24 часа

Часть третья Они Утром Славушка просыпается раньше меня, и к моменту, когда мне удается открыть глаза, он практически надел на себя всю свою одежду, а вернее, форму...Только теперь я вдруг поняла, что на два с лишним дня я практически отключилась от того факта, что это - зона, а мой Славушка...несвободен, и вот одно из подтверждений того, эта проклятая форма. Сначала я мысленно сама с собой философствую на тему того, что эта уравниловка/обезличивание во внешнем виде заключенных - чудовищная ошибка, а потом меня захлестывает дикое желание рвать эту форму зубами, ногтями, разорвать ее в клочья, чтобы она не смела омрачать своим наличием его божественное тело, а главное, чтобы никто не посмел бы, глядя на него, презрительно и равнодушно бормотать, "а, это всего лишь зек"! Ненавижу тех, кто лишил мою жизнь, моего любимого свободы - в еде, в одежде, в передвижениях, а главное, в праве быть там и с тем, с кем живет его душа! Мы встречаемся глазами, и он подходит, тихонько садится рядом со мной на кровать и нежно касается пальцами моей щеки, смахивая слезинку, которой я даже не почувствовала. - Не надо, Анечка, Аннушка, не плачь! Теперь уже я тебе обещаю, что мы с тобой все это преодолеем. Я помогу тебе одеться, смогу тебя касаться. Это же не конец, это лишь начало. Я буду первым в очереди в столовой, каждое утро, каждый вечер, начиная с сегодняшнего дня. А потом и по ночам...Больше жизни люблю тебя! Он медленно, обстоятельно одевает меня, а я кайфую от каждого его прикосновения. Скоро я одета, но еще один раз я могу прижаться к нему всем телом. - Я буду жить мгновением встречи, - тихо шепчу ему я, и вижу отражение своей любви в его теплых карих глазах. - Люблю тебя, - громким шепотом повторяю снова, будто хочу, чтобы Вселенная слышала меня тоже. Вдвоем мы выходим из нашего временного пристанища, он запирает дверь, ключ он отдает смотрителю, сидящему в самом конце коридора и равнодушно взирающему на все вокруг, и мы не говоря ни слова проходим мимо смотрителя, скучающе зевнувшего нам в след, и выходим на улицу. Все вокруг белым-бело, свежим снегом землю и здания, и тропинки занесло, и все еще темно, только чувствуется приближение рассвета в самое ближайшее время. Сегодня канун Католического Рождества, вдруг вспоминаю я. Надо будет вечером приготовить людям что-нибудь особенное; они хоть и православные в основном, а повод для праздника сгодится любой, они же люди, и не откажутся вкусно поесть, а мне никто не запретит потратить день после завтрака на то, чтобы устроить им королевский ужин. Я своего Славушку накормлю, и пусть остальные тоже хоть на один вечер ощутят, что к ним тоже есть кому отнестись по-человечески, и ни дядя, ни начальник колонии не смогут мне помешать в осуществлении этого плана. Мы обнимаем друг друга у самой двери в кухню, примыкающую к столовой, у меня теперь есть сорок минут на то, чтобы все сегодня утром прочувствовали грядущие изменения к лучшему в жизни колонии на себе. Слава смотрит как я ухожу, а мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не обернуться; обернувшись, я не смогу уйти. Когда тяжелая кованая дверь захлопывается, я прислоняюсь к ней спиной, а по щекам ручейками струятся слёзы. Как же я даже на время не хочу с ним расставаться...как же...как же...Но свою работу мне делать нужно, и я, вместо того, чтобы сломя голову нестись назад, топаю вперед, знакомиться с людьми, которые с этого дня будут делать то, что скажу им я, и обеспечить нормальный завтрак тем, кого заставляют забыть о том, что они все еще люди. Железная дверь закрылась, нужно идти в барак, батя ждет, и негоже заставлять его нервничать, но как же хочется сделать два шага вперед, открыть эту проклятую дверь, войти внутрь, догнать Аннушку и целовать ее, целовать... Я справляюсь с собой лишь при помощи тренированной годами на зоне воли: не важно, чего ты хочешь, делай то, что надо. И я делаю. Батя сидит один, сгорбившись, на своей койке, и внимательно смотрит в пол. К пахану даже так нужно подходить с почтением, все-таки хозяин зоны, но стоит мне войти, он поднимает на меня глаза и я впервые вижу его...