Depths of madness.

Сколько бы человечество не твердило об обратном, но время имеет свойство заканчиваться, по крайней мере для одного конкретного индивидуума, как обобщенный пример каждого из нас. И когда люди в одночасье прозревают, осознавая, что тратили свои драгоценные мгновения жизни впустую, на не столь важные им вещи, то это приводит к разочарованию и сожалению. Вот и сейчас компания, состоящая из трех человек в разной степени, испытывала досадное ощущение из-за подходящей к концу игры в «Вопрос-ответ», что позволила каждому из них узнать нечто новое о друг друге. Как если бы они непреднамеренно повернули драгоценный сапфир, который уже был ими тщательно изучен, но только с одной стороны, тем самым открыв новые его грани, дарующие причудливые блики на свету, что полностью очаровало их. Или по воле случая узнали, что их драгоценному оружию, которым, как они считали уже мастерски владеют, нашлось новое применение, благодаря которому они разнообразили свою несколько однообразную жизнь. Вот и спуск по, казалось бы, бесконечно длинной винтажной лестнице, которой нет ни конца ни края, ведь что не подними или опусти взгляд – увидишь только головокружительную пропасть лестничных пролетов, всё же закончился, а они втроем вышли к одной единственной двери, ведущую их дальше к новому испытанию. Харуко, идущий впереди их компании спиной вперед, активно при этом жестикулирующий и открыто фонтанирующий эмоциями немного запнулся, когда нога вместо ожидаемой степени нашла лишь ровную площадку. Из-за этого его рассказ, или будет правильнее назвать это потоком историй о том, как и в каких обстоятельствах он пробовал новый вид чая, прервался. А оглянувшись на дверь он и вовсе притих, понимая, что свободное время для них подошло к концу. Даже если Акане не возражал продолжить беседу, что скорее напоминала монолог и дальше, от чего создавалось впечатление, будто у доселе мало эмоционального юноши прорвало плотину, ведь он всё говорил и говорил, будто всё никак не мог натрепаться. Но это, наверное, и не удивительно, с учетом того, что Мастер ранее запрещал ему открывать рта не по делу, в особенности если Харуко и не спрашивали. Тогда единственным его успокоением была госпожа Ретц и их тихие переговоры в ночи, когда кукловод не следил за своими марионетками. Но чем больше времени проходило в таких условиях, тем менее разговорчивым по своей натуре становился парень, предпочитая больше наблюдать и слушать, нежели говорить самому. Но после смерти двух практически единственных людей в своей жизни Акане замкнулся в себе окончательно, став даже более молчаливым, нежели раньше. Но в целом за все две жизни у него и не было человека, которому он мог бы выговориться сам или просто вести с ним непринужденную беседу. Предыдущую жизнь Акане и не помнит, а в этой новой с потерей воспоминаний, был лишь Мастер, что затыкал его и кукла, которая пусть и имела сознание юной девочки, но была полностью ограничена в своем развитии, практически зациклена на себе и все их разговоры сводились к бесконечному монологу госпожи Ретц. А сейчас у юноши было сразу двое увлеченных слушателей и, хотя Хисока часто спрашивал и уточнял какие-то нюансы и детали, касаемо его историй, но они в большинстве своём молчали, при этом оба определённо не возражали против длинного языка Харуко. От этого он чувствовал себя слишком непривычно, но также и вдохновленным, когда наконец-то осознал, что его слушают с явным интересом. Когда мог беспрерывно говорить и говорить, без затыканий и перебивании со стороны других. И ведь даже на лице Иллуми, обычно непроницаемом и всегда спокойном, можно было найти отголоски его интереса, что более явственно прочитывались в его чёрных аметистовых глазах. Что уж говорить о шуте, что громко смеялся над каждой шуткой, даже если она не была особенно смешной, или особенно забавной историей, которые рассказывал мальчик. Увидев легкое разочарование на лицах двух взрослых, которые также осознали, что вот они уже пришли, окончательно спустившись по лестнице, у подростка появилось желание снова бурным ураганом возобновить тираду обо всем подряд и ни о чем конкретно. Но даже несмотря на свои покрасневшие от эмоционального перевозбуждения щеки, когда он, поддавшись чувствам и влиянию уже пережитого, страстно размахивал руками. Даже несмотря