24 часа

Часть Вторая Он Я смотрю на любимую женщину, которую, я это точно знаю, я всю жизнь любил, мне снилось это лицо с изумрудными глазами, смотрящими на меня с такой нежностью, которую нельзя описать словами, и чувствую, как пол и потолок меняются местами...Еще недавно, чуть более суток назад, я был приговоренный к казни...смертник, который не понимал, зачем ему все еще дышится, а теперь у меня есть батя, который любит меня так сильно, что он сейчас готов рискнуть всем ради меня...и моя женщина, которая была готова умереть, если придется, рядом со мной, и которая хочет детей от меня, и ее не пугает ни мое прошлое, ни мой срок, ни тот факт, что я сын вора, криминального авторитета, который пожизненно прописался здесь...И это место больше не кажется мне лишь продолжением зоны...скорее Раем на земле. Аня тянет ко мне руки, а сил подняться на ноги у меня все еще нет, и я быстро на четвереньках иду к ней, как ребенком я шел к маме, когда она звала меня, чтобы приласкать, обнять, поцеловать. Анины руки ложатся мне на плечи, я обхватываю руками ее ноги, и прижимаюсь лицом к ее животу. Там сокрыто таинство рождения новой жизни. Господи, кто бы знал, что есть на земле женщина, которая захотела бы от меня детей...а вот же сбылось, вот она, моя реальная горячая, любящая, живая, настоящая, не иллюзия, не мираж...Анечка. Приподняв на ней маечку, я жмусь губами к ее пупку, тонкие волоски щекочут губы, и только от этого все внутри начинает гореть тем огнем, который в тайге дарит путнику надежду. - Я люблю тебя, Анечка! Душа моя, Анна! Возьмешь мою фамилию? - Возьму! Свист? - Звонарева! Я знаю, что отец не будет против, он же любит меня, и он будет рад...Звонаревы мы, Звонаревы. - Звон ты мой колокольный, благословение мое, любимый мой, хороший мой, солнышко! Родной ты мой, счастье мое, радость моя, иди сюда, как же ты мне нужен! Отдаться ей здесь и сейчас, под пуховым одеялом, тесно, плотно сомкнувшись телами, чтобы ничто и никто не отнял ее у меня, иначе...иначе я стану демоном, лишь бы любой ценой быть рядом с ней. И будто в ответ на мои мысли я чувствую, как ее губы прижимаются к моей шее, а потом она шепчет мне на ухо: - Чтобы ты не смел делать что либо подобное больше никогда, потому что ты больше не один, и не забывай об этом. Ты теперь за меня в ответе, а потом еще за наших деток, нам будет никак не прожить без тебя. Ты вся моя жизнь, я поняла это, лишь раз взглянув на тебя! Знаешь, почему ты мое солнышко? Потому что солнышко освещает, согревает, дарует жизнь, свет, смысл. Мне было так больно, когда он целился в тебя...Любовь моя! Я же всю жизнь тебя ждала... - И ты меня спасла! А я всю жизнь ждал именно тебя. Лишь бы батя помог, и я смог каждый день видеть тебя, брать еду из твоих рук... Я начинаю целовать ее руки, держа их словно бабочку в своих руках, целую каждый пальчик...девочка моя, женщина моя, душа моя.... - Я и не знал, как это прекрасно, иметь право шептать другому человеку "ты моя", и это любовь, не эгоистичное чувство собственничества, а то самое чувство, которое наполняет жизнь смыслом, и каждый миг просто хочется жить и дышать, и любить, и шептать лишь тебе, что моя жизнь в твоих руках, моя душа, мое сердце, тело, разум, сущность...