Амальгама

Ненависть возбуждается одинаково и добрыми и дурными делами. Николло Макиавелли.

      Небольшой туман покрывал прибывающий поезд, наверное, даже уже отчаливающий, мне приходилось невероятно быстро бежать, так как минутой ранее слышались выстрелы и один долгий протяжный крик. Я молилась, чтобы это не оказалась моя сестра. Вся душа кричала, что ещё не поздно, Пация должна быть жива. Вот показался первый фонарный столб, за которым выстроилась цепочка идентичных фонарей. Какие-то из них моргали, прям как надежда. Где-то вдали послышались колёса уходящего поезда, но звон в ушах не давал четко мыслить.       — Она должна, должна быть жива.       Но какая же это была ошибка. Посреди платформы лежало тело. Темные короткие волосы распластались будто нимб над головой, а глаза слегка прикрыты. Одна рука сжимала револьвер, а другая сжимала рану на животе. Что-то необъяснимое ударило по лёгким, где-то глубоко в душе начала появляться дыра.       — Пация, бросаясь на колени возле сестры, я положила ее голову на колени и принялась прощупывать пульс. Его почти не было. Она умирала.       — Сестра, не время, ты не можешь оставить меня, только не сейчас, пожалуйста.       Ее веки слегка приподнялись и она тихо, тихо прошептала:       — Прощай, Софи, прощай, белый лепесточек.       Большее ее веки не открывались.       — Нет! Нет! Нет! Пация, очнись, очнись же!       Проверив пульс снова, пришло осознание неизбежного. Слёзы потекли рекой. А в душе начался ураган. Два чувства начали бороться между собой. Желание отомстить и скорбь, одно взывало другое. Поглаживая уже бездыханное тело, я громко закричала.       — Карамора, ты умрешь, умрешь, да так мучительно, что даже сам дьявол не узнает. Ты умрешь!       Пришлось потерять последнего близкого человека. Ведь мать умерла, когда мне было семь, отец бросил сразу после этого, тогда я узнала, что в Тбилиси у меня есть сводная сестра по матери, которая была старше на пять лет. Это не помешало нам полюбить друг друга, потому что каждый из нас тогда нуждался в опоре и каждый ее нашёл. Те времена были самые страшные. Ни денег, ни дома, только две маленькие девочки, которые решили выживать в этом огромном мире. Воспоминания приходили одни за другими, отчего становилось лишь больнее. Если была только возможность вернуть Пацию, да хоть душу отдать, я бы согласилась. Но теперь все потеряно, кроме мести.       Оставалось решить, что же делать, похоронить сестру не отомстив или запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда, но остаться со спокойной душой после отмщения. Оставшись, была высока вероятность того, что Коба посчитает меня предательницей и не допустит моего перехода границы, а уехав сейчас, появился бы шанс убить Карамору, тем более я не раз останавливалась в Санкт-Петербурге по деловым вопросам и знала город. У меня были бы преимущества, если сейчас отпущу сестру и запрыгну в поезд. Но эта необъяснимая боль в сердце заставляла просто тихо плакать над трупом Пации.       — Моя сестрица, надеюсь, ты простишь меня, грешницу, что оставила тебя даже после смерти, — закрыв покойнице глаза и поцеловав в лоб, я сделала свой выбор. Тяжелый, но все же. Взглянув на белоснежную кожу, прекрасную горбинку носа, темные, как ночь, волосы и красное пятно, окрасившее добрую половину одежды Пации, я попрощалась с ней навсегда.       Поезд просигналил, а значит мое время пришло. Запрыгнув в самый последний вагон и оказавшись в замкнутом пространстве с углём, мне пришлось поморщится. Холод весенних ночей дал о себе знать. Санкт-Петербург.       — Ты подготовил все бумаги? — размерено шагая по коридорам своего не малого дворца, начал Юсупов.       — Ваша светлость, но Столыпин всё ещё занимает роль секретаря при императоре, — слуга плёлся где-то позади, нерешительно говоря скверную новость.       — Меня это не волнует! Займись тем, чем я приказал, бездарь, — Феликс с огромным грохотом закрыл за собой дверь.       — Но…       — Имеются возражения?       — Нет, ваша светлость. — Послышались удаляющие шаги, которые отражались от высоких бежевых стен дворца.       — Черт бы побрал этих болванов, — усевшись за письменный стол, князь принялся быстро открывать выдвижные ящики. Наконец найдя расслабляющий порошок, он открыл железный контейнер и стал успокаивать свой яркий пыл. Это стало его единственным спасением, после того, как один врач назначил ему эти «таблетки». Вокзал Санкт-Петербурга.       Поезд прибыл поздно вечером. Уставшая и вся в угле девушка решила отправиться к своей единственной поддержке в Санкт-Петербурге, ведь она не успела за Каразиным, который быстро скрылся с Нобелем в толпе рабочих людей. А гнаться за ними ночью да ещё и в таком виде, точно не дело Софии. Она отомстит, но позже, когда придумает самый ужасный и гнусный план в ее жизни. Оставалось найти Елизавету Шерметьеву.       Девушки познакомились два года назад, когда София приехала отдавать товарищу Лазину бумаги Кобы. Девушка всегда шла за своей сестрой, не боясь тёмного дела Пации. Пускай она была младше, но обладала куда более не иррациональным мышлением. Ей приходилось долго отстаивать свою точку зрения среди анархистов, что косо смотрели на неё, однако Пация всегда была её поддержкой. Так однажды Коба разлучил двух сестёр, отправив одну в Россию, якобы для слежки, а вторую сестру, что была постарше, оставил при себе. В ответ на это София не писала товарищам террористам ровным счетом ничего, она лишь делала вид, что полностью поддерживает действия Кобы. В одном из магазинов, где девушка любила покупать вина, ей встретилась та самая графиня Шереметьева. Это было два года назад, а сейчас в полной уверенности, что подруга не вышвырнет ее из дворца, София направлялась к ней с визитом.       Денег было не больше, чем на одну поездку в экипаже до дома Лизы. Но делать было нечего, найдя не сильно роскошную карету, девушка села в неё и вымолвила:       — В имение Шереметьевых.       — Туда долго ехать и я не уверен, что… — Юный парнишка начал сомневаться в том, что мы доедем до назначенного места.       Достав из внутреннего кармана шестьдесят копеек, она всучила их в чумазую ладонь извозчика.       — За час управимся?       — Да, да, конечно, — быстро убирая деньги, сказал брюнет в старой одежде. —Но!