на свои сверкающие золотистыми искрами глаза, которые и при тусклом освещении лестничного пролета, были настолько завораживающими, что двое взрослых могли только утопать в них, с трудом отводя взгляд даже на это соблазнительно-румяное для них лицо и вишнёвые губы, растянувшиеся в очередной игривой улыбке. Которую обязательно сопровождает заразительный и самый прекрасный смех, только услышанный в их жизнях. Такой счастливый, такой искренний, Акане прям светился, ведь иначе как объяснить то, что его улыбка дарила им тепло где-то в глубинах собственных грудных клеток? Этот малыш был таким из-за них, и для них. Но стоило приблизится к двери, ведущей к новому неизведанному и возможно опасному приключению, как юноша стал молчаливым и сосредоточенному. Он не улыбался, а его тело в одно мгновение стало походить на тугую натянутую тетиву, что от малейшего колебания воздуха, наполненного опасностью для Харуко тут же, лопнет в попытке защитить его. Несколько ошеломленные его резкой перемене из расслабленного состояния в полную боевую готовность, старшие могли только очаровано, еще не до конца выйдя из некого транса, в который их ввёл юноша своей искренностью, поддаться ему вновь. В тот момент они осознали свое несколько нездоровое желание наблюдать, видеть и даже быть полноценным участником чужой жизни в самые различные её моменты, будто бы в этом был какой-то особенный смысл для них, что выходил уже за рамки их обычного интереса к людям. Ведь они не нуждаются в других, когда их эгоцентричная натура обычно желавшая подмять остальных под себя попросту замялась перед хмурой складкой на лбу, которую так и хотелось разгладить и серьезному выражению чужих глаз. Именно мальчик первым подходит к двери, замечая заминку в действиях других, но не придавая ей должного внимания, а потому он с полной готовностью встретить даже свою смерть, дергает ручку двери на себя, и отнюдь не в попытке убежать от того, что было ему так нетипично, ново и странно. Да и бегством это не назовешь, ведь только он открыл дверь, как уже в следующее мгновение Акане пришлось присесть, дабы уклониться от острой иглы, пролетевшей над его макушкой. Но услышав низкий, бархатный смешок фокусника за своей спиной, его лицо, которое только стало отчужденным от всех испытываемых ранее эмоций, вновь словно озарилось сиянием изнутри из-за легкой улыбки. Юноша и сам не удержавшись начал хихикать, пока это не переросло в полноценный смех, из-за абсурда ситуации. Ему не надо было уклоняться, ведь игла и так бы пролетела над ним, не задев даже кончика его волос, – вот они преимущества низкого роста, хотя парень еще обещал вырасти выше, находясь в фазе развития организма и его роста. Из-за смеха нежная кожица на его щеках окрасилась румянцем. Это не было уродливо, и лицо Харуки не взялось пятнами, как это бывало у других. На самом деле, он выглядел действительно хорошо и привлекательно, настолько, что у некоторых появлялись интересные мысли попробовать эту розовизну на вкус, откусив от неё кусочек. Переборов внезапный приступ смеха, он вновь оглянулся на своих товарищей, проверяя целы ли они, и всё ли с ними в порядке. Но вместо этого встретился со жгучими взглядами двух пар глаз, которые пытались то ли налюбоваться его лицом, запоминая каждую его частицу, то ли откровенно пялились на открывшийся участок белоснежной кожи на талии, когда он присел. При этом сам интерес чужого внимания был безучастным и равнодушным к нему, просто подмечая для себя, что старшие просто сместились с траектории быстро летящей иглы и были в полной безопасности. Он отвернулся от них, а когда убедился, что других ловушек больше не последует, заглядывает в следующее помещение, не то что не замечая, а попросту не считая нужным хоть как-то реагировать на пристальные, потемневшие от неясных эмоций радужек глаз на себе, что просканировали его то ли на ранения, то ли на признаки возможно пропущенной розоватой, а потому соблазнительной кожицы. Не найдя таковых, где-то внутри себя облегчённо, и даже расстроенно выдохнули. В комнате не было ничего, кроме уже столь привычных трёх дверей, от вида которых юноша на самом-то деле стал уже чувствовать легкое раздражение. Ну не нравится ему делать выбор, а между тремя так особенно! Был бы выбор - так сразу три варианта выбрал, но правила есть