Запах твоего дневника

Тишина. Абсолютная, материализовавшаяся и обволакивающая каждую часть тебя и то, что тебя окружает, оглушающая до звона в ушах. Казалось будто все вокруг вымерло, испепелилось - все, кроме летней кухни, веранды и вросшей в землю старой избы. Дождь не шел уже как пол часа, а может час или два - Миха не знал сколько он сидел скрюченным, вложив голову в свои ладони. Слезы тоже закончились и все, что осталось внутри - это выжженнная горем пустота. Он чувствовал себя животным, которое оглушили охотники ударами по голове. Виски пульсировали и казалось сдавливали голову в невидимые железные тиски, пытаясь разорвать ее на мелкие кусочки, а уши заложило, как после сильной контузии. В этот момент мир остановился, перестал существовать, ничего вокруг не имело никакого смысла. Огромным усилием воли он поднял голову, увидев, что следы дождя исчезли гораздо быстрее, чем следы его слабости. Ладони были влажными, лицо отекшим, а щеки пощипывало от слез, попавших на место мелких порезов. На секунду он задумался, пытаясь прийти в себя и понять, где находится и почему. Оглянувшись, он как-будто снова прокрутил в памяти картинки прошлого в хронологическом порядке, подводящие его к этому месту. Грудь сдавило, стало тяжело дышать. Но плакать он больше не стал, сдержался, папа всегда твердил ему, что это «не по-мужски». Пожалуй, это был вообще первый раз, когда он заплакал - не просто пустил слезу - нет, по-настоящему заплакал. Природа ожила. Лучи солнца пробивающиеся сквозь тучи, словно пытались как можно скорее избавиться от следов прошедшего ливня. Подул холодный ветерок пронизывающий Миху до самых костей. Мокрая одежда неприятно прилегала к телу, отчего становилось еще холоднее. Встав со скамейки, он подошел к краю цоколя веранды и посмотрел вниз. Замшевые ботинки выглядели потрепанными, а налипшая к ним грязь и асфальтная крошка сыпалась с них каждый раз, как он делал очередной шаг. С коричневых вельветовых брюк стекали капли воды, а хлопковая рубашка неприятно прилипала к спине. Миха начал было спускаться с края цоколя на землю, как услышал громкий скрип калитки. Он повернул голову налево и от неожиданности сделал шаг назад. Это была женщина лет шестидесяти. Седые курчавые волосы напоминали шапку одуванчика, которую вот-вот сдует ветром. Женщина была одета в черное свободное платье до колен, а в руках несла небольшую белую сумочку, немного выбивающуюся из общего образа, будто не подходящую ей по возрасту. Она шла в сторону дома, уткнувшись взглядом в землю - то ли от страха упасть, то ли от плохого настроения. Миха хорошо знал эту женщину и, пожалуй, встреча с ней для него была самым страшным, что он только мог бы сейчас пережить. Он прокашлялся, чтобы обратить на себя внимание. Женщина стояла в метрах десяти и, подняв голову, улыбнулась, сощурившись и пытаясь понять, кто этот незваный гость. Она шла медленно, но чем ближе подходила, тем меньше на ее лице было радости - уголки губ постепенно опускались, а в глазах появлялась то ли тоска, то ли разочарование. Подойдя ближе, она остановилась в двух метрах от веранды и опустила сумку на землю. Ее ладони были раскрыты, она словно готовилась к какому-то нападению, сразу давая понять, что не способна сопротивляться. Миха ступил на землю и, подойдя ближе, стал напротив нее. - Бабушка Лора - голос осип от напряжения и холода. - Здравствуйте. Молчание. Только отрешенный взгляд; она как-будто смотрела не на Миху, а сквозь него. Но он не оставлял попыток: - Я знаю, что вы не рады меня видеть - голос все еще звучал приглушенно и тихо, - но мне больше не к кому идти. Я