все, что есть я, ничто без тебя - Это все взаимно! - Правда? - Да! Я вижу в ее глазах как в зеркале отражение своего восторга. - Иди ко мне, - снова зовет меня Аннушка, и ей не нужно повторять еще раз, я и так больше не могу терпеть, она мне как кислород нужна, и услышав ее тихий стон, я спрашиваю: - Тебе хорошо со мной? - Мне с тобой жизнь, а без тебя смерть. Вот как мне с тобой, спаситель мой! До встречи с тобой я умирала медленно каждый час. Я будто утратила смысл своего бытия. Меня предал близкий, как я думала, человек, с которым на самом деле у меня не было ничего общего. Буквально ничего. Я просто так боялась одиночества, что заполнила его мужчиной-предметом интерьера, причем бесполезным настолько, что его нужно было выгнать...а я никак не могла собраться с силами. - Забудь про него! Аня кладет мне ладони на щеки и смотрит прямо в глаза: - Вот сейчас, сию секунду раз и забыла. Ничего не было, до тебя, никого не было, и слава Богу. Ты единственный мой, первый, настоящий, любимый! Можно попросить тебя? - О чем угодно, родная. - Давай станем близко...очень близко. Пальцы наших рук переплетаются, я касаюсь губами ее шеи, она касается губами моей, и весь мир превращается в наш обоюдный стон, и я слышу слова, от которых парит душа: - Славушка, любовь моя, жизнь моя, с тобой вот так близко хочу быть всегда! Ее волосы пахнут васильками, я закрываю глаза, а она целует их и тихо смеется. - Твои ресницы щекочут мои губы; обожаю тебя! Господи, оставь мне ее, и мне больше ничего не надо...Анечка моя, Аннушка! Открыв глаза, не пытаясь ответить себе на вопрос, сколько времени прошло с тех пор, как мы уснули, не кидая испуганный взгляд на настенные часы, я глажу любимую, свою женщину по волосам, ее красивая головка отдыхает на моей груди, и ее изумрудные глаза тут же открываются, и ласково смотрят в мои. - Прости, родная, я разбудил тебя... - Ничуть, я почувствовала, что ты проснулся, и проснулась тоже. Я боюсь, что она сейчас посмотрит на часы, но она этого не делает. - Я просто думаю сейчас о том, чем буду кормить тебя утром. Я не могу сдержать улыбку. - Кормилица ты моя, поилица, спасительница моя. - А что, ты десять лет питался как... Она запнулась, а я тихонечко глажу ее по щеке. - Я не то...хотела сказать... - Аннушка, ты что? Да, я питался как все, зеков разносолами не кормят, чего с нами рассусоливать... - С "нами"? Я слышу боль в её голосе, и понимаю, что нет, она не стесняется меня или того факта, что я зек, а сам факт того, как к нам относятся, ранит ее добрую, святую душу. А она смотрит мне в глаза и шепчет: - Не говори больше о себе так, пожалуйста. Эта одежда, эта баланда, эта колючая проволока по периметру, все это не характеризует человека. Тебя характеризует верность. Любовь к маме, и к отцу, готовность рискнуть всем ради тех, кто тебе дорог, верность тем, кого ты считаешь своими, чистая душа, золотое сердце, теплые глаза, мягкие губы, шелковые волосы, бархатный голос, мужчина, дороже которого у меня в жизни никого нет. Иди ко мне снова. Я тебе сыночка рожу, и дочку... Положив ладонь ей на затылок, я позволяю пальцам закопаться в ее волосы, ткнуться носом в ее шею, слиться с нею душой и телом, и до утра забыть про время. Я знаю, что отдал бы все на свете за то, чтобы эта ночь длилась вечно. Но вечность и время понятия взаимоисключающие и утро все равно наступает, мы знаем это, хоть тут и нет окон, и мы смотрим друг на друга, а не на часы. Просто наши желудки начинают голодно урчать, а это значит, что пора завтракать. Ласково поцеловав меня в носик, Аня встает, легко и быстро скрывая от меня свою обнаженность, и лишь подушка все хранит запах ее кожи. - Лежи пока я приготовлю нам поесть, я быстро. Напеку нам блинов, я там видела сгущенку и варенье, малиновое и вишневое, как моя мама варила... - И моя, - тихо говорю я, и в горле образуется влажный ком...