правила. Впрочем, помимо них там была еще и статуя ангела, что расположилась прямо на стене напротив. Красивая женщина склонила голову вниз, полуприкрытыми глазами, через тонкую щель глядя на своё нагое тело, куда ниспадали её длинные кудрявые волосы, тем самым прикрывая обнаженную грудь. А уже что пониже перекрыла дверь, две другие же были размещены по бокам, под раскинутыми руками ангела, которая своими тонкими и длинными пальцами едва касалась их. Это означало лишь одно, – им снова нужно делать выбор. — А, вы уже тут. — С уже привычным писком помех, раздавшимся через динамик громкоговорителя, поприветствовал их голос экзаменатора. В его интонациях проскользнуло удивление, что лишь подтвердили последующие слова: — Я не обращал на вас внимания, пока вы мило беседовали между собой, сами понимаете, другие участники только-только дошли к первым особенным препятствиям. — Раздался низкий смешок полон злобы и насмешки. Харуко почему-то подумал, что этот мужчина мог бы так засмеяться, увидев даже смерти их троих. Но разбушевавшуюся фантазию прервал сам виновник данного буйства: — Это последний перекресток для вас. Всё что вам нужно — это по отдельности пройти через одну дверь. Выбор по очередности уже как-нибудь организуйте сами, без моего участия. На этом я откланяюсь. Под противный писк помех, трое людей взглянули друг на друга и через мгновение переглядок, они, придя к молчаливому взаимопониманию, разделились между собой. Хисока прошел через крайнюю левую дверь, Иллуми через крайнюю правую, а Харуко — в ту, что осталась по середине. Но на его пути вновь и вновь попадаются ловушки в виде острых предметов, летящих со стен, пола и даже потолка. Ему приходится продемонстрировать впечатляющую гибкость, а порой задействовать некоторые акробатические или гимнастические трюки для уклонения. Но уже почти добравшись к выходу из своего длинного коридора, ему пришлось совершить небольшую задержку, дабы отклониться всем телом от особенно большой секиры, прилетевшей со стены, и при этом ещё успеть нажать на кнопку, которая бы открыла проход наружу. Из-за подобного маневра ему пришло выбирать меньшее из двух зол, потому тонкая игла смогла задеть его щеку, пустив несколько капель крови. Будучи слишком поглощенным на себе, мальчик не заметил, что даже до шороха раздвигающейся двери, из которой он появился, в его сторону уже смотрели два пристальных взгляда. Они же с легкостью стали на несколько оттенков темнее, стоило им заметить вновь оголившийся участок его плоти. На мгновение верхняя мешковатая одежда юноши задралась сильнее, когда он стоял на руках, еще не отойдя от последнего акробатического трюка, открывая вид на твердую, упругую грудь с атласной, даже бархатной белоснежной кожей. Но при этом только предоставляя неясный намек на две розовые горошинки сосков, к большому сожалению, двоих мужчин, скрывшимися за тканью. Которая с движением Харуко, когда он выравнивал своё положение, вставая на более привычные две ноги, стала опускаться вниз, пряча плоть мальчишки от страстных взглядов. Скрывая его изящный, напряженный, несколько втянутый живот с несколькими, пусть и не слишком выраженными кубиками пресса и даже выраженную русалочью линию, с выступающими тазобедренными косточками. И вот услада для чужих глаз полностью скрылась за одеждой, но их мозг словно раз и навсегда выгравировал на подкормке сознания эту чудесную картину подросткового оголённого тела с россыпью родинок на нем. Потому антрацитовые глаза Иллуми и янтарные Хисоки приобрели более глубокий оттенок, и опасно потемнели, увидев широкую улыбку Харуко, его одновременно игривый и невинный прищур глаз и легкий смешок, слетевший с вишневых губ, что будто бы дразнил их. — Видимо моя удача самая плохая среди вас всех. — Слегка хихикнув, юноша провел тыльной стороной руки по щеке, слегка размазывая кровь по белоснежной скуле, привлекая к ней большего внимания. Ведь в каждом движении опасным хищникам чудилось что-то иное, что-то скрытое. Соблазняющее, заставляющее уже их кровь смазываться в нечто неясное, которое стремилось в одну определенную часть их тел и там скручивало всё в сладкий узелок удовольствия. Мальчик с улыбкой появился перед глазами, пришедших раньше него людей, пока голос экзаменатора огласил его время прибытия: «6 часов 19 минут.» На две минуты позже