Часть 2. Глава 11
9 августа 2025 г., 09:35
Утро встретило их неестественной, натянутой тишиной. Сяо всю ночь прокручивал в голове слова Моны, и теперь, сидя за столиком в гудящем ресторане, он чувствовал себя как на экзамене, правил которого не знает. Люмин молчала, но ее молчание было другим, не враждебным, а скорее настороженным, выжидающим.
— Я пойду за едой, — сказала она, нарушая затянувшуюся паузу. — Что там есть? Опиши.
Это был тест. Сяо это понял. После вчерашнего скандала она давала ему шанс. Он глубоко вздохнул, вспоминая совет Моны. «Просто будь рядом».
— Хорошо, — он встал вместе с ней. — Идем.
Он осторожно взял ее под локоть, и на этот раз она не отстранилась. Они медленно пошли вдоль длинного стола со шведской линией.
— Слева от нас горячее. Что-то мясное, сильно пахнет беконом и специями. Дальше сосиски, — его голос был ровным, почти механическим, но он старался быть точным. — Прямо по курсу несколько видов яиц: глазунья, омлет, вареные. Правее — зона с кашами, и… да, вот она. Творожная запеканка и сырники.
— О, запеканка, — в ее голосе проскользнула почти детская нотка. — Я хочу творожную запеканку со сгущенкой. Подведи меня к ней, покажи, где она.
Ее просьба была простой. «Подведи. Покажи». Она хотела сделать это сама. Она хотела, чтобы он был ее проводником, а не исполнителем.
И Сяо понял это. На уровне разума он все понял. Но в ту же секунду его накрыла волна старых инстинктов. Сзади них кто-то нетерпеливо кашлянул. Сбоку прошел официант с горой тарелок. Шум, суета, люди. Потенциальная опасность. Его мозг, натренированный на защиту, среагировал быстрее, чем разум, пытавшийся следовать совету Моны.
«Будет быстрее. Безопаснее. Проще», — пронеслось в его голове.
— Стой здесь, я сейчас, — бросил он и, мягко отпустив ее локоть, взял у нее из рук тарелку.
Люмин замерла, ее лицо снова стало непроницаемой маской. Она слышала, как он быстро обошел ее, как звякнула лопатка о край мармита, как он что-то спросил про сгущенку и как полил ее сверху. Он сделал все за несколько секунд. Эффективно. Быстро.
— Вот, я наложил, — он вернулся, протягивая ей полную тарелку. — Идем, а то за нами уже народа много, мешаемся.
Он даже попытался оправдать свой поступок заботой о других, прагматизмом. Он думал, что помог. Люмин не взяла тарелку. Она стояла неподвижно, и Сяо почувствовал, как температура вокруг них упала на несколько градусов.
— Я просила показать, где запеканка, — сказала она тихо, но каждое слово было выточено из льда. — А не накладывать ее вместо меня.
— Но… так было быстрее. Там толпа… — Сяо растерянно моргнул.
— Я не просила делать быстро. Я просила показать, — отрезала она. Люмин повернула голову в сторону, откуда доносился запах омлета. — Большое спасибо, — в ее голосе звенел ядовитый сарказм. — Я запеканку не хочу. Пойду за омлетом.
Не дожидаясь его ответа, она сделала шаг в сторону, выставив вперед руку, и уверенно пошла вдоль стола, ориентируясь на звуки и запахи. Она демонстративно оставила его одного, стоящего посреди зала с тарелкой запеканки в руках.
Он смотрел ей вслед. Она подошла к стойке с яйцами и спокойно обратилась к повару, попросив положить ей омлет. Она справилась. Сама. Без него. Все, что от него требовалось — это просто стоять рядом. И он не смог.
Они вернулись в номер в гнетущей тишине. Сяо, бросив короткое «пройдусь», схватил ключ-карту и исчез за дверью, оставив после себя звенящее напряжение. Люмин села на свою кровать у окна, спина прямая, как струна. Она чувствовала себя победительницей в этой маленькой битве, но победа, как и вчера, не принесла ни удовлетворения, ни радости. Только пустоту.
— Довольна? — голос Моны раздался с другого конца комнаты. Она не двигалась с места, просто наблюдала за подругой.
— Вполне, — холодно ответила Люмин, не поворачивая головы. — Может, в следующий раз он поймет, что я не беспомощный ребенок.