все перепробовал, я обзвонил всех общих знакомых, друзей, родственников. - Миха достал из кармана телефон, как-будто доказывая, что правда это сделал. - Они не знают, где он. Но я точно знаю, что вам он бы обязательно … - Уходи - тихо прозвучал ответ. - Я прошу вас, я знаю, что … - Я прошу тебя, уходи - фраза прозвучала громче. - Бабушка Лора. Я не могу уйти, вы же понимаете, что я … - Что? - эмоции стали появляться в ранее безразличном взгляде - Любишь его? - это прозвучало громко, Лора оглянулась по сторонам, словно у их диалога были зрители, дававшие всему оценку и способные поддержать ее негодование. - Хочешь сказать, что любишь? - вопрос прозвучал тихо, персонально, так, чтобы воображаемые зрители не услышали - Если правда любишь - перестань искать. Поверь, тебе так самому будет легче. Иногда мы очень долго ищем то, что в конце принесет нам только страдания. - Но я … - Нет. Миша, как бы я к тебе не относилась, поверь, я делаю это и ради тебя тоже. Я не хочу, чтобы тебе стало - последние слова она выделила максимально четко - еще хуже. - Хорошо - Миха опустил голову, сказав это почти шепотом. Он направился в сторону калитки, к выходу. Но голос бабушки Лоры на несколько секунд остановил его. - И еще - Миха обернулся - не приходи сюда больше, - пауза - пожалуйста. То ли кивнув, то ли вздернув голову от осознания того, о чем его попросили, он снова развернулся и уже более решительным шагом направился прочь. Миха замедлился, проходя мимо клумбы. Его взгляд привлёк василёк, ярко синего цвета, одиноко цветущий на неухоженной клумбе у дома. Он был чём-то единственно ярким и красочным среди анти-жизненного мира вокруг, как луч солнца, пробивающийся сквозь тьму и ослепляющий тебя своим светом. Наклонившись, он сорвал его. Но, едва успел подняться, как лепестки рассыпались и упали на землю, оставив в руках Михи лишь голый стебель. Он наклонился ещё раз, собрав их в ладонь и сжав ее, что было силы. В этой сцене было что-то одновременно нелепое и отчаянное. Я все разрушаю. Я. ВСЕ. РАЗРУШАЮ. - мысль которая стала крутиться в его голове, пульсируя и подавляя его ещё больше. Как глупо. Как же все это глупо - подумал он про себя - это всего лишь цветок. - На доли секунды мысли покинули его разум - но это был красивый цветок. И это был НАШ цветок. Теперь его нет. Как и нас. Миха огляделся. Идти домой ему точно не хотелось. Но и к соседке Людмиле тоже. Единственное, что сейчас ему хотелось сделать - это выпить чего-нибудь крепкого. Вспомнив о предложении Людмилы Петровны, ноги сами собой повели его в сторону соседнего дома с черепичной крышей. Невысокий известняковый забор, который легко можно было перепрыгнуть, выглядел как потемневшее безе. Двор, полностью открытый всеобщему обозрению, выглядел ухоженно, а небольшой грушевый сад возле дома будто был его ярким символом и в отличие от окружающей атмосферы серой осени, цвел пышным зеленым цветом. Как только Миха коснулся калитки, та нещадно заскрипела, одновременно посвистывая, как ржавые качели советских годов. На удивление, дом выглядел эффектно - белоснежные высокие стены, ярко-красная черепичная крыша и высокие колонны, держащие крышу над длинной террасой. Терраса была заставлена декоративными искусственными пальмами, домашними цветами в горшках, а ближе ко входу в дом стоял стеклянный кофейный столик и два маленьких бесформенных кресла коричневого цвета. - Миха это ты? - спросила Людмила Петровна, не оборачиваясь и что-то старательно стирая в бетонной раковине на улице возле дома. - Да - крикнул тот, не ожидая от себя, что его тон прозвучит так спокойно и буднично. Людмила, стряхивая