Моро, и на минуту позже Золдика, уже вернувшего себе облик Гиттаракура. Но появление Харуко было пропитано особым подтекстом в особенности его слова для тех двоих, которые считают себя хищниками. Хисока действительно был согласен с тем, что удача у подростка желает лучшего, ведь как она могла привести его в их жадные руки? Но вот его собственная удача была достойна всяких похвал, потому что Акане ленивыми, словно кошачьими движениями, что несли в себе грацию и легкость, приближался прямиком в их руки. Пока что это образное понятие, впрочем, всё может быть изменено, не так ли? — Действительно, — Голос шута печально хрипит из-за слишком сильного возбуждения, царящего в его крови, которое сам того не осознавая, вызвал человек напротив него. Легкий кашель вернул к нему привычные тягучие интонации, которые всё же по мнению Харуко звучали словно чуть иначе, чем обычно? — Мы с Иллу-чаном даже заскучали тут без тебя, малыш Хару. — Да однозначно что-то изменилось, ведь даже лисья, хитрая улыбка Хисоки, казалось, несла в себе другой окрас, но вот в чём это изменение скрывалось, было сложно сказать. Вместо этого юноша лишь хмыкает и закатывает глаза, с интересом взглянув на неровно разложенные на полу карты фокусника. — Может тогда, чтобы вы не скучали, стоит сыграть в карты? — Привычным жестом склонив голову к плечу предложил тот, что вызвало в сердце Иллуми какую-то неизвестную ранее нежность. Но вот Хисока на этот его жест только блаженно прикрывает глаза. И каждый раз они вдвоем чувствуют что-то непонятное, что-то своё, когда с маниакальным упорством отслеживают каждое движение, жест или эмоцию, которую проявляет мальчик перед ними. Их глаза уже сами по себе отслеживают его недоумение и раздосадованность, даже небольшую обиду, когда он проигрывает Иллуми их первую партию в карты. И красноволосый невольно задерживает дыхание, когда кукольное личико с этими невыносимо яркими, сверкающими глазами поворачивается к нему, ожидая своего приговора. Ведь именно шут самым первым вышел из игры, скинув все свои карты, тем самым заняв место победителя. Того, кто может загадать любое желание проигравшему и тот исполнит его, ведь карточный долг – священный. И когда Харуко уже хотел было спросить, что же хочет загадать фокусник, устав ждать под его жгучим взглядом расплавленного золота, как тот уже приблизился к нему. Они втроем сидели на полу, на некотором расстоянии друг от друга, но теперь чужое лицо слишком стремительно оказалось в опасной близости от его собственного. Он не дрогнул и не отшатнулся, но невольно затаил дыхание, при этом уловив сладкий запах жевательной резинки, Акане взглянул широко распахнутыми глазами в чужие. С некоторым удивлением для себя рассмотрев в золотистых водах паутинку более темного оттенка, приближающуюся к рыжему цвету, которым были окрашен и изгиб шутовских ресниц. И пока подросток с любопытством рассматривал красивую радужку глаз, зрачки в которых стали неосознанно расширяться, глядя на него в ответ, в это время также почувствовав легкое, словно перышко касание. Только самой подушечкой пальца мужчина провёл по его скуле, даря нежную боль, ведь именно там находился тонкий едва заметный порез от иглы на лице Харуко. Через мгновение Хисока отстранился и, демонстративно показав собранную капельку крови, чтобы нарочито игривым движением слизать её, откровенно глядя глаза в глаза. Но всё же именно мужчина первым не выдержал легкого прищура и неясного интереса мальчика, в глазах которого не было и следа всколыхнувшихся желанных шутом чувств. Старший прикрыл глаза, пряча одновременно и удовольствие, которое стремилось по его крови, собираясь напряженным и сладостным узлом в паху и также разочарование, что мальчик не поддался больше на провокацию, это же и остужало жар в его теле. Хисоке хотелось заставить парня с прежней до этого легкостью вспыхнуть розоватым румянцем, или же достичь хотя бы мимолетного движения тела напротив, будь то избегание или взаимное притяжение. Но в ответ был лишь легкий изучающий взгляд, который вместо владельца говорил о том, что он не собирается прогибаться под мужчину, более того он заставлял задуматься, ставя под сомнение прежнюю бурную реакцию Акане на любое сближение с ним и показанный интерес в его сторону. Будто юноша таким образом игрался с ними, показывая