— Люмин, — Мона вздохнула, и в ее голосе прозвучала бесконечная усталость. — Ты не права.
Люмин резко развернулась в сторону ее голоса, ее лицо вспыхнуло от возмущения.
— Я не права? Это я не права? Ты видела, что он сделал? Я попросила его об одном, а он… он снова решил все за меня! Словно я не способна сама положить себе еду в тарелку!
— Да, я видела. Это было глупо. Неуклюже. И совершенно неправильно, — спокойно согласилась Мона. — Но он старался.
— Плохо старался!
— А ты дала ему хоть один шанс? — тон Моны стал жестче. — Вчера я говорила ему, чтобы он был рядом, а не тюремщиком. И сегодня он попытался. Он не сказал тебе «нет». Он не приказал сидеть на месте. Он пошел с тобой, он терпеливо описывал тебе еду. Да, в конце он облажался, потому что его рефлексы «защитить и сделать быстрее» оказались сильнее здравого смысла. Но это был шаг в твою сторону, Люмин. Неуклюжий, дурацкий, но шаг.
Люмин молчала, сжав губы. Аргументы Моны были слишком логичными, и это ее злило.
— Иногда нужно уступать, — продолжила Мона тише, но настойчивее. — Иногда нужно делать скидку на чужое несовершенство. Ты ведь хотела эту запеканку. Я видела твое лицо, когда он ее описал. Но ты отказалась от нее из вредности.
— Это не вредность! Это… это самоуважение! — возразила Люмин, но ее голос уже не звучал так уверенно.
— Нет, — отрезала Мона. — Самоуважение — это когда ты спокойно говоришь: «Спасибо, но я хочу положить сама. Помоги мне, пожалуйста». А то, что сделала ты — это унизила его перед всем залом в ответ на его неуклюжую попытку о тебе позаботиться, — она подошла ближе и села на край кровати Люмин. — Послушай меня. Этот ваш танец на минном поле должен когда-то закончиться, иначе мы все втроем на нем подорвемся. Он учится. Он учится, как быть рядом с тобой новой. Он не знает как, он боится, он делает ошибки. Если ты будешь бить его по рукам каждый раз, когда он пытается тебе их протянуть, пусть и не так, как тебе хочется, — он просто перестанет пытаться. Он снова уйдет в свою ледяную скорлупу, и мы вернемся туда, откуда начали. Ты этого хочешь?
Люмин молчала. Она сидела, опустив голову, и теребила край покрывала. Она не хотела. Конечно, не хотела. Но признать это было выше ее сил. Признать, что она тоже может быть несправедливой, жестокой в своей обиде.
— Он не идеален, Люмин. Но и ты сейчас ведешь себя не как жертва, — тихо закончила Мона и встала. — Подумай об этом.
Она вышла из комнаты, оставив Люмин одну. И теперь тишина в номере была заполнена не праведным гневом, а горьким, неприятным привкусом правды, которую она так отчаянно не хотела признавать.
Не выдержав гнетущей тишины, Люмин схватила телефон и, приказав голосовому помощнику набрать номер, вышла на балкон.
— Паймон? Привет! У тебя есть минутка? — выпалила она, едва дождавшись ответа.
— Люминчик! Приветик! Конечно, есть! Для тебя — всегда! — раздался в трубке жизнерадостный, звенящий, как колокольчик, голос подруги. — Ну что, как вы там? Я видела вас по телеку, ты такая красотка! А Сяо… ну, он как всегда, мрачнее тучи.
От этого простого, дружеского участия у Люмин немного отлегло от сердца.
— Вот именно, что мрачнее тучи! Он невыносим, Паймон, просто невыносим! — она начала сбивчиво, перескакивая с одного на другое, рассказывать про утренний инцидент. — …я просто попросила показать, где запеканка! Понимаешь? Просто показать! А он схватил мою тарелку и сам всё наложил, как будто я немощная! Сказал, что так быстрее и мы мешаемся. Он обращается со мной как с обузой, с каким-то неудобным багажом!
Паймон на том конце провода сочувственно ахала.
— Какой кошмар! Ну вот что за человек! Вечно он всё решает за других! Неужели так сложно было просто подвести тебя и дать самой выбрать? Ужас!