слабым. Уязвимым. Живым. Никакой брони совершенно. Даже там, с Аннушкой, он блюл свой авторитет. Даже когда правду узнал, и вчера тоже, а сейчас он весь как на ладони, батя родной. Барьер между нами окончательно исчезает, стоит нам встретиться глазами. Он протянул руку в мою сторону, я молча сжал его ладонь своими пальцами. - Сядь-ка рядом, пока в столовку не пора. Я сажусь и говорю: - Так ты ж никогда туда не ходишь... - Точно, не ходил, а теперь буду ходить. Испробую кулинарные изыски твоей жены. Чувствую, что все меняется тут; новые люди, новые порядки. Роман на зоне. Кто б сказал мне о таком лет десять назад, его б и я, и все бы подняли на смех...а так, своими глазами вижу, что творится. И это всё изменения к лучшему. Он делает паузу и я молчу. - Ну, ты мужик умный, понимаешь, к чему я клоню. Я киваю. - Если есть изменения к лучшему, есть изменения и к худшему...Да? - Да. - Какие? - Понимаешь, сын, быть хозяином зоны непросто...Врагов себе нажить, причем как тут, так и на воле, раз плюнуть. Вчера еще, когда я к вам приходил, все казалось мне решаемо, почти радужно, а тут...такое дело...В общем, весточку получил я, с воли...Узнали некие силы о том, что Звонарь постарел, сентиментальный стал. О том, что ты мой сын, слава Всевышнему, враг пока не знает. А вот то, что я тебя, свою тень, из-под удара вывел, для них сигнал к началу боя. Какого боя? Сместить меня, своего человечка на мое место усадить, свои порядки тут навести. Зона навар большой, тут много темных дел проворачивать можно. Я этого не допускал, и никто не вякал, боялись. - А теперь не боятся? - Теперь они думают, что я слабый, и готовы начать войну. Я молча смотрю прямо перед собой, а вижу только лицо Аннушки. Кто бы ни был тот враг, он ошибся. Нам со Звонарем есть за что биться, и это уже не просто ставка не на жизнь, а на смерть, это именно за жизнь. - Я никому не позволю тебя тронуть! Ты мой батя, родитель мой. И себя не позволю тронуть, у меня есть ты и есть Аня. А еще... - Еще? В голосе Звонаря я слышу недоумение. - Да, еще. Понимаешь, сама судьба помогла мне найти тебя и встретить Анну. И ты сам сказал, что тут начинаются изменения к лучшему. Разве как сын хозяина зоны я не обязан подумать и об этом тоже? У тебя ПЖ, у меня двадцать пять, но жизнь тут как жизнь там, разница лишь в географии, а тут не опаснее, чем там. Главное, свое человеческое начало не потерять. Шанс есть, так почему бы нам им не воспользоваться? Мы должны бороться, доказать им, что любить другого человека это не слабость, это сила. Сыграем сюиту в четыре руки. - А ты умный, чуткий, верный, сильный...Наверное, в мамку. - В вас обоих. Быстро разок батю обнять, одной рукой, покрепче к нему прижаться, и встать. - Пора, а то останемся без еды. Пошли. - Ну пошли, сына, пошли. Сынок...Я снова и снова пробую это слово на вкус. Сыночек, сыночка, сын. Идя за ним, на шаг позади, я чувствую, что у нас в отношениях явный перекос: не я его защищаю, а он меня. Но я его в обиду не дам, ни его врагам, ни своим. И после меня он будет хозяином зоны, а Анна будет хозяйкой. Взглянув на то, что приготовлено нам на завтрак, я на миг столбенею, а потом осматриваюсь: а это точно столовка в колонии строгого режима...Даже мне, пахану, и моим подручным, такого на завтрак не доставляли никогда. Яичница с беконом, яйца всмятку, пирожки с мясом, с картошкой, с капустой (все разной формы, как в ресторане, я за десять лет на зоне не забыл о том, как это все выглядит), шарлотка, хороший чай, бутербродики...