различные маски, за которыми прятался он сам, настоящий, обескураживающий и до чертиков желанный. От этого Моро и вглядывался в прорези на масках, ища в захватывающих зеркалах души ту самую искренность, что проскальзывала, где негде. — Вкусно. Даже сладко. Ты у нас сладкий мальчик, Хару-тян? — Растянув губы в игривой улыбке, предварительно облизнув их, словно в доказательство собственных слов, произнёс шут. И по-лисьи фыркнув на равнодушный взгляд, который так не шёл миленьким глазкам цвета весенней зелени, после чего с ленцой и даже обидой в голосе прояснил: — Это было моё желание для проигравшего. Ты его исполнил, — он снова легким движение юркого языка, облизал нижнюю, более припухлую, чем верхнюю, губу, чтобы вновь одарить мальчика ухмылкой: — поделившись со мной таким деликатесом. На этом моменте Харуко только удостоверился в любви Хисоки к запаху, и, судя по всему, вкусу крови, одновременно с тем заинтересовавшись первопричиной этому. Но несколько погрузившись в себя, подросток не замечает, как два потемневших взгляда встретились между собой. Они смотрели друг на друга с яростью и столь ясной, как никогда ранее неприязнью, высказывая своё собственное право собственности. Будто бы забывая о своем партнерстве. Но вот юноша отвлекается, когда слышит шелест карт, которые раздает Иллуми. Его движения кажутся более резкими, более эмоционально окрашенными, чем обычно, что приводит парня на мгновение в замешательство. Снова. Ведь Акане делает вид, что совершенно не может понять о происходящем между этими двумя, и как замешан в их молчаливых разборках он сам. Будто бы не зная по какой причине его одаривают такими пристальными и жгучими взглядами. Задумавшись, он к своему огорчению, снова проиграл. Но на этот раз, под недовольное цоканье Хисоки, так как победителем оказался не он сам. — И чего ты хочешь… — Он даже не успевает договорить, как Золдик аккуратно берёт его за руку, чтобы преподнести ту к своему лицу, при этом второй рукой поглаживая тонкое запястье мальчика. Большой палец с шероховатой кожицей на нем, нежно, даже судя по неясному блеску в угольно черной паре глаз, со сакральным значением, оглаживает пульсирующую венку на руке. Из-за приблизившегося к нему лица, Харуко может рассмотреть какие длинные ресницы у другого человека, и что хотя те полуприкрывают глаза Иллуми, в его антрацитах можно заметить темно-карие прожилки. Свободной рукой в это время мужчина медленно, лаская при этом каждый пальчик подростка от костяшек к кончикам ногтей, заставляя его разжать свой кулак. Сумбур мыслей в голове отходит на задний план и даже становится непривычно от этого. И Акане без малейшего сопротивления поддается каждому движению Гиттаракура. Только вот сам старший знает, что несмотря на сейчашнюю покладистость, именно Харуко позволяет ему воплотить своё желание, и никакой карточный долг не смог бы повлиять на свободолюбивую натуру, если бы мальчик не поддался интересу. С его молчаливого разрешения чужие, слегка прохладные губы соприкоснулись с белоснежной кожей, оставляя на ней влажные следы. Поцелуи бабочки, ведь по ощущениям действительно словно едва заметное касание бархатных крыльев, что неспеша, будучи переполнены наслаждением, оцеловывали его костяшки, окрашенные алым цветом. Это сам юноша ранее растер свою кровь не только по скуле, но и по руке. Невольно удивившись внимательности своих спутников, Харуко уже в следующее мгновение ощутил потерю, когда его ладонь оставили в покое. Пусть и напоследок старший с явным сожалением провёл вдоль его венки на запястье своим слегка шершавым пальцем, оставляя после себя едва заметную влагу на том месте, где ранее был кровавый след, и словно даже легкий флёр озона и металла. А также причудливый фантом, что в этом же самом месте всё словно жгло и горело, как последствие прикосновения чужих губ. Заинтригованный новыми ощущениями, юноша исподлобья взглянул в сторону Иллуми, заставляя сердце последнего с глухим стуком сбиться с размеренного ритма. Но не найдя ответа в жгучих антрацитовых глазах, что так и утягивали за собой в бездну, он всё же спросил: — Это было твоё желание? — Его голос звучал слегка приглушено, даже подавленно, что не удивительно, ведь подросток погряз в слишком большом количестве неизведанных им ранее эмоций, которые хотя и принимал, но не позволял