Ящик вишни

      — Что случилось? — испуганно выпалила она. — Тебя весь день не было…       — Ты хочешь, чтобы я был с тобой? — буквально задыхаясь, спросил он, внезапно подходя ближе.       — Я не понимаю, о чём ты? — ещё больше заволновалась она.       — Что непонятного? — простонал он, неожиданно обнимая большими холодными ладонями её лицо.       — Ничего не понимаю, — пролепетала она. — Ты вроде трезв…       — Я трезв! — недовольно заявил Максим. — Я задал тебе простой вопрос, Кать!       — Но, разве ты думаешь как-то иначе? — растерянно улыбнулась она. — Мне нравится общаться с тобой.       — И ты не понимаешь, что я не об этом? — возмутился он, ласково проскальзывая ладонями по её шее, притягивая женщину к себе.       Она вцепилась в его запястья, ощущая, как предательски обмякло тело, как слабость сковала колени.       — Максим, ты меня пугаешь, — прошептала она, чувствуя, что его дыхание с ароматом манго становится всё слаще, всё ближе.       — Я не приходил, чтобы ты поняла то, что я понял. Мне надо было. Надо было провести этот эксперимент, понимаешь? Думал… сойду с ума… без тебя.       — Не говори так, — выдохнула она, осторожно отталкивая от себя парня. — Максим, пожалуйста. Не надо…       — Кать, я знаю, ты боишься того, что люди скажут, но мне уже плевать, ясно?! Я не видел тебя всего день — всего один хренов день! И думал, что просто не выдержу — и не выдержал. Я хотел прийти завтра, но не смог. Я не мог есть, не мог спать…       — Максим, пожалуйста, успокойся, — зашептала она, ласково поглаживая тыльную сторону его ладоней, так и застывших на её шее.       — Ты отталкиваешь меня! — сквозь зубы процедил он, приближаясь к её лицу, касаясь её лба своим, словно ударом тока пронзая её тело и разум. — Почему ты всё время отталкиваешь, сдерживаешь, мешаешь? Зачем?       — Максим, так нельзя, — со страхом зашептала она, — ты просто пока ещё не думал о том, что будет завтра. Через год или два. А я думаю каждый день…       — Значит, ты хочешь этого? Хочешь! Иначе зачем думать о будущем? — радостно улыбнулся он. — Хочешь, чтобы всё было по правилам? Пусть так. Мне восемнадцать через три месяца…       — Макс! — простонала она, не в силах больше выносить эту муку. — Дело не в этом! Я на двадцать три года тебя старше, ты это понимаешь? Двадцать три! Это больше, чем вся твоя жизнь! И через пять лет я стану старухой…       — Замолчи! — прошипел он.       — Ты должен осознавать! — со слезами в голосе молила она.       — Замолчи!       Сладкие губы со вкусом манго нежно закрыли её рот. Его глаза молили ответить. Женщина замерла, совершенно не осознавая, что одна его рука плавно съезжает с её шеи вниз по плечу, спине, обвивается вокруг талии — настойчиво, так невыносимо приятно. А его глаза… молили об ответе. Её сердце словно замерло в горле тяжёлым узлом, сдавливая, требуя. Движение его губ — растерянное, трепетное, умопомрачительно нежное. Он словно пьянеет — она видит, как смыкаются его длинные чёрные ресницы, как он жадно вдыхает. Мягкие губы скользят по её губам робко, будто боясь напугать… Но уже поздно. Всё, что она может, это чуть повернуть голову, отдаться его губам, последовать за их движением, и он стонет с таким упоением, что ком в её горле начинает разрывать связки. Хочется кричать от восторга и боли. От невыносимой, страшной, близкой разлуки.       Она так хотела, чтобы он был рядом — был рядом подольше. На расстоянии вытянутой руки, как будто есть и нет одновременно — без долгов и обязательств, без отчёта и стыда. Без страха пережить тот день, когда он прозреет, понимая, что время — их враг.       