Как Анютка умудрилась сорганизовать такое, ума не приложу. Стоит нам войти, и тут же все местные бросаются врассыпную на свои места. Только что тут стоял гул, как будто в одном месте собрался пчелиный рой, и резко наступила тишина. Первым на раздачу идет Славик, и я вижу, как Анюта лично выбираем ему самый горячий пирожок, поджаристую яиченку, красивый бутерброд...Мне собирает подносик милая девушка лет двадцати трёх, ассистентка шеф поварихи нашей. Кроме завтрака она еще одаривает меня обольстительной улыбкой. Все, больше никакого пира отдельно от народа, теперь я с сыном питаюсь только здесь. Как только мы усаживаемся за стол, у раздачи тут же начинается столпотворение Вавилонское, но вот что удивительно: никто никого не толкает, никаких скабрезностей в адрес женщин, а охрана стоит по углам и глотает слюни. Еще бы, это вам не баланда тюремная, это еда, сделанная с любовью. Чуть скосив глаза в сторону женщин, я замечаю, что Анна не отрываясь смотрит на моего Славика, и тут же перевожу взгляд на сына. Он стоически не отводит глаз от тарелки с остатками яичницы, хотя я замечаю легкий румянец на его щеках. Нет, долго они не продержатся, им нужно находиться рядом, питаться любовью, её к нему, его к ней. И я обещаю себе, что сделаю для этого все, я должен сыну, но его женщине я тоже должен; кабы не она, сейчас я был бы хладный труп рядом с...но додумывать эту мысль я не хочу, не желаю. И чтобы не думать, я тоже принимаюсь за еду. Наблюдая за тем, что происходит там, где сидят Звонарь и его Свист, я позволяю себе всласть налюбоваться на любимого мужчину. Но не смотря на то, что я любуюсь, я замечаю какое-то напряжение, не между ними, в них. Что-то тут не так. Неужели кто-то уже смекнул, что "пахан теряет хватку" и решил этим воспользоваться...Если это действительно так, то без помощи и поддержки руководства нам не выстоять, а это значит, что сегодня же, сегодня мне нужно будет узнать подробности и поговорить с дядей Лёней с глазу на глаз. Как только все расходятся, я даю задания своим помощникам, достаю мобильник, и пишу дяде: "Дядя Лёня, это Аня. Я так понимаю, активизировались враги Звонаря? Что ты об этом знаешь? Надо поговорить". Теперь остается только ждать. Услышав писк из кармана куртки, я тянусь за своим мобильником. Да, пришло сообщение, не от кого-нибудь, от племяшки. Аня уже фишку просекла, а пахан только пару часов назад рассказал мне о том, что буря грядет и в самое ближайшее время. Что же, отрицать свою осведомленность бессмысленно, и я достаточно хорошо знаю свою племянницу; полюбив, она от своего мужчины никогда не отступится, было бы глупо на это рассчитывать, поэтому лучше рассказать ей все, что я знаю, и пускай решает сама, что ей с этим со всем делать. В одном я уверен - бежать она не побежит. "Привет, Анюта. Жду тебя у себя через полчаса", - набираю текст смс и нажимаю "отправить". Она появляется на пороге моего кабинета минут через пятнадцать, и ее зеленые, кошачьи глаза изучают меня, словно я мышка, а кошка еще не решила, стоит ли начать охоту, голодна ли сейчас она, или мышке еще пока стать добычей не суждено. Это взгляд бойца, готовящегося к получению информации о битве, и главное, о противнике. - Простите, что я пришла несколько раньше, чем в назначенный мне час... - Садись, и хватит выкать, Ань. Конечно, многое изменилось в сложившейся ситуации всего-то за два дня, но ты теперь главная в нашей столовой, и кроме того, в твоей жизни есть мужчина... - Муж. - Да. Я принимаю поправку кивком головы. - Вы конечно еще не венчаны, не расписаны, но (я быстро поднимаю руку и вытягиваю ее ладонью вперед, чтобы показать, "не перебивай меня, ради Бога") я понимаю, что между вами уже все решено, и мы с паханом не против. Только вот в чем тут дело...