Смотрю на свою любовь и тоскую по матери как кажется не тосковал никогда прежде. Легкое прикосновение к моей щеке словно обезболивающее. - Наши мамочки не умирают, они всегда с нами, в наших сердцах и душах, в наших потаенных желаниях и стремлениях, и в том, к кому тянется сердце тоже есть воля и благословение наших с тобой мамочек. Самое главное, что мы оба знаем, как сильно любили нас наши мамы. Любили, любят и будут любить всегда. Материнская любовь бессмертна. Но я знаю, как бывает больно, одиноко и тоскливо. Только теперь все иначе. У нас с тобой иначе. Не плачь...или наоборот, делай так, чтобы тебе стало легче... - Уже стало...стоило тебе погладить меня по щеке. - Спасибо тебе, солнышко! Знал бы ты, как это важно для меня, слышать, знать, что я могу помочь тебе. Я так люблю тебя, что мне чудится, будто я до встречи с тобой и не дышала вовсе, не была, так, существовала, но всем существом стремилась я на встречу к тебе, суженый мой Славушка...смотреть на тебя не насмотреться, целовать до упоения, и все равно не напиться. Она поднялась, сделала шаг на кухню, а я ухватил ее за руку и притянул к своим губам. - Ты только люби меня, люби всегда, ладно? И снова ее губы ласкают мое лицо. - Пусти, - тихо говорит она через минуту, - иначе так и будешь голодный до ночи, а потом... - Не надо! Я смотрю ей прямо в глаза. - Не надо думать об этом сейчас, отпусти будущее, забудь про прошлое, будем дышать настоящим, вот этим мгновением. Не хочешь готовить, не готовь, мне все равно, лишь бы смотреть на тебя, слышать, слушать, прикасаться, целовать тебя, обнять, отдаваться и обладать... И тут я вижу, что россыпь маленьких жемчужинок-слезинок блестят на ее ресницах. Нам обоим страшно, и мы оба стоически прятали это чувство друг от друга, чтобы страх не становился сильнее...Да только вышло все совсем наоборот, по одиночке нам с ним не справиться. Тогда я снова тяну ее за руку к себе, прижимаю, ласкаю ее тело, хоть сейчас и прикрытое одеждой, но я чувствую его пульс, его жар. Сцеловывая слезинки с ее ресниц, я шепчу ей, что нет на земле такой силы, которая разлучила бы нас, ведь она сама говорила только что, что наши мамы за нас, что их души молятся Господу о том, чтобы все у нас было хорошо, а значит так обязательно будет. - Славушка, солнышко, твой батя и мой дядя - как думаешь, они договорятся? - Не сомневайся, родная! - Родной, тебе тоже страшно, да? Ты тоже думаешь, получится ли у твоего отца отстоять тебя? - Нет! Это совсем не то, чего я страшусь. - Тогда чего, любовь моя? - А вдруг ты, поработав тут и посмотрев на меня...не так, а там, за стенами этого мира, где есть только ты и я, поймешь, что это...что я не тот... И тут она издает какой-то вздох переходящий в стон, звук, который я никогда не забуду, сколько бы ни было отведено мне лет на этой земле, и начинает меня целовать, шепча исступлённо-отчаянно одно единственное слово, "тот-тот-тот". Наконец, не отрываясь глядя мне в глаза спрашивает: - Ты веришь мне? Я могу лишь кивнуть ей, потому что чувство, родившееся внутри, не позволяет говорить. И сразу в ответ я начинаю снова целовать её. И в каждом поцелуе слова, одни и те же слова, "только не уходи, ведь я не проживу без тебя и часа, не то что целого дня". Примерно к десяти утра мы все-таки ненадолго отцепляемся друг от друга, и Аннушка идет готовить