И когда его губы неловко прерывают поцелуй, утопая в тяжёлом дыхании, она нежно шепчет:       — Мой мальчик… Пожалуйста, уходи. Твоё время ещё не пришло, а моё уже вышло.       — Не говори так! — сквозь слёзы стонет он. — Пожалуйста, не говори так.       — Мы не можем, моё маленькое солнышко, — шептала она, глотая слёзы.       — Не говори со мной как с ребёнком! — простонал Макс. — Ты не должна так со мной поступать. Ты ведь не хочешь, чтобы я ушёл! Не хочешь!       — Я не хочу видеть, как ты уйдёшь потом, — с болью прошептала Катя. — Не хочу жить, зная, что в сорок ты будешь красивым статным мужчиной, а я… шестидесятитрёхлетней бабкой! Ты уйдёшь раньше, когда увидишь, как я старею, а вокруг тебя будут виться твои ровесницы…       — Кать… — шепнул он.       — Нет, Макс. Так и будет. С этим ничего не сделать. Ничего. Мне просто повезло в сорок быть похожей на тридцатилетнюю, просто повезло. Но пройдёт десять лет, и я тебя потеряю. Я не хочу — не могу проходить через это! Пожалуйста, пусть всё будет как раньше…       — Я не смогу… — со скорбью покачал он головой, обнимая её, прижимая к себе так нежно, что её сердце зашлось от восторга и ужаса. — Ты такая красивая, Катюш. Ты самая лучшая! Я хочу быть с тобой, всегда, понимаешь?       Слёзы заструились по её щекам. Если бы год назад кто-нибудь сказал, что она станет возлюбленной подростка, не поверила бы ни за что. А он растерянно, отчаянно целовал её лицо, тихо, еле слышно шепча: «Я люблю тебя…»       — Уходи, умоляю тебя, — плакала она, через нестерпимую муку отстраняясь, с трудом отталкивая такое долгожданное, несвоевременное счастье.       Она ненавидела себя за эту слабость, за эту жажду, запоминая каждый поцелуй, каждое слово, каждое прикосновение его рук, чтобы потом умирать от осознания безвозвратно утраченного шанса быть… с любимым. Таким любимым нежным искренним мальчиком, который… годится ей в сыновья.       — Прости меня, мой милый, прости. Я больше не могу быть рядом. Уходи. Умоляю, уходи! Прошу, помни, что я говорила тебе. Ни одна женщина не стоит твоей жизни, твоих слёз…       — Даже ты? — тяжело выдохнул он, последний раз обнимая её так крепко, как только смог.       — Я тем более. Ты найдёшь своё счастье, моё солнышко. Она будет прекрасна…       — Никого не будет лучше тебя, Кать. Никогда. Ты будешь жалеть. Всю жизнь. Пожалуйста, подумай! Разве имеет значение, что будет завтра?       — Для тебя — нет, мой маленький! — ласково шептала она. — Ты только начинаешь жить, а мне осталось так мало. С каждым годом мне будет всё больнее смотреть, как ты становишься идеалом, мечтой любой женщины, а я… я увяну и твои чувства исчезнут. В том не будет твоей вины, виновата буду я. Не могу это допустить. Прости меня. Прошу, прости меня.       — Если ты любишь меня, — наконец взглянув ей в глаза, устало проговорил Максим, — как можешь оттолкнуть? Как ты можешь?       — Могу, потому что… люблю. Буду любить, как любят майский вечер, как любят ветер, как весеннюю грозу. Как любят сладкую до горечи вишню. Я всегда буду рядом, слышишь? Буду здесь, словно ангел за плечами, но не могу быть твоей. Не могу.       Она плакала, уткнувшись в его грудь лицом, повторяя: «Прости, мой мальчик». Он ушёл на рассвете, пообещав остаться её другом. Навсегда.       Катя тихо выла, уткнувшись лицом в подушку, пока сознание не покинуло изнурённое болью тело. Пока душа не потеряла надежду.