Как ни старался Звонарь минимизировать ущерб от сложившейся ситуации без объявления всем, что Вячеслав его родной сын, совсем ущерба репутации, авторитету Звонарю избежать не удалось. Его люди приняли ситуацию, и рыпаться никто не стал, но кто-то, пока не ясно, кто именно, кто-то из приближенных, настучал кому не следовало о том, что пахан, скажем мягко, теряет хватку. И некие силы за пределами колонии восприняли этот звоночек как знак того, что можно переходить от словесных угроз к активным действиям. Ты, Аня, знаешь, что Звонарь не допускал беспредела, коррупции на зоне, всяких непотребств, всех держал в ежовых рукавицах. Зона же такое место, тут есть где разгуляться всяким гнидам, если дать им волю... Эту войну нам необходимо выиграть, Звонарь отлично подошел на роль хозяина зоны. Если его убьют, беда будет...никто не удержит тут мир и порядок... - Ну, тут есть некоторое преувеличение, - тихо ответила Аня. - Если Звонарь сам выберет приемника, а тот докажет и свой ум, и свою силу, то лет через десять... - Анечка, деточка, ты не поняла! У нас нет десяти лет, у нас и года нет. - А сколько есть? - Объективно? Неделя. - Сколько? Я слышу вполне легко различимое рычание в ее тоне. - Неделя, Ань, неделя. Эти нелюди свои угрозы в долгий ящик не откладывают, они действуют по обстановке. А сейчас обстановка располагает. Они почуяли кровь и будут добивать противника, по методу боев без правил, не на жизнь, а на смерть. Свергнут Звонаря, припугнут руководство колонии, пообещают мзду, как следует пригрозят нам, надавят на кого следует, поставят своего человека, и пиши пропало, было Чистилище, станет Ад в девятом круге, я не преувеличиваю. - Знаю, ты к этому не склонен, дядь Лёнь. Так а у этого врага имя имеется? - Расматтулаев Карим Эдуардович... Произнеся это имя, я вижу, как зеленые глаза Ани прищуриваются, и в них загорается дьявольский огонь. - Карим? Расматтулаев? Отец...моего бывшего? То ли мир так тесен, то ли принцип бумеранга в действии. Гештальт! Губернатор области хочет завладеть властью на зоне! Представь такой заголовок в одном из ближайших вечерних выпусков наших областных Ведомостей. Кстати, а как поживает Амир Каримович? Батрачит на papa? - Насколько я знаю, как раз таки Амир будет отвечать за успех...военных действий против... - Моего свёкра. Как любопытно... Мир тесен, невыносимо тесен. Мало кто так хорошо знает Расматтулаевых, как знаю их я. Разомну и разотру в прах и развею по ветру. Одного раза хватит, я год ходила в грязь втоптанная, теперь очередь за ними... В этот момент начинает звонить мой телефон. Мельком взглянув на номер вызывающего абонента, я чувствую как холодок пробегает по спине: мне звонит начальник охраны периметра нашего лесного объекта, а сегодня на лесоповале пахан и его люди, в том числе и Славик. - Слушаю. - Леонид Петрович, это Демидов... - Что случилось? - Беда, Леонид Петрович...беда! Покушение было на пахана. Один из его шестерок ствол подпилил...В общем чудом не зашибло его... - И у чуда есть имя? - Да...Свист. Пахана то он спас, а вот самому ему бедро раздробило в крошево, болевой шок, отключился сразу, сейчас в лазарет доставили. Звонарь чуть на месте шею этому бедолаге не свернул...после того, как тот во всем сознался и назвал имя заказчика... - Расматтулаев? - Да...