с рук остатки воды и пены, развернулась. На ее лице была улыбка. Скорее дежурная, нежели такая, какой бывает улыбка, когда очень рад кого-то видеть. Она взяла в руки оранжевое полотенце, висевшее на стойке возле умывальника и пошла в сторону террасы, кивком приглашая гостя за ней. Плюхнувшись в кресло и вытирая руки полотенцем, Людмила Петровна внимательно посмотрела в глаза Михе, который аккуратно сел в кресло рядом, как-будто боялся кого-то разбудить лишними звуками. - У тебя все хорошо? - акцент был именно на слове «хорошо»
 Какой глупый вопрос - возмутился про себя Миха - и что она ожидает услышать? Молчание. Его прерывает Людмила Петровна, встав с кресла и слегка охнув то ли от усталости, то ли от понимания того, что ее вопрос прозвучал неуместно. Не говоря ни слова она заходит в дом, прикрывая за собой дверь, но не захлопывая ее до конца. Ее не было минут пять, но казалось, что ее нет целую вечность. Может она просто ушла? - подумал Миха. - Вряд ли, это было бы слишком странно. Дверь громко распахнулась, а Людмила Петровна появилась с хрустальным графином в одной руке и двумя гранеными стаканами, держащимися между ее пальцами, в другой. Дежурная улыбка исчезла с ее лица и на ее место пришел взгляд под названием «проницательная мудрость», если бы у взглядов они были. Подходя к столу и креслу, в котором сидел Миха, уткнувшись взглядом в пол, она внимательно рассматривала его, будто пытаясь разглядеть в нем то, чего не замечала раньше. Графин и стаканы, громко звякнув, опустились на кофейный столик, а Людмила Петровна, на этот раз не спеша и тихо, присела на край кресла, не отрывая взгляд от человека, который, на данный момент, привлекал все ее внимание. Она наклонилась к столику и начала наливать какой-то напиток красного цвета, постепенно опустошая графин, напоминавший по форме песочные часы. Наполнив стакан до краев, Людмила протянула его Михе, опустив взгляд, словно ей было стыдно. Тот взял его без промедления и сделав жадный глоток, поперхнулся. По цвету красная жижа напоминала домашнее вино, но это было что-то значительно покрепче. - Настойка - будто отвечая на незаданный вопрос, выронила Людмила Петровна - Малиновая настойка, сама делала. Прокашлявшись, Миха залпом выпил все, что осталось и слегка дрожащей рукой протянул стакан обратно. - Еще - в голосе снова появилась осиплость. Не говоря ни слова, Людмила вновь наполнила стакан, но не стала возвращать его в руки, а положила на стол, по всей видимости надеясь, что Миха возьмет паузу. Но тот проигнорировал ее намек и, взяв стакан в руки, снова опустошил его. Громко выдохнув, Миха аккуратно положил стакан на столик и откинулся на спинку кресла. Людмила Петровна тем временем налила и себе настойку из графина, но не так же щедро как гостю и постепенно тоже его осушила. Оперевшись рукой о подлокотник кресла она просто продолжала смотреть на Миху не говоря ни слова. Они оба молчали. Минута. Две. Три. Миха полусидел, полулежал с закрытыми глазами, но определенно точно не спал - дыхание было сбитым, а резкие вздохи свидетельствовали о том, что его мысли чем-то заняты. Спустя минут десять, он все же нарушил тишину. - Я не могу избавиться от мыслей об одном человеке уже очень долгое время - Миха открыл глаза и сказал это, смотря куда-то впереди себя. - Почему? - лицо Людмилы Петровны отражало явное непонимание. - Я - пауза - мне сложно объяснить это - снова пауза - вам. - Знаешь - Людмила прислонилась к спинке кресла боком, словно пытаясь прилечь, но по прежнему не отводила взгляда - Иногда кажется, что тебя никто в этом мире не поймет. Но на самом