завтрак, а меня уговорила остаться в постели, сказала, что на подносе принесет, и вдвоем прямо тут и поедим. Лежу, тепло берегу, одновременно за нею наблюдаю, любуюсь, и так на душе хорошо, спокойно, и только в самое лучшее легко и просто верится сейчас, ведь вот же она тут, рядом, моя жена, единственная, любимая, ненаглядная. Завтрак просто объедение, я такой вкусноты, домашних блинов с домашним же вареньем и сгущенкой, больше двадцати лет не пробовал. Даже подумал, а не попросить ли Аннушку потом и для бати моего блинов испечь, а то много ли вкусного он в своей жизни ел...я вот точно ел больше, меня мама кормила, теперь вот жена балует. Тут одна мысль приходит в голову и я спрашиваю Анечку, ухватив ее за обе руки: - Скажи, мы с тобой просто заявление подадим, попросим дядю твоего пособить нам, или венчаться будем? Высвободив одну руку, она гладит меня сначала по волосам, по щеке, и лишь потом отвечает: - Венчаться с тобой хочу! А как будет шанс, так и распишемся, но главное, хочу твоею быть впредь перед Богом и перед людьми. А ты? - А я, задавая тебе вопрос, в тайне надеялся и рассчитывал именно на такой ответ. - Что же, значит, так и поступим. - Так и поступим. Я знаю, что и дальше мы все свои вопросы будем решать именно так, быстро и сообща. Главное, чтобы у нас это "дальше" было...Сейчас я верю, безоговорочно верю в то, что так оно и будет. Иначе зачем все это...Иначе мы бы не встретились, ибо теперь я это точно знаю, Бог не наказывает нас, а дарует нам свои дары, причем совершенно безвозмездно, в этом Его к нам проявляется любовь безусловная, и лишь мы решаем, каждый за себя, принимать Его дары и беречь их, или не принимать. Без участия Его воли мы бы не нашли друг друга, значит Он на нашей стороне и даст нам сил не разлучаться. Никогда. А я в свою очередь сделаю для этого все, что будет зависеть и требоваться от меня. Завтрак проходит по-семейному тепло и уютно, а потом до обеда мы нежимся в объятьях друг у друга. Только теперь я понимаю, чего мне критически не хватало все эти годы, и в осознании нехватки чего я отказывал себе с тех самых пор, как сконцентрировался, подчинил всю свою жизнь тому, чтобы завоевать в группировке Звонаря сначала авторитет, а потом...потом стал мечтать о том, чтобы он полюбил меня. Гладя ее по волосам, я озвучиваю эту мысль вслух: - Я так хотел, старался изо всех сил, чтобы заслужить его любовь... - Бати? - Бати... - Послушай меня, Славушка, родной, родители любят своих детей не за что-то, а за сам факт того, что это - их дети. По крайней мере, так в идеале должно быть всегда, и хоть это далеко не всегда так, все-таки мы вовсе не должны заслуживать их любовь, если в наших отцах и матерях есть любовь к нам. Если она есть, то она безусловная, а если ее нет, то это... - Беда... - Да. Да, это беда, когда оно так, но это не про вас со Звонарем. Он о тебе не знал, привык быть один, ничего не замечать вокруг. Он не мог оценить твое отношение к себе, как сына за отца, потому что таким, как Звонарь, нужно знать прежде чем он смог бы адекватно оценить ситуацию. И как только он узнал, кто ты ему, как только он смог понять, почему ты всегда был у него за спиной, его тылом и защитой, он понял, что нет у него никого ближе и дороже. Он понял, что двигало тобой, что было мотивацией - любовь, а не желание выслужиться, и теперь он на все пойдет, чтобы защитить тебя. - Я не хочу, чтобы ему пришлось рисковать...жизнью...