— Вот! И я о том же! — Люмин почувствовала прилив праведного гнева, подкреплённого поддержкой подруги. — Я, конечно же, отказалась. Сказала, что не хочу его запеканку, и пошла взяла омлет. Сама! Пусть знает, что я не нуждаюсь в его подачках!
— Правильно сделала! — горячо поддержала Паймон. — Надо было ещё эту тарелку ему на голову надеть! Ну, или хотя бы мысленно. Чтобы не думал, что может так с тобой обращаться!
Люмин горько усмехнулась. Настроение немного улучшилось. Так хорошо, когда тебя понимают и поддерживают твою позицию на сто процентов.
— Он думает, я ничего не могу без него. Сначала на пляже устроил скандал, теперь это… — она на секунду замолчала, и её запал немного поутих. Она вспомнила холодный, усталый голос Моны. — Правда… — она понизила голос, — Мона считает, что я не права.
— Что?! — возмутилась Паймон. — Мона? Почему это?
— Сказала, что он старается, просто делает это неуклюже. И что я отказалась от запеканки из вредности, просто чтобы его наказать, — Люмин произнесла это почти шёпотом, словно признаваясь в чём-то постыдном.
В трубке на несколько секунд повисла тишина. Паймон, очевидно, обдумывала услышанное.
— Хм… — протянула она наконец. — Ну… Мона, конечно, та ещё зануда, но она вас обоих видит со стороны. Может… может, в её словах и есть капелька правды? Совсем ма-а-аленькая такая капелька.
— Я не знаю, — Люмин вздохнула. — Я так устала от всего этого.
— Слушай, — голос Паймон снова стал бодрым и заговорщицким, — ты эту запеканку хотела?
— Ну… да, — нехотя призналась Люмин.
— Очень?
— Очень. Я обожаю творожную запеканку.
— Вот! Тогда так. Сейчас ты идёшь и говоришь этому своему ледяному истукану, что он, конечно, не прав, но ты передумала и съешь его дурацкую запеканку, потому что она твоя любимая. А потом, когда вернёшься, я испеку тебе самую лучшую запеканку в мире, в сто раз вкуснее! И мы съедим её вдвоём, а ему даже попробовать не дадим! Идёт?
От этого простого и немного детского плана Люмин невольно улыбнулась.
— Идёт. Только сегодня запеканка отменяется — завтрак-то уже закончился. Но завтра я съем две запеканки всем назло!
— Вот и умница! Нечего из-за мужиков от вкусняшек отказываться! Это главное правило!
Люмин закончила разговор, и на душе стало чуточку легче. Злость ушла, оставив после себя лёгкую грусть и… неприятный привкус собственной неправоты, на которую ей так деликатно указала Паймон, спрятав это за шутками и планами о будущих десертах. Если даже Паймон согласна с Моной… То, возможно, она действительно сделала что-то не так.
***
Сяо гулял по набережной, пытаясь привести себя в холодный разум. Он думал о работе, о выступлении, о возвращении на лед. Ему нужен был воздух. И ему нужно было сделать звонок, который он откладывал так долго. Он нашел в контактах номер. Гудки были короткими. На том конце ответили почти мгновенно. — Кудзё, — голос был четким, властным, без предисловий. — Сара. Это Сяо, — так же коротко ответил он. — Сяо. Я видела новости. Полагаю, ты звонишь по этому поводу. — Нас пригласили на несколько телепрограмм. В прессе шум. Я счел нужным поставить тебя в известность. — Я ценю это, — ее тон был ровным, профессиональным. — Академия всегда следит за успехами своих бывших учеников. Особенно в таких… резонансных случаях. В этот момент на заднем плане раздался громогласный, полный энтузиазма голос: — Эй, Сара, это Сяо-бро?! Передай ему, что его возвращение — это просто БОМБА! Я всем в банде рассказал! Сказал, вот это настоящий мужик, вернулся за своей дамой, когда она в беде! Красава! Сяо невольно поморщился. Аратаки Итто. Громкий, неотесанный, но почему-то ставший спутником жизни для такой женщины, как Сара. — Итто, я разговариваю. Тише, пожалуйста, — голос Сары не изменился ни на йоту, но Сяо представил, как она, должно быть, устало прикрыла глаза. Она снова обратилась к нему: — Не обращай внимания. Так что ты хотел? — Я просто… — Сяо запнулся, подбирая слова. — Хотел знать твою