деле, большинство из нас проходят через одно и то же. Все мы несчастны и счастливы одновременно - одинаково. - Не думаю - заминка - что, это тот случай. - Миха, я, конечно, не хочу давить на тебя - ее рука коснулась его плеча - Но, думаю, если ты расскажешь, что тебя гложет - тебе полегчает. Я конечно уже бабка немолодая, но пойму тебя - пауза - По крайне мере постараюсь. Молчание. Миха осматривал эфемерные предметы перед собой, словно пытаясь решиться на диалог, взвешивая все за и против. - Я любил одного … человека - Миха осекся - Но совершил ошибку. Очень глупую и, наверное, самую большую ошибку в своей жизни - пауза - С тех пор много воды утекло и вообще, я - он тщательно подбирал каждое слово - Я сильно изменился за эти пять лет, что прошло с того момента, как мы виделись в последний раз. И - Миха будто вышел из анабиоза и взорвался эмоциями, раскинув дрожащие руки в разные стороны - черт, я даже не знаю где он. Понимаете, я даже не знаю, все ли с ним в порядке? - он повернулся к Людмиле Петровне, рьяно пытаясь найти в ее лице понимание; глаза его были на мокром месте - Я жил эти пять лет, пытаясь забыть все, что с ним связано, пытаясь найти себе оправдание и жить нормальной жизнью. И у меня даже немного получалось - в его голосе появились радостные нотки, он слегка улыбнулся, хотя глаза все еще выдавали в нем тоску - Но, каждый раз, когда я возвращаюсь сюда, я понимаю, что это все - пауза - Фикция. Обман. Это не жизнь, это имитация жизни - длинная пауза - Я не знаю, захочет ли он меня увидеть и имею ли вообще я право видеться с ним - он как-будто услышал, что говорит, потеряв контроль на несколько секунд и дополнил - В смысле, захочет ли этот человек меня видеть. Людмила Петровна встала и села на боковушку его кресла; к своим годам она не утратила былую статность и аристократичную худобу. Обняв его за голову, как это обычно делает мама, обнимая своего ребенка, когда его нужно утешить, она словно захотела защитить Миху от всего мира хотя бы на эти пару минут. Он вжался головой ей в грудь, обхватив Людмилу двумя руками, и заплакал. Она поцеловала Миху в макушку, поглаживая его затылок. - Я все знаю, Миха - она обняла его крепче - Не бойся, я не буду тебя осуждать - обхватив его голову с двух сторон и немного отодвинув от себя, чтобы посмотреть ему в глаза, продолжила - Ты хороший человек, поверь мне. Да и кто из нас не совершает ошибки? - она сказала это куда-то в сторону, как-будто адресовав этот вопрос несуществующему человеку, стоящему рядом - И даже, если это самая большая ошибка в твоей жизни - всегда можно все исправить - Миха успокоился, но снова прильнул к ней щекой - А по поводу того, захочет ли он тебя увидеть - пауза - Здесь конечно не предугадаешь. Но если ты найдешь его и скажешь все то, что только что сказал мне - ты хотя бы дашь ему возможность выбора, понимаешь? Пока ты пытаешься убежать от своего прошлого, такого выбора у него нет - молчание - Может и не захочет конечно, кто его знает. Да, неприятно, мягко скажем, но ты хотя бы будешь знать наверняка. И перестанешь терзать себя еще пять лет. Миха молчал. Людмила Петровна тоже. Она хотела было дополнить свои слова чем-то, что, возможно, помогло бы хоть как-то, но открывая рот понимала, что не знает, что еще сказать. - Расскажите, какой она была в молодости? - Кто? - Людмила не сразу поняла, о ком идет речь. - Мама. Какой она была в молодости? - А-а-а. Светка. Ох, Светка была той еще - Людмила встала и плюхнулась в свое кресло, смотря куда-то в сторону - оторвой - прыснула она. Миха улыбнулся. Со дня смерти прошло уже три года, так что говорить о маме