откуда Вы... - Дим, слушай меня внимательно. Сейчас не важно, откуда я знаю. Сейчас нужно во что бы то ни стало предотвратить новое покушение на пахана, а оно будет. Так что приставь к нему своих самых надежных людей. Пусть они не отходят от него ни на шаг круглые сутки. И охрану в лазарет, срочно. Отвечаешь за жизнь Звонаря головой, и за Свиста! Я вешаю трубку, поднимаю глаза на племянницу и вижу, что она на себя не похожа. - Что с моим мужем? Она еле-еле выдавила этот вопрос из себя. - Он в лазарете... Я не успеваю договорить. Вот только что Аня сидела на стуле, а вот уже ее как ветром сдуло. Я несусь в лазарет, буквально не чуя под собой ног. В операционную меня не пускают, только говорят, что операция предстоит тяжелая, а реабилитация будет долгой, и возможно, хромота останется, и для работ на объекте не годен будет, но жизни пострадавшего ничего не угрожает. И все равно уходить я не собираюсь: ужином наших подопечных накормят девочки, благо они прекрасно знают, что надо делать. Я только пишу смс Олесе, чтоб сегодня меня не ждали. Сначала я увижу Славушку, смогу погладить его по волосам, дождусь, пока он придет в себя, а потом, когда это испытание останется позади, тогда я вплотную займусь тем, что подумаю, как именно эффективнее всего будет решить проблему по фамилии Расматтулаевы. Сейчас же мне ну совершенно не до них. Они чуть не убили моего сына! Покушались на меня, но чуть не убили его! Если раньше все это было дележкой территории, борьбой за власть и деньги, теперь это стало личное! Кто дал этой гадине право ставить под угрозу моего Славика?!? С чего эта тварь решила, что я это так оставлю? Думал, пасовать перед ним стану? Он не знает, что это мой сын спас мне жизнь сегодня, зато я знаю, что всей "операцией" руководит его сын. Карим, Карим, ты совершил ошибку! Если ты любишь своего ребенка хоть на процент также как я своего, тебе будет очень больно. Я задействую все силы, деньги, связи, все свое влияние... Достав мобильник, я набираю номер. - Доброй ночи, Настенька, это Звонарев, прости что поздно беспокою, мне нужно поговорить с твоим мужем. Это срочно. Спасибо, жду. Через минуту я слышу давно знакомый голос: - Звонарь, рад слышать, чем обязан? - Доброй ночи, Тимур, у меня экстренная ситуация, нужна твоя помощь. Вернее, твоих людей. - Кого найти, где схватить, куда доставить? - Амира Расматтулаева, он сейчас в доме отца, на их загородной вилле, нужно его оттуда доставить сюда. - Сколько на исполнение отводишь? - Сутки. Пауза, Тимур смотрит на часы. - Так, я понял. Ну, сутки так сутки. Не позднее полуночи завтрашнего дня получишь своего Амира. Бить, пытать, прогреть, так сказать, прикажешь или наоборот, доставить в целости? - В целости, не калечить, мне еще переговоры вести с его отцом. Ну а потом я сам его кончу, собственноручно. - Принято. Я только вот что сказать хочу...Звонарь, ты мужик авторитетный, хозяин зоны, и я тебе по гроб жизни обязан за спасение моей жены, и сына, да ты и мою шкуру тогда тоже спас. Но разумно ли убивать сына Губернатора, да еще собственноручно? Дай нам отмашку, и комар носа не подточит. - Нет! Его батя и он чуть не убили моего...сына. - Не понял... - Это долгая история. Суть же в том, что отговаривать меня бесполезно, не трать слова попусту. Это было так, война, но теперь это кровное. А кровное - это свято. - Ладно, пахан, я лишних вопросов задавать не буду. Завтра до полуночи Амир Расматтулаев будет в твоем распоряжении. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Удачи, Звонарь! - И тебе, Тимур! Поговорив с Тимуром, я звоню Леониду, и раскрываю ему все карты. - Сначала заставлю Карима признаться в коррупции и не только, а потом задушу его выродка за то, что моему ребенку снова рисковать пришлось своей жизнью. - Ты, Звонарь, еще кое чего про выродка не знаешь... - Ну давай, рассказывай. - Речь пойдет о деликатном...об Анечке. - Мне Анна теперь как дочь. - Хорошо. Несколько лет назад моя Аня училась в одной школе с Амиром Каримовичем, и имела несчастье в него влюбиться. Он долго не давал ей однозначного ответа, но потом, года два назад, стал за ней ухаживать. Казалось, что не за горами свадьба, и как-то они остались одни, он стал приставать к ней, а она упёрлась, "только после свадьбы". Принципы у нее...