позицию. Как директора Академии. Насчет… ее состояния. И нашего участия в соревнованиях, если до этого дойдет. Сара молчала несколько секунд, обдумывая ответ. — Моя личная позиция, Сяо, не имеет значения. Позиция Академии и Федерации будет зависеть от одного — от результата. Сможете ли вы показать уровень, достойный соревнований. Пока что это просто красивое шоу для домохозяек. Трогательная история. Но большой спорт — это нечто иное. А если вы решите поучаствовать в коммерческих шоу, то ты и сам должен понимать риски. Хотя даже для шоу, к которым Федерация не имеет отношения, будет проблемой брать на себя такую ношу, как незрячая фигуристка. Снова вмешался Итто, на этот раз еще громче, очевидно, выхватив из контекста самую обидную фразу: — Что значит «шоу для домохозяек»?! Ты что, не веришь в них?! Да они всех порвут! Это же… это же слепая справедливость на льду! Сюжет для аниме! Я бы такое смотрел двадцать четыре на семь! — Итто, прекрати! — в голосе Сары наконец-то прорезался металл. — Я говорю о правилах, о медицинских допусках, о страховке! Это серьезные вещи! — она снова обратилась к Сяо, и ее голос стал тише, почти доверительным: — Сяо. Не думай сейчас о Федерации. Не думай обо мне. Думай о ней. Если вы готовы — докажите это на льду. Это единственный язык, который здесь понимают. Остальное — лирика. Позвони, когда вернетесь в город. Можем встретиться. — И меня позовите! — донеслось с заднего плана. — Я принесу онигири! И мы отпразднуем их будущую победу! — Я понял. Спасибо, Сара, — сказал Сяо и повесил трубку, не дожидаясь новых комментариев от ее неугомонного партнера. Сяо вернулся в номер после разговора с Сарой. Он молча налил себе стакан воды, одним залпом выпил половину. Мона сидела за столом, скрестив руки на груди, и ждала. Она видела по его лицу, что он что-то хочет сказать. — Сяо, все ок? — Я с Сарой разговаривал. — Ну и что, директор Кудзё благословила нас на подвиги? — спросила она с легкой иронией. — Она сказала доказывать все на льду, — глухо ответил Сяо, глядя в окно. — И что остальное — лирика. — Что ж, в этом вся Сара, — Мона горько усмехнулась. — Она права, Сяо. Ты ведь понимаешь, что сейчас все будет по-другому? — Я понимаю, что будет сложно. — Сложно? — Мона встала, ее голос стал жестче. — Сяо, открой глаза. То, что было у вас с Люмин три года назад — это была сказка. Красивая история для публики. Тебя, звезду, пригласили на коммерческое шоу «Ледяное сердце». Им было плевать на рейтинг, на допуски. Ты мог хоть с дрессированным пингвином на лед выйти, лишь бы он мило переваливался с лапы на лапу, а зрители покупали билеты. — Это было не просто шоу, — Сяо резко повернулся к ней, в глазах блеснул гнев. — Для тебя и для нее — нет. Для вас это было началом всего, я знаю, — Мона на мгновение смягчилась. — Но для всех остальных? Ты — опытный мастер. Она — юный, необученный талант с горящими глазами. Идеальная картинка для постеров и телесюжетов. Шоу ради шоу. А что мы имеем сейчас? Давай откровенно. Нас с распростертыми объятиями принимают только телепрограммы. Потому что для них это хайп. Сенсация! «Слепая фигуристка возвращается на лед с тем, кто ее сломал!» Они на этом рейтинги делают. А большой спорт? Думаешь, им это нужно? — она обвела руками комнату. — Никто, слышишь, Сяо, никто в Федерации не верит, что она сможет выступать. Они все считают это безумием. Опасным цирком. Они боятся за свою репутацию, за страховку, за то, что какой-нибудь журналист напишет, что они выпустили на лед инвалида и подвергли ее риску. Сяо молчал. Каждое слово Моны было как удар. Он и сам думал об этом, но слышать это вслух было невыносимо. — Ты думаешь, независимые врачи дадут ей разрешение? — Мона добила его последним, самым больным вопросом. — Придет комиссия. Серьезные дяди и тети в белых халатах. Они посмотрят на нее, посмотрят на ее диагноз в карте и скажут: «Молодой человек, вы в своем уме? Это противопоказание для