себе прожить их слишком бурно. Но даже так Харуко не пропустил тихий выдох через тонкую щель фиолетовых губ и легкий утверждающий кивок головы, как ответ на его вопрос. Теперь воздух из лёгких выпускает он сам и стремительным, но отнюдь не поспешным движением, поднимает карты, лежащие на полу. Тасуя их, полностью сконцентрировавшись на этом занятии, Акане не мог не вспомнить игральную карту, увиденную до этого у шута. В колоде, которую он сейчас не слишком умело держал в своих руках, действительно не хватало одного джокера. Того самого, который ранее был замечен среди длинных, тонких пальцев Хисоки, что играл с ней во время предыдущего испытания. Где именно сейчас находилась пропавшая карта, знает, наверное, только сам её владелец, хотя собственная кроваво красная Нэн, чувствовалась от высокого пояса фокусника. А потому мальчик с некоторой любознательностью смотрит на выставленную на показ иглу, имеющую круглую головку, что была прикреплена к зеленому жилету Иллуми. От неё также исходила его аура, которую старшие почему-то так и не развеяли. Разглядывая атрибуты одежд своих напарников, Харуко вновь пропустил мимо своего внимания чужие переглядки. А также он прозевал нетипичное поведение Золдика, который ленивым движением слизал остатки чужой крови со своих уст, глядя своими антрацитовыми глазами в янтарные, напротив себя. Через мгновение только самим уголками губ на его лице растянулась едва заметная улыбка. Это последствие желанной реакции от своего оппонента, а именно сузившихся зрачков глаз, которые открывали вид на куда большее количество расплавленного золота. Эта насмешка заставила Хисоку скрипнуть зубами, и сжать в раздражении куски цемента под побелевшими от прикладываемой силы костяшек пальцев, когда пластины ногтей пробили пол, оставляя нехарактерные следы из-за их заостренной формы. Но выражение лиц мужчин в одно мгновение сменилось на более привычное, когда Акане принялся раскладывать карты перед ними, не забывая и про свою персону. Только вот брови насыщенного малинового цвета были несколько напряжены, даже нахмуренными, нависая над лисьим прищуром золотистых глаз. Когда как у Иллуми дуга бровей иссиня-черного оттенка наоборот несла в себе расслабленность и даже умиротворение, и даже изгиб его ресниц казалось неторопливыми взмахами скрывал царящую безмятежность в его взгляде. У старших велся свой счет с победами и поражениями за внимание одного юноши. Они начали игру. Харуко не был уверен в исходе третьего раунда, так как тактика его товарищей не имела никакого смысла, ведь уже не было того самого искрящегося напряжения между ними, когда мужчины явно намерено поддались ему. От этого вкус победы имел столь яркую горчинку, и ему не хватало той сладости, которую придавали большое количество собственных усилий, его кровь и пот, затраченные на достижение победы. Потому столь лёгкий успех, да и ещё и при виде столь усиленно сражающихся за второе место мужчин, только еще больше огорчал Акане, не позволяя в достаточной мере насладиться им. Хотя безусловно парень видел в игре мужчин, где на кону была серебряная медаль, определенный подвох. А глядя на то, как они с чистой душой скидывают в первую очередь действительно сильные карты, и загребают себе в руки те, что похуже, он только и мог в невинно хлопотать своими ресницами, что скрывали столь явную насмешку и понимание. А уж широкая, радостная улыбка на лице проигравшего Хисоки вызвала в нём лишь ответную, легкую, как перышко, щекочущее чужие сердца. — Итак, чего вы соизволите мой юный господин? — Плутовская улыбка, хитрый прищур глаз, и тягучие, ленивые интонации в голосе, в этом проявлялся весь Хисока. Ах да, а еще эти, казалось бы, на первый взгляд неясные намеки в его словах, которыми тот так и сыпал во все стороны, ну или так, чудилось лишь ему одному. Вздохнув где-то внутри себя, мальчик решил вместо того, чтобы подмечать каждый десятый смысл любого слова или фразы шута, полностью сосредоточиться на вопросе желания. Взгляд неосознанно перемещается на уже полностью безэмоционального Иллуми, в его обличии Гиттаракура. Это наталкивает подростка на любопытную мысль, потому его глаза вспыхивают золотистыми искорками интереса на пару с весельем, что заставляет мужчину, на которого он в тот момент вновь посмотрел стушеваться. — Я заметил, что