ради меня. - Знаю. Но ты рисковал жизнью ради него, прикрывая и спасая его, в течение двадцати лет. Твой отец перед тобой в долгу. Так что не бойся, не тревожься за него, позволь ему долг отдать, позволь доказать свою любовь к тебе. И это будет правильно, это будет справедливо. - Я люблю тебя. Вот прямо сейчас так сильно захотелось сказать ей об этом. Изумрудные глаза смотрят нежно, ласково. - Тем и живу, - шепнула Аннушка мне на ухо, и поцеловала в губы. - Я тебя люблю, так люблю, что забыла уже, была ли жизнь до тебя у меня или не было. Не отрываясь глядя ей в глаза, прошу ее: - Живи со мной, я не прошу тебя жить мной... - Об этом тебе и не нужно меня просить, это уже так. - Я не стою... - А вот это не тебе решать, стоишь ты этого или нет, это решаю Я! И я уже решила, в твою пользу, окончательно и бесповоротно. Остановить бы время, а оно все неумолимо идет вперед. На обед у нас рагу и отбивные. Пока я ем, моя жена больше наблюдает за тем, как я кушаю, чем ест сама. - Ты чего голодаешь? - Смотрю, как ты ешь, любуюсь, радуюсь своей нужности. Если все будет правильно, то скоро не только тебя кормить смогу, но тебе всегда самый вкусный кусочек достанется, обещаю. - Меня обвинят в том, что у меня в столовке блат... - А если и блат, то что такого? Никто в тебя камень за это не кинет, они как никто другой расклад поймут. Все мы люди и хотим, чтобы нас любили, от рождения до смерти. Все хотим, чтобы нас любили, но не всем везет... - Как думаешь, почему так...Если Бог есть, почему всё так...Кому-то всё, а кому-то ничего...или кто-то добрый, а к нему только злым боком жизнь поворачивается... - Так в том не Бог виноват, а люди. Богу от этого больно, грустно, сердце Отца плачет, пока Он смотрит на то, что люди творят. - А не вмешивается потому, что мы разумные, сами разобраться с собой должны? - Он создал нас разумными и свободными, а уж как мы своим разумом и свободой распоряжаться будем, зависит только от каждого из нас. Только беда в том, что кроме доброй воли, в людях некоторых живет и злая. Иногда, когда свершиться может очень большое зло, Бог все-таки спасает нас от того, что исправить мы бы не смогли. Вот в 1812 и 1941 такие лютые были в России зимы, не припомнили и старожилы. Вот и померзли, сначала французы, потом немцы. И каждой невинно убиенной душе или новую жизнь дарует, или покой, или Рай... Лично я всей душой в это верю. И что наши с тобой мамочки - наши ангелы-хранители, я тоже верю. Поэтому знаю, чувствую, что все у нас с тобой будет хорошо. Она берет мою ладонь в обе свои и целует мои пальцы...а мне так хорошо от этого, будто здесь и сейчас сошла на меня Божья благодать. Мне бы теперь снова всю ее зацеловать, и одновременно говорить с ней, обо всем говорить и слушать. Теперь понимаю, почему близости нет без откровенности, а близость это гораздо интимнее, чем просто секс. Лежа рядом под пуховым одеялом, мы пропускаем ужин, поедим перед самой полуночью, а пока на еду тратить время вовсе не хочется. Любимая моя, любимая. Не наговориться с ней, не надышаться мне ею, ни за сутки, ни за год, ни за всю жизнь, какой бы долгой она ни была. Она называет меня солнышко, а я называю ее мысленно мой свет, потому что источник света и тепла в моей жизни теперь только она. И да, мне страшно...вот наступит полночь и что тогда...Конвой придет с наручниками и уведут в барак...или батя сам придет, расскажет, как обстоят дела и я смогу с достоинством сам, не потеряв перед Аннушкой лица, покинуть эту комнату, подарившую мне столько счастья, смысла бытия...