езды на велосипеде, не то что для парного катания». Они не увидят ее силу, ее талант. Они увидят только строчку в истории болезни, — она тяжело вздохнула, ее запал иссяк, осталась только горькая усталость. — Я верю в вас. Ты веришь. Но мы в меньшинстве. Нам придется не просто кататься лучше всех. Нам придется доказывать, что мы не сумасшедшие. Каждому чиновнику, каждому врачу, каждому судье. Вот, что имела в виду Сара, когда говорила про «лирику». Наша история для них — это она и есть. А им нужны факты. Безупречный прокат и стопка бумаг с печатями. Сяо отвернулся к окну. Слова Моны были жестокими, но правдивыми. Он понимал, что путь, который они выбрали, будет в тысячу раз сложнее, чем он представлял. — Что нам делать? — наконец спросил он. Его голос был тихим. Это был не вопрос тренера к тренеру. Это был вопрос человека, который оказался у подножия неприступной горы. Мона облокотилась о стену рядом с ним, глядя вдаль. Ее гнев уступил место холодной, сконцентрированной решимости. — Мы не можем сейчас думать о Федерации и чемпионатах. Это как пытаться перепрыгнуть пропасть, не научившись ходить. Мы на самом дне, Сяо. И нам нужно карабкаться наверх шаг за шагом, — она повернулась к нему, и в ее глазах больше не было ни капли жалости. Только стратегия. — Наша первая цель — не медали и не сборная. Наша первая цель — заставить их хотя бы посмотреть в нашу сторону. Мы должны работать так, чтобы поставить не просто хорошую программу. А безупречную. Такую, чтобы видео с наших тренировок разлетелось по сети. Такую, чтобы у нас не было ни одного срыва, ни одной помарки. Чтобы какой-нибудь продюсер крупного коммерческого шоу, вроде того же «Ледяного пламени», увидел нас и решил: «Черт возьми, это рискованно, но это может сработать. Это будет сенсация». Понимаешь? Мы должны работать как проклятые, чтобы нас хотя бы допустили до очередного шоу. Туда, откуда Люмин, по сути, и начинала. Вернуться на ту же ступеньку, только теперь в роли «цирковых уродцев», на которых придут поглазеть из любопытства. Сяо молчал, переваривая ее слова. Это было унизительно. Но это была правда. — И только если мы там, на этом коммерческом шоу, покажем не просто номер, а спорт высшего класса, — продолжила Мона, чеканя каждое слово, — только тогда у нас появится микроскопический шанс, что кто-то в Федерации скажет: «Хм, а может, в этом что-то есть?». Только тогда мы сможем заикнуться о медицинской комиссии, о допусках, обо всем остальном. Сейчас мы никто. Мы — красивая история для телекамер. Наша задача — снова стать спортсменами. Не в своих глазах, а в их. И путь к этому лежит через пот, боль и сотни, тысячи безупречных повторений. Другого пути у нас нет. Пусть так. Пусть они считают их цирком. Пусть смотрят из жалости или любопытства. Сяо заставит их смотреть из восхищения. Он заставит их замолчать. — Хорошо, — сказал он. И в этом одном слове было больше обещания и угрозы, чем в любой длинной речи. — Значит, будем работать. Он уже был готов к этой войне. Но Мона вдруг вздохнула, и вся ее воинственность на мгновение улетучилась, оставив после себя лишь усталость. — Знаешь, — она отвернулась и снова посмотрела на город, ее голос стал тише, почти признательным. — Если честно, когда я соглашалась вас тренировать, я о соревнованиях даже не думала. В академию пришли ее родители, — продолжила Мона, вспоминая. — Они выглядели такими потерянными. Отец протянул Саре конверт с деньгами и сказал: «Мы вас умоляем. Просто покатайте ее хотя бы за ручку. Пусть она хотя бы пару раз в неделю выходит на лед. Она угасает в четырех стенах», — она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Я и собиралась просто катать ее «за ручку», ну почти. Думала, это будет такая… терапия на льду. Помочь ей снова почувствовать движение, не сойти с ума от тоски. А потом появился ты. И все закрутилось. Она повернулась к нему, и в ее глазах было что-то новое — смесь азарта и отчаяния. — А