ты носишь макияж, закреплённый своей собственной аурой. — С легкой улыбкой и бесятами во взгляде, тянет интригу Акане. Его голова неосознанно склоняется к плечу, от чего каштановые кудри ниспадают вниз по плечу, при этом оголяя вид на одну сторону шеи. По девичьи тонкую с белоснежной кожей, которая кажется полупрозрачной, ведь под ней виднеются голубоватые прожилки вен, прикосновение к которым наверняка позволит ощутить биение его сердца. И от последней мысли, и без этого заинтересованный Моро чувствует, как ускоряется в предвкушении его пульс, но он всё же смог утвердительно кивнуть головой в ответ мальчику, хотя все его мысли несколько сошли в другую плоскость. Перед глазами даже вспыхнула глупая фантазия, как он в образе вампира пробует Харуко на вкус, своими удлинившимися клыками прикусив сонную артерию на его нежной шейке. Как его язык после круговыми движениями будет ласкать не только россыпь родинок, но и место укуса, собирая остатки сладкой крови, ведь такой деликатес попросту нельзя оставить без внимания. — Тогда… Можешь показаться без него? Я видел истинное обличие Иллуми, теперь бы мне хотелось увидеть и тебя. — Под негромкий, мелодичный голос подростка, Хисока почувствовал металлический вкус крови у себя во рту, что немного вывело его из сладкого воображения. Но он не смог удержать негромкое фырчанье, когда, будучи ещё погруженный мыслями в образ вампира, юноша попросил показать своё истинное обличие. И несмотря на то, что он был бы не против ещё немного пофантазировать о кровавом и мрачном амплуа, что сопровождалось пленительным удовольствием, ему всё же больше хотелось посмотреть на реакцию Харуко при исполнении его желания. Ведь вымысел может и подождать более подходящей возможности и уединения, когда как ему не хотелось заставлять ждать своего мальчика, а то мало ли вдруг передумает или потеряет интерес. Движения старшего были ленивыми, хотя шут чувствовал текущие по крови пузырьки возбуждения и адреналина, когда, уперевшись руками об пол, хотел приподняться. Потому не удивительно, что, поддавшись соблазну, он склонил своё тело в сторону Акане, а его дыхание опалило тонкую оголенную шею, посылая от неё табун мурашек по всему телу подростка, что откинул голову в противоположную сторону, снова открывая соблазнительный вид на объект чужих раздумий. И стоило шуту взглянуть в изумруды чужих глаз, вдохнуть сладкий запах, исходящий от тела мальчика, который имел привкус сочных яблок и, кажется, ноток чая. А острыми, улучшенными благодаря Нэн способностям ощущениями, уловить лукавство, исходящее от всего тела Харуко, как его собственный пульс изменил свой ритм, став более учащенным и неровным, эмоционально и не только возбужденным. Мгновения близости рядом с подростком для него казались вечностью, от которой было так сложно отказаться, потому мужчине потребовалась вся его выдержка, чтобы наконец-то встать на ноги, отдалившись от желанного тела. Каждый шаг от малька был сделан с большим усилием, и Хисока действительно гордился своим самообладанием, когда всё, что ему хотелось – так это прикусить, появившийся благодаря сдерживания насмешки, румянец на чужих щеках, и дальше нацелиться на быстро-быстро бьющуюся венку на тонкой шее. Моро чувствовал себя животным в пубертатном периоде, а потому ему действительно не помещало бы остудить голову и умыться в ледяной воде, дабы также смыть с себя всю свою боевую расцветку. Харуко же считал, что ему также не помешает удержаться и прекратить дразнить, столь легко поддающемуся на провокацию и особенно близость с ним шута, который даже идя в сторону уборной, одарял его жгучим взглядом золотистых глаз. Еще ему было несколько неловко, чувствуя на себе пытливый, немигающий взгляд, оставшегося с ним в огромном помещении Иллуми. Хотя понимал, что он никому ничего не должен. Кстати, тут был не только отдельный санузел, но также и столовая, где они могли бы утолить свой голод. Кажется, времени с последнего приёма пищи прошло предостаточно, вот ему стоит дождаться эпичного появления шута, и сбежать от своих спутников к еде? Может он там найдет даже какой-то чай! Отличная ведь мысль. Слишком погрузиться в мысли об этом божественном напитке ему не удалось, ведь с негромким щелчком приоткрылась дверь, ведущая в уборную. И первым что они увидели, был вытянутый и