были. Ну, а он...взял ее силой, после чего она порвала с ним. Писать на него заяву она не стала. А через пару месяцев поняла, что беременна. Выродок тоже как-то об этом узнал. Она хотела родить, воспитывать, ведь дети-то не виноваты, но как-то ночью зимой она упала с горки...сама отделалась легкими травмами, а ребеночек погиб. У моей девочки затяжная была депрессия, но она таки закончила кулинарный техникум и просила взять ее сюда поваром. Ну а дальше ты знаешь... На этот раз я долго молчу, а потом говорю Лёне, громко и чётко: - Теперь легко он умирать не будет! Пока, Лёня, я позвоню. И я бросаю трубку. Ну что же, Амир Каримович, вот и ваш черед настал платить по всем счетам. - Вы Анна? Рядом со мной стоит пожилой врач и трогает меня за плечо. - Я... - Вашего Вячеслава в палату перевезли. Мы ему бедро по частям собирали, стянули, организм молодой, все, думаю, восстановится в полной мере, но на физиотерапию походить придется, месяц точно. Можете к нему пройти, он спит пока, вероятнее всего до утра не проснется, но если вдруг, то ему может понадобиться морфий, зовите тогда медсестру, она в курсе, все сделает. Там удобное кресло, с откидной спинкой, на нем комфортнее спать, чем тут ютиться. Пойдемте, я Вас провожу, заведующая лазаретом дала разрешение, ее за Вас зам начальника по зоне попросил, сам лично. Я так понимаю, он - муж? Я киваю. - Красивый, сильный, и любит Вас...мы пока его к операции готовили, все в полубреду беседовал с Вами...прощения у Вас просил, что обещал беречь себя, а тут такое...Вы знаете что, оставляйте прошлое в прошлом. - Я так и делаю, - откликаюсь на это, и думаю - вот остановлю зло, и оставлю его в прошлом. Мой любимый мужчина в себя приходит в три утра, просыпается, смотрит на меня, руки тянет ко мне, улыбается, прощения просит, а через пять минут тихо начинает плакать, и я вызываю медсестру. Морфий действует быстро, и девушка уходит, а Славушка просит меня глазами, "иди сюда", уже засыпая. Я забираюсь к нему под бок, он меня обнимает, я его...нет худа без добра, и мы оба в царстве снов через минуту. Весь следующий день мы только едим и спим. Отведенные сутки почти на исходе, когда меня срочно зовут в коморку. Так мы называем камеру, которая всегда в распоряжении пахана. Там на коленях, со связанными руками и мешком на голове стоит подарочек от Тимура, Амир Расматтулаев. - Снимите мешок с головы, папа должен видеть сына во всей красе. Мой приказ исполняется мгновенно. Рот у пленника заклеен, глаза завязаны, как раз на тот случай, если мешок придется снять. Вынув из кармана трубку, я набираю добытый мне Тимуром в качестве бонуса личный номер Карима Расматтулаева. - Доброй ночи, Карим, тебя пахан Звонарев беспокоит. Ты еще не успел осознать пропажу в своем тридевятом царстве? - Звонарь, вот уж не ожидал. Чем обязан? - Парой покушений на меня обязан, но не только. Так вот, твой сын...у меня. Включи камеру на телефоне, я покажу тебе его, убедишься, что это не блеф. Ну, видишь? Что скажешь? - Чего тебе надо, пахан? Говори, все отдам за единственного сына! - Серьезно? А что ж такое отвратное отношение было у тебя к внуку? - К какому внуку? - Ну, может, к внучке. - Какой внучке? - Твоей. Или ты правда не в курсе, что, когда твой сын встречался с племянницей нашего зам начальника по зоне, он надругался над ней и бросил, а потом, узнав, что она под сердцем его ребенка носит, устроил ей несчастный случай? Не знал ты, какого морального урода вырастил? Ну так теперь вот знаешь. - Ладно, накосячил мой сын, каюсь. Но к тебе то это все какое отношение имеет? - То имеет, что твой сын по твоему приказу устраивал на меня покушения. Все, чтобы сместить меня и своего нелюдя на мое место поставить. Наркоту толкать заключенным, оружием торговать, устроить тут притон, и так далее; все то, чего я бы не допустил. А этим вы и зам начальника по зоне, другу моему навредили бы, и всему руководству колонии, и людям, которым тут каждому свой срок мотать. А я этого допустить не могу. Тебе доложили, что слаб я стал, сентиментален, а просто не нужно было вам...