сейчас… сейчас, когда нас показали по всем каналам, когда вокруг нас создали такой хайп, когда все ждут от нас то ли чуда, то ли провала… мне хочется чего-то безумнее. Теперь мне мало просто катать ее за ручку. Теперь я хочу, чтобы они все, кто смотрит на нас с жалостью или презрением, подавились своим сочувствием. Я хочу, чтобы они увидели не слепую девочку, которую водит по льду ее бывший. Я хочу, чтобы они увидели спортсменку. Партнершу. Чемпионку. Может, я сошла с ума. Может, это и есть безумие. Но раз уж мы влезли в этот цирк, я хочу взять в нем главный приз. Я хочу, чтобы Люмин не просто вернулась к жизни. Я хочу, чтобы она вернулась на пьедестал. — Значит, будем бороться за главный приз, — сказал Сяо, и впервые за долгое время на его губах появилась тень улыбки. Не веселой. А хищной, предвкушающей драку. Сяо, кивнув Моне, ушел, оставив ее одну. Мона проводила его взглядом, тяжело вздохнула и достала телефон, направившись на балкон. Она нашла в контактах имя, отмеченное эмодзи с фиолетовым ураганом, и нажала на вызов. Ответили почти сразу. — Ну что, угомонила своего ледяного принца? — раздался в трубке насмешливый, но такой знакомый голос Скарамуччи. — Если под «угомонила» ты имеешь в виду «довела до осознания, что мы на дне Марианской впадины и нам оттуда карабкаться пешком», то да, — устало ответила Мона, присаживаясь на плетеное кресло. — Я выжата как лимон. — Да ладно, ты же любишь такие задачки. Чем безнадежнее, тем больше у тебя азарта. — Азарт азартом, но я скоро начну пить успокоительное. Скара, они постоянно ссорятся. Это какой-то кошмар. Она начала выплескивать все, что накопилось за эти дни, ее голос был полон искреннего возмущения. — Они ссорились в аэропорту до полета. Ссорились в аэропорту после полета. При заселении в отель они чуть не подрались из-за того, кому достанется кровать у окна! У ОКНА, Скара! Ей! Слепой! Скарамучча на том конце провода хмыкнул. — Логично. Он прагматик. — Прагматик?! — взвилась Мона. — Он просто невыносим! Потом была сцена на море, потому что он запретил ей подходить к воде. Потом скандал на завтраке, потому что он вместо нее наложил ей запеканку! Они грызутся из-за любой мелочи, как два скорпиона в банке. Я думала, они друг друга поубивают еще до первого телешоу. Ужас! — она замолчала, переводя дух. — А знаешь, что самое смешное? — продолжила она уже тише. — После каждой ссоры они смотрят друг на друга так, будто готовы не то убить, не то в объятиях задушить. Ходят вокруг да около, искры летят, а подойти боятся. Как два идиота. Скарамучча помолчал, а потом неожиданно серьезно сказал: — Значит, не все так плохо. — Ты издеваешься? — Нет. Если ссорятся из-за ерунды вроде кровати и запеканки, значит, им не все равно. Значит, они пытаются нащупать границы, понять, как теперь общаться. Хуже было бы, если бы они молчали и вежливо улыбались. Вот это был бы конец. А так… просто притирка. Болезненная, как смена лезвий на коньках, но необходимая. — Может, ты и прав. Но мои нервные клетки от этого не восстанавливаются. — Пей витамины, — безразлично посоветовал он. — И не лезь к ним со своей психологией. Просто гоняй их на льду до седьмого пота. Когда сил нет даже на то, чтобы дышать, на ссоры их тоже не остается. Проверено. — Спасибо за ценный совет, тренер, — с сарказмом ответила Мона. — Всегда пожалуйста, — он зевнул в трубку. — Ладно, давай закругляться, у меня завтра в шесть утра тренировка. Привези мне оттуда какой-нибудь дурацкий магнит на холодильник. — Обязательно. С видом на их вечно недовольные лица. — Идеально, — сказал он и повесил трубку. Мона убрала телефон и откинулась на спинку кресла. Разговор со Скарамуччей, как ни странно, принес облегчение. Он низвел их великую драму до простой «притирки». И его грубый, но действенный совет — «гонять до седьмого пота» — казался сейчас самой здравой мыслью. Что ж, этим она и займется. Пора заканчивать быть нянькой для двух взрослых детей.