***

      Она не понимала, что чувствует, когда поднималась с постели. Лорд отчаянно лаял в коридоре, явно давая понять, что за дверью кто-то незнакомый… ему. Катя взглянула на себя в зеркало, ужаснулась, пригладила растрёпанные волосы, с глазами всё равно ничего не сделаешь.       Приоткрыв дверь, она не сразу поняла, кто перед ней. Какая-то тётка?       — Катя, здравствуй, — немного неуверенно произнесла женщина, но Екатерина Николаевна промолчала, проглатывая снова сдавивший горло ком. Эти карие глаза — их невозможно не узнать. — Я Саша, — продолжила женщина, — ну… я мама Максима.       — Как он? — тут же спросила Катя, чувствуя, как волна тепла поднимается во всём теле, как слёзы снова начинают душить.       — Кать, я войду, ладно? — огляделась женщина. — У тебя соседи жутко трепливые, — виновато улыбнулась она.       Женщина посторонилась, впуская Сашу в квартиру. Та по-свойски прошла в кухню. Высокая полная женщина заняла собой почти всё пространство, грузно опустившись на табурет. Через минуту молчания она всё-таки заговорила.       — Ты всё правильно сделала, — уверенно произнесла Саша, и Катя не сдержала набежавших слёз. — Уж поверь, я тебя понимаю как никто. Макс вряд ли обо мне много говорил…       — Нет, он много говорил о вас. Максим очень вас любит и уважает.       — А, ну это и ежу понятно, — махнула та рукой. — Он просто забыл, наверное, упомянуть, что и его мать вообще-то была ничего себе так, пока не приболела. Не факт, что с тобой, Катюш, это случится, не дай Бог! Но глянь на меня. Чего у нас там разницы-то, тьфу! А я уже вон — страшилище, прости Господи. Не, ты, может, ещё лет десять будешь красоткой, чего бы и нет, может, и в шестьдесят будешь мировой бабкой. Да только он-то всё равно будет пацаном, ведь так? Согласись.       — Я это знаю, — почему-то с невероятным облегчением ответила Катя и присела на второй табурет.       — Всё ты правильно сделала, — уверенно кивнула Саша.       — Как он? — совсем тихо и робко спросила Катя.       — Да как! Убивается всё. Ничего, отойдёт. Молодой организм крепкий — не чета нам. Я понимаю тебя, поверь. Максюша парень видный, даром что нытик вышел, ну уж извини. Не знаю в кого он такой… как это…       — Эмоциональный, — с болью напомнила Катя.       — Вот, да! Хорошее слово, подходящее, — усмехнулась Саша, и слёзы снова хлынули из глаз Катерины. — Ничего-ничего, — похлопала Катю по предплечью Александра. — Я понимаю. Ох уж эти мальчишки, — усмехнулась она. — Растёт оно, растёт, хрен знает что из себя представляет. Тока и думаешь, лишь бы не убился где. А тут — оп — и уже мужик в доме. Ох, и друзья у него повырастали — смотришь и облизываешься, слышь?! — засмеялась Саша, и Катя подняла на неё удивлённый и очень смущённый взгляд. — Все мы по сути девчонки, Кать. Даром что вот это всё наросло, — похлопала она себя по животу, — тут всё сморщилось, — она скривила забавную рожицу, и Катя даже улыбнулась, — мы ж от этого не ослепли, правильно? Вон какие красавчики повырастали. Что остаётся? Башку включить, а всё остальное выключить. Чего смеяться-то!       — Вы правы, — вздохнула Катя, опуская глаза и теребя краешек своей голубой пижамы.       — Ничего, — снова с сочувствием произнесла Саша, — всё пройдёт, всё забудется. Пострадаете, конечно, маленько, куда деваться. Ты только знай, никто тебя тут не осуждает. Идиотов нет — все грешные и все грехи друг друга знаем, и не такое бывало. Не бойся никого. Кто косо смотрит — тот сам козёл, ясно?       Катя с трудом, но всё же улыбнулась.       — Ты прости, если что не так. Дура я, конечно, что пацана к тебе подослала с этой вишней. Ой, дура, — вздохнула она. — Думала я разве, что влюбится стервец. Прости уж меня, Кать.       Не могла Екатерина Николаевна сказать Саше, как сильно она ей благодарна. Благодарна за всю нежность, за каждую минутку, что рядом с ней провёл мальчишка. Зачем? Пусть матери будет спокойно.