или отец придет и скажет, что ничего не вышло...Что тогда? А что тогда...я не знаю. - Я тебя одного не оставлю, - будто читая мои мысли, шепчет мне моя женщина. - Нет, своего любимого в беде не оставлю. Если вдруг плохо все, я все равно с тобой буду, в любом случае с тобой останусь, и мы с тобой вдвоем любую напасть преодолеем. - Я тебе верю! Только ты мне сейчас слово дай, что никаких глупостей делать не станешь, если плохо всё... - Ты это сейчас о чем? Я вижу, как сузились ее кошачьи, хищные изумрудные глаза, как она вся напряглась. - Ты что удумал, а? Ты же не думаешь, что я тебя в обиду дам? Что позволю ему навредить тебе? Или ты думаешь, что я без тебя дышать смогу? - Ань, - начинаю я, но она меня перебивает: - Ты это брось! Выброси из головы раз и навсегда! Ты будешь жить, я сделаю всё для этого, или уйду с тобой, все равно мне не жизнь без тебя...но сначала я того, кто на тебя руку поднимет, убью, чтоб его не было! И я вижу абсолютную решимость в ее глазах. Наклонившись, чуть прикоснувшись к ее плечу, и побудив лечь на спину, я прижимаюсь губами к ее губам. Сейчас это все, чего я хочу, принадлежать ей без остатка. Мы ужинаем в тишине, она сидит на моих коленях, крепко обхватив меня своими тонкими ручками за шею, а мне кусок в горло не лезет, но я не хочу ее обижать или расстраивать, и ем, хоть и почти не чувствую вкуса великолепно приготовленной жареной картошки и ломтиков сочного мяса... Я только слышу, как тикают часы. Разбить бы их, чтобы не тикали, но это не поможет. Ее руки обнимают меня все крепче, чем ближе час ночи, и мы оба вздрагиваем, когда, почти сразу после того, как стрелка касается циферки один, из коридора доносится звук, перепутать который ни с чем нельзя… Шаги приближаются, ключ поворачивается в замке, и я, роняя вилку на тарелку, непроизвольно лихорадочно начинаю прижимать Аню к себе, с трудом сдерживая желание схватить эту вилку и кинуться с ней на того, кто ломится в мой мир с целью разрушить его...увести меня отсюда... - Ну привет, дети, наворковались? Судя по выражению ваших лиц, вы сейчас ничего кроме "сгинь, пропади" мне не желаете. Ну, а кому интересно, что произошло там - за сутки? Звонарь делает жест рукой, указывая в сторону коридора, имея ввиду мир извне, и тут же поднимает обе руки в известном всем жесте: - Так, спокойно, я без оружия, пришел с миром. Своим людям я все объяснил. Честно рассказал, что вина вся на мне, пояснил, как исправлять буду, почему позволил тебе, сын, мою вину на себя взять, и о том, что ты мой сын, я им рассказал, всем, и предупредил, кто хоть косо на тебя посмотрит, испепелю. Никто из них даже вякнуть не посмел про то, что жизнь твоя на кону была, что мой авторитет против жизни моего сына - это существующий выбор. Паханы обычно семей не заводят, но ты родился, когда я обычным фраером был. Да и кто бы рискнул что против вякнуть, я бы на месте завалил его, чтоб остальным неповадно было. Ничего тебе со стороны местных, как наших, так и чужих, не угрожает, и так будет, пока я жив. Ну а за это время тебя наследником сделаю, чтоб и после кончины моей никто волоса на твоей голове не трогал. А уйти после окончания срока сможешь, об этом тоже батя позаботится. Ну а что до твоего дядьки (я чувствую, как Анечка гладит меня по волосам, ласково), поговорил я с Леней, он сначала конечно в шоке был. Не ожидал он такого фортеля от судьбы, а тем более удивился, что у меня сын есть и что породнимся мы с ним скоро. Что до твоего, Анюта, права в нашей столовке поваром быть, так согласился он не сразу, долго я его уламывал, объяснял, что ты не отступишь, что видеться вам необходимо, что любовь границ не знает. В общем, согласился он, завтра можешь приступать к своим обязанностям. Утром и вечером будешь нас всех кормить, дочь. Ну и с жильем...