загнутый во внутрь носочек ботинок, в которые сейчас обут Моро, и казалось, что большая половина роста мужчины состояла из его длинных ног. Подвязанная зеленая кофта на поясе стягивала и так тонкую талию мужчины, когда края одежды ниспадали на мускулистые бедра, а рукава прикрывали самое сокровенное. Его довольно подтянутое телосложение в большинстве своём скрывал верх блузки, что обычно был украшенный различными карточными символами, как спереди, так и сзади. Поддерживаясь тематики своего клоунского костюма, Хисока обычно раскрашивает лицо, рисуя бордовую звезду на правой щеке и зеленую слезу на левой, но сейчас его белоснежная кожа была девственно чистой. Кристальные капельки воды стекали с длинных малиновых волос, которые тот явно играя на публику, зачёсывает рукой назад, открывая вид на продолговатое, скуластое бледно-восковое лицо, с широким лбом, на котором находились изломанные, несколько надменные брови. Яркие янтарные глаза смотрели на мальчика с веселым прищуром, в котором так и плясали задорные бесята, которые словно перешли на его губы, делая улыбку более дерзкой и даже ехидной. Но под пристальным, казалось, не мигающим взглядом мужчины, Харуко с интересом рассматривал новый облик, о чем говорили его широко распахнутые глаза, цвета весенней зелени, словно в мире нет больше ничего и никого кроме самого Хисоки. Это впечатление было слишком сильным, через что явно выраженный кадык мужчины двинулся, когда тот гулко сглатывает, дабы не потеряться и не утонуть, глядя в чужие омуты, когда собственные зрачки заполняют янтарную радужку и теперь сливаются с ней в одно целое. В это время Акане сложно сказать, что именно привело его в себя, когда он так бесстыдно пялился на другого человека, отслеживая его изменения. Но осознав своё влияние на другого, он может сделать попытку отвлечения в сторону своего источника интереса: — Тебе так идёт намного больше, чем когда ты делаешь прическу и макияж. — Обычный комплимент, но он вызывает приглушенный и тем не менее бархатный смех Хисоки, из-за чего на золотистых глазах выступили слезы искренности, которые тот смахнул, когда сумел успокоиться, уняв внезапный приступ веселья. Через чур возбужденный и самодовольный, клоун с ведомым только ему значением смотрит на подростка, который, отворачивается от него, не желая разбираться и даже встречаться с легковозбудимой стороной старшего. — Значит, ты находишь меня привлекательным, Хару-тян? Я запомню твои слова. — Губы бессознательно растягиваются в широкой улыбке, когда шут наблюдает за чужой реакцией, от чего в глазах Моро неосознанно появляется нежность, которую тот даже не пытается скрыть. Вместо этого мужчина стремится приблизиться ещё силнее к мальчику, а потому его рука тянется к этим красивым кудрям, что обрамляют кукольное лицо, но так и не прикасаясь к шелковистым, мягким даже на вид каштановым волосам. — Теперь, когда ты увидел истинные облики, скажи кто красивее – я или Иллу-чан? — Казалось бы обычный дразнящий вопрос от шута, но почему-то оба мужчины неосознанно выпрямляются, с напряжением ожидая ответ. Словно придавая ему более глубинный, более скрытый смысл. И Харуко действительно начинает уставать от этого и даже раздражаться. — Хммм. — Задумчиво тянет Харуко, переводя сосредоточенные взгляды на них двоих, при этом в раздумии покусывая щеку изнутри, упрощая себе мыслительный процесс. — Глупый вопрос. Самым красивым среди вас являюсь я. — Как ни в чем небывало, словно само собой разумеющееся, отвечает юноша, зная, что своим ответом он с легкостью отбросил всякое напряжение со своих напарников. Но также он дает им ясно понять, что при выборе Акане в первую очередь будет думать о себе. Но так даже лучше, так только сильнее хочется обратить внимание подростка на себя, заставить думать лишь о себе. Это подогревает интерес, пробуждает чувство соперничества и стремление к победе, где самым ценным и окончательным призом, является сам малыш Харуко. Сам юноша не думает так глубоко, как мужчины и не желает искать скрытый смысл в чужих словах, ведь все его мысли заняты желанием поскорее оказаться в столовой, поближе к еде и, возможно, чаю. Потому Акане бросает напоследок старшим широкую улыбку, прежде чем вприпрыжку отправился проверять волнующий его вопрос. Чай всё же важнее всего на свете и каких-то мужчин тоже.