***

      Он пришёл через месяц.       Осень уже вступила в свои права — шли дожди, и листья на деревьях быстро желтели. Максим стоял на пороге промокший и будто виноватый, и её сердце изнывало от тоски. Лучше бы он не приходил. Лучше бы ей не вспоминать, как эти дрожащие губы целовали её.       Катя тряхнула головой, отгоняя навязчивые мысли.       — Привет, — почти спокойно выдохнул он.       — Здравствуй, — ответила она.       — Ты как?       — Нормально. Устроилась в школу, работаю. А ты?       Макс пожал плечами.       — Сойдёт. Я просто думал, что обещал…       — Не надо, Максим, — вздохнула Катя. — Если тебе трудно, ты не обязан приходить.       — Я просто… хотел тебя увидеть, — тихо сказал он, отводя взгляд.       — Я тоже. Но, наверное, не стоит. Если это тяжело…       — Да. Лучше не надо, — понуро ответил он.       Катя видела, как его глаза наполнились слезами. Макс резко развернулся и побежал вниз по лестнице.       Кажется, это было самое тяжёлое расставание в её жизни.       А спустя ещё месяц она увидела его в прежней компании. Его жизнь, кажется, постепенно налаживалась, и Катя была искренне этому рада. Пусть так.       Пусть так…

***

      — Кать, ну твою ж мать!       — Саш, ну не могу я! — простонала Екатерина Николаевна.       Александра всплеснула руками и хлопнула себя по бёдрам.       — Ну что тебе стоит, а? Я же не замуж тебя выдаю. Встретитесь, пообщаетесь, не знаю, сходите в кино, в кафе посидите. Как два затворника ей богу.       — Да не могу я так с незнакомым человеком!       — Вначале все незнакомые, согласись, — устало вздыхала Саша. — Ты обет безбрачия давала, что ли?       — Саш, ну перестань!       — Вот при всём моём уважении, Макс-то особо не сидит на жопе ровно.       — Он тут ни при чём, — раскраснелась Катя, — я видела его с девочкой, и слава Богу.       — Ну?! И чего сидеть? Он мужчина хороший, вдовец, дочке десять лет. Дом свой, характер золотой. Я это говорю не потому, что Сергей мой брат родной, а просто так и есть всё. Он её любил очень, Любаню. Очень! Вот и сидит в затворниках, как монах какой.       — Может, ему так лучше, Саш, а ты настаиваешь, вот он уже и согласился.       — Это, подруга, неважно. Я тебе должна и не могу успокоиться, пока твоя жизнь не устроена.       — Это звучит просто ужасно, Саша. Ты меня добиваешь сейчас, буквально! Ну, хорошо! — закатила глаза Катя. — Пусть приходит. Только надо созвониться заранее. Но я тебе ничего не обещаю, и если он мне не понравится, больше даже не думай мне кого-нибудь сватать.       — Мамой клянусь! — с грузинским акцентом выпалила Александра, и женщины рассмеялись.