ему было уже не так сложно как раньше. И почему-то именно мысль о матери сейчас согревала его душу. - Помню как-то раз мы были на очередной дискотеке в соседнем селе, у нее там был ухажер. Они разругались до этого, страшно. Но она же девушка гордая, все равно пошла на дискотеку. - Миха положил голову на спинку кресла, приняв полулежащее положение. - Хахаль ее на дискотеку не явился, так она там от горя наклюкалась, ну и я за компанию, не оставлять же подругу. Так вот шли мы значит уже домой, а на улице темень страшная, и руки своей не увидишь. Идем мы значит через пролесок и тут, мамка твоя, заявляет, что хочет искупнуться в реке. - Людмила Петровна еле сдерживалась, как человек, который не может рассказать концовку анекдота из-за того, что не может сдержать смех - Мы естественно были уже знатно поддатые, но я была еще в состоянии, чтобы понять6 что это плохая идея и отговорить ее. Мои отговорки естественно ее не убедили и она стала спускаться из леса к берегу. Иду я, значит, за ней и слышу какие-то странные звуки. То ли хлюпанье, то ли кваканье и уже когда я услышала громкое «ой, кажется меня земля скушать хочет» я поняла, что что-то не то. Подбегаю я, значит, на звук - и слава Богу луна в эту ночь яркая была - в лесу было темно, а тут, более менее, и вижу я, как Светку засасывает в болото. Ноги уже полностью исчезли, а чем больше она пыталась выбраться, тем глубже уходила в болото. «Стой, не двигайся» - кричу я ей, а она хохочет и рукой мне машет как дурочка. Я бегом беру толстую ветку, которая была неподалеку, и протягиваю ей. «Хватайся» - говорю. А она - «а мне тут так хорошо-о-о». «Хватайся, говорю, или земля тебя всю слопает, дура ты пьяная». Она все-таки кое-как берется за эту ветку и я давай ее тащить. Еле-еле вытащила и смотрю - а Светка была в белом платье и босоножках - она чумазая-я-я. Одна босоножка осталась там, в болоте, а вторая была на месте и вся в грязи. Беру я ее под руку и давай тащить подругу к дому. И что ты думаешь? - Людмила бросила вопрос куда-то в воздух - Возле ее ворот стоит - явился не запылился - ухажер ее, с цветами. Он оказывается извиниться хотел и прождал ее до двенадцати часов ночи. А букет, как сейчас помню, из белых ромашек, жирных таких, красивых. Ну и она по пьяне, хвать за цветы и как давай его мутузить этим букетом. «Я ж тебя ждала там, как дура, ты бы хоть позвонил, предупредил» - а он отмахивается, извиняется там еще как-то, ну а она не слышит его, в кураже. Вот и получилось в тот вечер, что пьяная в дрызг Светка в грязном от болота платье и с одной босоножкой била парня букетом из ромашек. Не знаю почему, но я в этот момент хохотала, еле держась на ногах. С тех пор прошло много лет, а я почему-то Светку помню именно по этой истории. Миха смеялся. На лице и следа не осталось от слез и отчаяния, он смеялся от каждого предложения, сказанного Людмилой Петровной. - Да Миха, вот такая была твоя мамка. Парень то ее, кстати этот, не обиделся. На следующий день снова пришел, помирились они. Нравилась она ему, очень. Так что и ты свою любовь найдешь, не серчай. Если любит человек тебя - то все простит. Будешь ты чумазый, без ботинка или упитый в усмерть - все равно простит и будет тебя любить. А если не будет - то и не любовь это значит вовсе. И в этот момент Михе стало так хорошо. Тепло растекалось по его телу, а улыбка не спадала с лица. Думая обо всем, что было, сейчас, именно в этот момент, он не чувствовал вины и сожаления, ком не подходил к горлу, а сердце не начинало биться чаще. «Все простит» - повторил про себя он, - «а если не простит, то и не любовь это значит вовсе».