим мужчиной; но, чёрт возьми, как они похожи! Я же вишу на нем, словно мешок с картошкой, намертво сцепив руки на его шее, и обняв его ногами. Одной рукой он держит меня под попу, а другой прикрывает мой затылок. - Перестань целиться в нее, понял? Иначе я сам тебя убью. - Крысиный бунт! Ну да ладно; пара пуль в ноги, контрольная в голову, и штырёк тебе не поможет... - Вот уж не думала, что ты, пахан, склонен к суициду, - в отчаяние выдаю я, понимая, что более никаких вариантов у меня нет. Я честно сыграла пару своих личных козырных карт, одну, "дядя, зам начальника по зоне" и другую, "мой папа был тут главным" первыми, и теперь у меня лишь один козырь в рукаве. - К какому еще суициду? Совсем ты спятила от любви, Анна? - По-русски это значит самоубийство! Сам себя убить хочешь. А ты не сможешь поступить иначе, коли убьешь родного сына! Карие глаза смотрят в такие же карие, только одни привыкли смотреть на мир с расчётом, а другие все еще теплые не смотря ни на что. - Чем докажешь, - побелевшими губами спрашивает Звонарь, - во-первых, что у меня сын есть, а во-вторых, что этот мой? - Ну, судя по тому, что ты весь белый стал, как стенка после побелки, что-то родное усмотрел уже, так? Не отвечай, это вопрос риторический. А вот чем докажу, на этот я отвечу: вот этим. У меня в руке фотокарточка (я знаю, что воровать нехорошо, но гораздо лучше, чем смотреть, как погибает любимый человек, который любит своего никогда не любившего его самого отца), та самая, которую показал мне Слава. - Сюда смотри, но ближе не подходи и руками не трогай! Не твое это, это всё, что у моего суженого от мамы осталось после ее смерти, а тебе можно только глазами трогать, руками нельзя! Ну что, себя то узнал на ней, рядом с Пелагеей Свист? Девушкой твоей была она, когда ей шестнадцать, а тебе двадцать лет было. Она на этой фотографии уже беременна, но узнала о том она после того, как ты исчез. Не знала, что посадили тебя, не знала, куда письма тебе писать, как про ребенка тебе сообщить, только имя да фамилию и знала. Сыну она свою дала, девичью, Свист, и замужем не была, у нее в жизни потом только один мужчина был, сын, Вячеслав. Ему только исполнилось десять, когда Пелагея умерла. Сдали в детдом, он сбежал, чтобы жить, воровал, весь в отца, не находишь? А потом тебя нашел и твою ОПГ новомодную. Так любви отцовской жаждал, что и стал твоим слугой на двадцать лет. Жизнь бы за тебя отдал, кабы меня вот так не встретил. Сгинул бы в расцвете лет, и ради кого! Ради морального урода, который даже не любил его никогда, не разумел, что сын родной рядом, и плечо подставит, и спину, и головой своей ради тебя рискнуть был готов! А ты ж его жертву принял, безропотно, приперся сюда с заряженным пистолетом, в родного своего единственного сына собрался стрелять, сердце его остановить...УБИЙЦА! Я смотрю пахану в глаза и вижу, как на моих глазах он словно из человека превращается в воспоминание, становится прозрачный, ветерок подует, и нет его. - Дай рассмотреть поближе...клянусь руками не трогать... Но мне же никак даже на шаг не отойти от любимого мужчины. - Надо поближе, подойди поближе. Два шага на негнущихся ногах и он почти касается карточки носом. - Пелагея...моя и я... Перевел взгляд с нее на моего мужчину и присмотрелся. - Пелагея...словно копия твоя сыночек, только глаза мои, а характер...весь в мать, боец...и любящий...как мать. Сыночек, Славка, прости! Мгновение и...прижались лицами друг к дружке, а я пистолет то от греха подальше из ослабшей руки вынула, и в тумбу прикроватную кинула, закрыла ящик, и спиной к нему встала. Смотрю, как отец и сын друг друга обняли, и ком в горле встал, влажный, ни вздохнуть, ни сглотнуть, и слезы из глаз градом катятся. Неужели он и правда думал, что я допущу, чтоб свершилось непотребство, сыноубийство... - Аня, Анечка, спасибо тебе! Голос не любимого, а будущего свёкра. - Знаешь, как всё разрулить? - спрашиваю его. - Знаю. - А нам со Славушкой еще сутки дашь? Перед свадьбой? - Дам. - А дядю моего уговоришь меня поварихой взять? Мне нужно рядом с мужем быть. - Уговорю, Анечка, уговорю, согласится как миленький! Ты только сынка моего хорошего не бросай! - Небо на землю раньше рухнет, или рак на горе свиснет, или уссурийский тигр завоет, чем я своего мужчину брошу! Понял? - Понял. Ладно, вы тут милуйтесь, а я за сутки всё порешаю, как в законе у воров на зоне водится, и всё...Ты только скажи, ты ведь молодая девочка, как ты еще пятнадцать лет вот так...с заключенным кантоваться будешь? - Пугаешь? - Спрашиваю, не пугаю. Тебя испугаешь, как же! Проще медведя мышью напугать, чем тебя вот всем этим. - Ну а раз понимаешь, то к чему вопросы? Я твоего сына не кину, рядом с ним буду, а что на зоне, так для того и поварихой тут стану, подкормлю любимого, приласкаю, свидание получу внеурочное, поселение для него пораньше выбью, дом есть, будем у меня жить, мне только он нужен, а от него кроме любви его мне не нужно ничего. Славка, любишь? - Люблю! Карие глаза смотрят на меня так, будто он снова и снова отдается мне без остатка, и я шепчу бате его: - Ради всего святого, уходи, пахан, уходи! Оружие не верну сейчас, без него уходи. Звонарь с колен на ноги легко, не касаясь руками пола, поднялся, потрепал сына по плечу, сказал ему: - Неправда все это, неправда, люблю тебя и всегда любил, просто не понимал, не видел, не ведал, но теперь страшно от мысли, что я на курок надавить мог...Сам бы как увидел вот это (и указал на фотографию) сразу сдох...пулю в висок, и плевать на всё...А ты говорить мне не хотел...сынок...Сыночек мой родной, защитник и заступник, вел меня по жизни, оберегал, как слепого котенка...Я бы слишком поздно все понял, когда исправить ничего было бы нельзя... Спасибо тебе, Анна, спасибо, что не позволила дойти до смертного греха...Ухожу я...Мы с тобой еще поговорим, сына. - Много раз, папа... Никогда еще пахан Звонарь не чувствовал себя таким слабым и разбитым, и таким сильным и счастливым одновременно. - Пока, дети мои, сын и дочь. - Будешь моего Славу беречь, внуков тебе нарожаю целую армию! - Беречь буду, слово даю... - Хорошо, спасибо! А теперь двигай отсюда задом! И так целый час отъел... - Нет! Я предупрежу, до часа ночи следующего дня никто вас не потревожит. Сам в час ночи вернусь. - Спасибо. Ты только дяде моему передай, что жива я, а то ведь он ненароком спецназ к поискам меня подключит...А нам шумиха не нужна, верно я говорю, батя? - Верно говоришь, доча, верно! - Ну вот и славно. Иди. - Уже ушел, хорошей вам ночи...и дня. Дверь за паханом закрылась, а я снова дышать начала.