***

      Катя ждала с большим волнением. Вовсе не потому, что хотела поскорее познакомиться с «суженым». Ей просто хотелось, чтобы всё это поскорее прошло мимо и закончилось. Она знала Александру уже достаточно хорошо, чтобы понимать, что та всё равно своего добилась бы, и рано или поздно ей пришлось бы познакомиться с Сергеем. Но также знала, что это и правда будет последняя попытка Саши извиниться.       Екатерина Николаевна вообще не понимала, с чего мать Максима взяла на себя всю вину — за их с Максом встречу, за знакомство, за общение и сближение, за расставание. Саша всегда всё знала, она выпытывала у сына все подробности его жизни и была в курсе его чувств — всегда. Но даже если намекала ему, что отношения с «мамкой» будут выглядеть смешно, никаких решительных действий не предпринимала. Каким-то внутренним чутьём Александра знала всегда, что Катя «порядочная женщина и не станет соблазнять её ребёнка». А потому Саша глубоко уважала Катю, болела за неё всей душой — Екатерина Николаевна это видела. И смирилась.       Когда в дверь постучали, Лорд разразился лаем, хоть и вилял хвостом изо всех сил по непонятной ей причине. Катя решила не рисковать и закрыла пса в комнате. Открыв дверь, она растерянно замерла на пороге.       Теперь она знала точно, каким будет Максим лет в сорок. Высокий, подтянутый, даже худощавый, очень симпатичный мужчина, немного ссутулившись мялся за дверью. Ему явно было неловко, совершенно очевидно, что сестра его достала точно так же, как саму Катю, устраивая эту встречу.       До боли знакомые черты лица, явно свежевыбритые щёки — от прежней щетины остались светлые следы на загорелой коже работяги. И глаза… сияющие искорками доброты, карие, такие родные глаза, иссечённые в уголках множеством морщинок. И когда Сергей заговорил, мурашки прошли по коже.       — Привет, Кать, — запросто начал он, и ком против её воли сдавил горло. Казалось, что Макс из будущего внезапно переместился сюда, на порог её квартиры. — Извини Сашку, — с усмешкой махнул рукой Сергей, — она не ведает, что творит.       — Всё в порядке, не волнуйся, — улыбнулась женщина, — проходи.

***

      Стоя на балконе второго этажа, она наблюдала, как её младшая дочь — тринадцатилетняя Люба, старшей она считала дочь Сергея Наташу — играла с семилетним братом Демьяном и его ровесником двоюродным братом Гришей — сыном Максима. Люба никак не могла им доказать, что мальчишки нарушают правила, бросая перочинный нож в землю через плечо, ведь они изначально так не договаривались.       Катя улыбалась, любуясь детьми, она очень любила, когда они собирались вместе. Саша всегда говорила, что горе не может быть вечным, а вот любовь остаётся на века. Екатерина Николаевна верила каждому слову бабушки Саши.       Сердце болезненно сжималось от воспоминаний того дня, когда после росписи в областном ЗАГСе они с мужем приехали в его дом. Помнит пьяный дебош, который устроил Максим, крича на всю улицу, что дядька украл его счастье — такого стыда она никогда в жизни больше не испытывала. Помнит, как умоляла Серёжу пощадить выпившего парня, как потом долго разговаривала с Максимом в кухне своего мужа, а тот нетерпеливо и взволнованно носился по коридору, грохоча огромными ступнями по деревянному полу.       — Я думал, что отпустил тебя, — плакал Максим, размазывая слёзы по лицу. — Думал, всё прошло. До последнего не верил, что ты больше… никогда… — он с болью завыл, а Катя упала перед ним на колени, обняв понурую голову парня и гладила его коротко стриженные перед армией волосы.       — Прости, мой мальчик, — шептала она, потому что сказать было больше нечего. — Прости меня.       Она смотрела на детей и вспоминала, как сильно хотела назвать сына Максимкой, но ни разу так и не произнесла этого имени, понимая, что для Сергея это будет очень болезненно. Поздний Демьян был словно какое-то чудо в её жизни, ещё более чудесное, чем Любушка. Она была счастлива… по-своему.       — Часто думаешь о том, что была права? — раздался рядом немного усталый, будоражащий до мурашек голос.       Катя нерешительно обернулась. Он смотрел на неё с нежностью, странной, необъяснимой. Они давно примирились, породнились, но всё же что-то далёкое и томительное каждый раз вползало в её душу. Катя снова напоминала себе, что ей пятьдесят пять, а ему всего лишь тридцать два.       — Не сомневайся, — смущённо улыбнулся он, подходя к перилам, прикуривая, — ты, конечно же, была права. Всё так, как должно быть.       Она все эти годы убеждала себя в том, что права. Видела, как он нежно любил свою жену, которая была младше него на четыре года.       Она была права. Даже если немного лукавила.