***

      Дворец светло-желтого цвета встречал ее тусклыми фонарями у ворот. На миг Картозия и впрямь подумывала пройти через центральный проход, однако ее внешний вид оставлял желать лучшего. Особо не церемонясь, девушка поправила два револьвера на поясе и длинный чёрный кожаный плащ. Ей предстояло перелазить через забор, на удивление это был не первый ее подобный визит.       Закинув ногу на небольшой выступ на заборе, София заметила колючую проволоку. В последнюю такую вылазку её не было, но это не остановило девушку, а лишь придало азарта.       — Так нынче развлекаешься, Лиза? Скоро я до тебя вообще не доберусь, — поднимаясь выше по забору, пробурчала Картозия.       Забравшись на самую высокую часть преграды, не забыв перед этим обрезать кусок колючей проволоки, София оглядела дворец.       — Не так шикарен, как императорский, не так красив, как я его помню, — слетели слова с губ.       Послышались свистки, из охранной будки выбежал человек, громко присвистывая для привлечения внимания.       — Черт.       Не жалея ног, Картозия спрыгнула с забора и, словно унесенная ветром, полетела к главной двери, лишь бы суметь поговорить с Лизой.       — Остановись! — послышалось сбоку. Охранник бежал вдоль забора, пытаясь нагнать девушку, однако в беге ей не было равных, поэтому его гудок не прекращался.       На втором этаже распахнулась дверь, показалась хрупкая женская фигура. Она была выряжена уже скорее в обычное домашнее платье, нежели в пышные юбки. А затем послышалось:       — Иосиф, хватит гоняться за ней, приведи ее в дом.       Он перестал свистеть, а Софи пришлось перейти на шаг, чтобы старый охранник нагнал ее. Как только Иосиф оказался в метре от руки молодой девушки, она снова ускорила шаг, дабы тот держался подальше. Ворчлив был безумно.       В доме.       — Неужели сама София прибыла ко мне в дом, — она усмехнулась, — но что с тобой? — Молодая хозяйка дома стояла с широкой улыбкой на лице.       — Я ехала три дня в вагоне с углём, госпожа Шереметьева. — Последовал шутливый поклон.       — Софушка, ну и зачем такие хлопоты? — не желая как-то отреагировать на новость о ночах, сказала графиня.       — Пация умерла, ее убил Карамора, — вместо доброго приветствия прозвучали такие страшные слова. — Я приехала мстить, Лиза, почему с первого раза не доходит? — Послышалось цоканье.       — Мне жаль, мне правда жаль, но как же, он разве не мёртв? В газетах писали, что вся его группа анархистов убита.       — Нет, мне пришлось гнаться за ним из Грузии, но он ускользнул. — Картозия шла за подругой в спальню.       — Как давно она…?       — Два дня назад.       — Ох, Софи, тебе нужно отдохнуть и тебе повезло, что мои родители в Москве, иначе сидела бы ты в тюрьме, — она отворила дверь по-видимому ведущую в одну из гостиных спален.       — Лиза, мне не удобно просить, но мне нужна помощь, разреши остаться у тебя, пока я в Санкт-Петербурге, — заходя за подругой, сказала «анархистка».       — Дорогуша, даже не смей стесняться, все-таки я обязана тебе жизнью. — Легкое касание графини немного успокоило Картозию, но до чего же были холодны ее руки или это у неё горячка?       — Завтра, — небольшое молчание, — завтра я пойду вершить судьбу Каразина, этого ублюдка, который убил, убил мою сестру! — На глазах юной девушки проступили слёзы, которые она так долго пыталась скрыть за маской безразличия.       Елизавета обвила руками свою давнюю подругу, они стояли молча, зная то, что Софи прячет все внутри, а сейчас это была ошибка, случайность, которую она потом захочет забыть. Так они и простояли посреди огромной зелёной спальни, где кровать была с огромным малахитовом балдахином.