ты пока до дома в поселок по вечерам ходить будешь, но комнатку тебе дядька твой в одном из административных зданий выбьет. Через месяцок. Ну а как повенчаетесь вы, сможет по ночам с тобой быть мой сынок. Уж Леня против этого не возражал, муж и жена - одна Сатана. Ну как? Можно мне присесть или как...мне в коридоре подождать, пока вы тут между собой договоритесь? Не размыкая рук на моей шее, Аннушка поворачивает голову и смотрит в упор на моего батю. - А как насчет ты нас до утра оставишь, а с утра пораньше я на рабочее место пойду, а сын твой к вам придет? Всего-то пять часов...кому от этого будет хуже? Батя даже не сразу нашелся, что на это сказать, но через несколько секунд дар речи вернулся к нему. - Дочь, тебе палец дай, ты всю руку откусишь. Правила что, не для вас писаны? - Так ты ж, Звонарь, разок их уже нарушил, и правила для того, чтоб их нарушать. Дай нам эту ночь вместе провести, а дальше...я подожду. - Да я ж и так уже прогнулся разок... - Ты хозяин зоны, а он твой СЫН! Мне бы тут вмешаться, тем более, что батя в отчаяние смотрит на меня, явно надеется, что я поведу себя разумно. А я...А что я, я хочу быть с Аней, пускай хоть еще несколько часов, так что отец поддержки от меня не дождется. Видя это, батя обреченно качает головой. - Ааа, Бог с вами, но чтоб в пять утра как два штыка, ясно? Мы оба киваем одновременно. - И чтоб больше такого не было, ясно? У вас вся жизнь впереди. И нужно вести себя рационально. Я хочу на это кивнуть, а моя жена шипит в ответ: - Я не хочу рационально! - Хорошо, понимаю, - неожиданно отвечает батя. - Станет Славик хозяином зоны, а ты - хозяйкой, будешь рулить как Бог на душу положит, а пока изволь быть паинькой, а не то... И тут вдруг словно что-то закоротило в мозгу: - Ты не вздумай угрожать ей, ясно? А то ведь я не посмотрю... - На то, что я твой отец? О как, и братство, и отцовство, и все ради...любимой женщины. Он видел вызов в моем взгляде только что и распознал то, что видел: мою жену "бабой" называть я не позволю никому, и мой батя мудр, что вовремя сдержался. - Ладно, милуйтесь тут до утра, только впредь кусайте осторожней, чтоб прожевать да проглотить могли. Силы свои тут объективно оценивать нужно. - Я зам начальника по зоне почти что дочь, а хозяин зоны сам меня дочей кличет. И много ли я хочу, по ночам быть рядом с любимым человеком на этой самой зоне??? - Да, дочь, это много... И тут Аня пускает в ход финальный козырь: - А как насчет того, что ты ему должен? Эка невидаль, своим шестеркам не дал сына убить и сам не посмел руку на него поднять! За тридцать шесть лет без отца и за двадцать лет верной службы не маловато ли этого, а? Батя смотрит на нее и молчит. - Чего теперь молчишь, папа? - Ладно, - тихо ответил батя, помолчав несколько секунд. - Ладно, на крючке я, не сорваться. Будет вам жилье. Но чтоб сегодня в пять... - Мы поняли. Она сказала "мы поняли", а подразумевалось "уходи", и отец ушел, оставив ключ от двери на столе. - Ключи от Рая, - тихо сказал я. - Нет, ключи от Рая будут позже, - ласково возразила Аннушка и поцеловала. Правду говорят, счастливые часов не наблюдают, а я счастлив, впервые за очень долгое время.