моему сыну вредить. - Сыну? Звонарь, какому сыну? - Моя тень, Свист, Славочка, он мой сыночка, моя плоть и кровь! Я сам лишь недавно об этом узнал, а вам всем и вовсе знать было не положено. И я руки на сына поднять не мог! Вы же решили, что я сдал, не разобравшись, и чуть не пришлось моему сынуле за меня умирать. А так не должно быть, Карим, не должны родители детей своих хоронить, не так заведено природой. Ты спрашивал, чего я хочу? Чистосердечного от тебя хочу, чтоб ты сел и сел надолго. А иначе не только сынка твоего убью, а до этого еще и опустят его как гниду, на твоих глазах, за то, что с Анечкой сделал! - А тебе то, Звонарь, что за беда до этой шалавы, сучки драной, мелкой шлюшки? - Еще одно такое слово в ее адрес, Карим, и я чистосердечного ждать не буду, сверну ему шею голыми руками на твоих глазах! - Почему? - Так она мне теперь как дочка, она любовь моего сыночка. - Поганый вкус у твоего...Нет! Звонарь, не надо! Будет тебе чистосердечное, будет, только сына моего отпусти! - Отпущу, коли во всем сознаешься, а иначе не отпущу, а опущу! И посадят его. А опущенным на зоне одна стезя, "жена". Ему не понравится, хоть и по заслугам. У тебя десять минут, начинай. Все запротоколировано и записано, Расматтулаев теперь не отвертится. На его глазах все документы и его признание отправляются в СК, следователю Гончару. Уж он раскрутит дело по полной программе. Амир же от страха давно нассал в штаны, ведь он все слышал. - Звонарь, сына моего теперь отпусти, ты обещал. - Обещал, значит отпущу. Более того, Анечка просила за него, сказала, что не хочет, чтобы ее будущий свёкор об эту грязь руки марал и грех на душу брал. С Амира снимают повязку и развязывают руки. - Катись на все четыре стороны, - говорю ему я, - все равно далеко не укатишься, и молись на Анечку, она тебе жизнь спасла. - Прав отец, - зло прищурившись, ядовито произнес Амир, - у твоего сынка дурной вкус, порченный продукт жрать готов, мудила! И благодарить вашу "Анечку" мне не за что, все равно сдохнет вместе с новым хахалем, шалава! Холодок у меня по спине пробежал от этих слов, но я шепчу себе, что это блеф. И тут звонит мой телефон. - Слушаю. - Это я. - Да, доченька! Тут же вздох облегчения вырывается из моих легких. - Как вы там, родные? - Пап...нас пытались убить. Та медсестра хотела вколоть нам кислород, пока мы спали...Снотворное в чай влила. Я случайно ее запалила. Охрана, люди Дмитрия, повязали ее. Она призналась, ей заплатил лично Расматтулаев...Амир. - Я понял тебя, дочь, перезвоню. Ну что, мразь, не подфортило, мои дети живы, а охрана повязала сучку твою наемную. Ты знаешь, что у меня ПЖ? Мразота кивает. - Ну вот, терять мне нечего, хуже не будет. Одно движение, тошнотворный хруст и все...посреди каморки лежит остывающее тело очень подлого и злого, но еще только что живого...человека. Давно я своими руками никого не убивал. Тут же я понимаю, что Карим все это видел, ведь видеосвязь не прерывалась; я слышу его крик, "сынок, Амир! Ты же убил его, убил!" , а через минуту выстрел. Теперь, если я короную сыну, более никто его не тронет, поостерегутся. Только когда несостоявшуюся убийцу увели, до меня стало доходить, что могло случиться. Мне за себя не страшно, а вот за него... Гладя его по волосам, я чуть не плачу, в полной мере осознав, что вот лишь недавно могло случиться непоправимое, мой любимый человек бы умер...А его, похоже, ужасает та же мысль, только на мой счет. Но все прошло. Мы лежим и целуемся, и постепенно страх тоже остается в прошлом.