Мой дядя самых честных правил!

      В окнах скоростного поезда Берлин-Франкфурт мелькали цепочки разноцветных огней, шпили небоскребов, закованные в бетон станции, чередуясь с мантиями иссиня-черных лесов. Ночь нехотя отступала под натиском пепельных сумерек; мартовский ветер жадно врывался в тамбур. Мир застыл, ожидая какого-то неведомого знака. Заспанными, опухшими от недосыпа глазами Ян силился разобрать неоновое табло. Названия станций походили на выписки из “Некрономикона”; у заветного “Frankfurt(Main)Hbf” белым по синему значилось - 5:07. Присев на дорожную сумку, парень достал телефон. Экран, разбитый в многочисленных приключениях, показывал 5:19 и семь пропущенных. Мама. Гугл карта смеялась в лицо немецкой пунктуальности: до земли обетованной оставалось не меньше пятнадцати минут.       Пользуясь случаем, Ян заглянул в уборную. Он не переставал удивляться местному транспорту: двери по-человечески закрывались, у сидений были розетки, отсутствовало амбре бутербродов, хмеля и сгнивших носков, белый трон мог похвастаться целым рулоном (!) бумаги. После ада украинских поездов он не мог поверить в собственное спасение: толпы злых напуганных людей, ноющие дети, толкотня, неразбериха и бесконечное ожидание подточили его. Отправленный на край света, выдернутый из удушающей, но привычной обстановки, он хотел одного - марафона двухдневного сна. Прятаться от каждого выстрела и утопать в радио-пропаганде оказалось легче, чем добраться к месту обитания дяди. “Кому я здесь нужен? Не знаю ни языка, ни менталитета. Со старым динозавром и вовсе не знаком… Но нашел ты, конечно, время раскисать! Терпи, козак!” Он стиснул зубы, настраиваясь на последний рывок - час езды и перед ним откроются все радости цивилизации: горячий душ, кофе, вай-фай и мягкая перина. Хотя почему обязательно мягкая? Опыт прошлых ночей показал, что можно дремать сидя, при свете, в ташкент, под храп соседей.       От взгляда в зеркало хотелось удавиться: люди склонны не замечать свой разрез глаз, форму губ и оттенок волос, но малейшие негативные перемены превращаются в пытку для нас. За неделю утомительных странствий Ян повзрослел на несколько лет. От обыкновенно игривых и хитрых глаз остались лишь перепуганные стекляшки, затейливые кудри напоминали веник, уголки рта опустились. Он попробовал улыбнуться, но получилось это весьма восково и неубедительно.       Выбравшись из поезда, Ян поежился - воздух пах морозной свежестью, обжигая легкие. Парень осмотрелся: под сводом вокзала шныряли люди всех мастей и национальностей: на часы деловито поглядывал белый воротничок, две милые азиатки тащили чемодан, мусульманка силилась унять пятерых отпрысков, старичок с афропрической ловко изъяснялся по телефону. Отовсюду доносились обрывки чужих, не поддающихся переводу фраз; люди наслаждались обыкновенной жизнью: опаздывали на работу, воспитывали детей, выясняли отношения. Ян насупился - а ведь когда-то они жили также как эти люди. Их не волновал ежеминутный страх за родных, политика, ощущение обманутости, горечь разбитых надежд и планов. Он чувствовал себя муравьем, забравшимся в идеально отлаженный механизм. Лишним, глупым и никчемным. “И где этот чертов встречающий?” Никто не спешил к Яну с улюлюканьем и распростертыми объятиями, чем несколько расстроил его самолюбие. “Да я через пол Европы, в этих железяках, с этим стадом, чтобы… мерзнуть как бомж под елочкой!?” Окоченевшими пальцами он телеграфировал:       “Я на месте, где ты?”       Искать дядю в разномастной толпе бессмысленно - Ян едва помнил, как он выглядит. Несмотря на святость традиций в семье Крамовичей, с ним общалась только мать Яна. Их редкая переписка носила исключительно церемониальный характер. Евгений Давидович Мерхенвальд (в "девичестве" Крамович) слыл затворником, бездельником и паршивой овцой семейства. На торжествах о нем предпочитали не вспоминать, а редкие фотографии из заграничья рассматривали особенно едко. На вопрос маленького Яна, почему бабушка так не любит дядю, Мария Давидовна отвечала расплывчато: “Понимаешь, сынок, дядя Женя долго не общался с бабушкой, уехал в чужую страну, женился без ее согласия и поменял фамилию. Это ее очень расстроило...” К своей жалости, Ян так и не уловил причину всеобщего негодования, но спорить не стал - в мире были куда более интересные темы для размышлений.       "Ок, жду вначале перрона."       От думерского "ок" и точки в конце Яна передернуло. В детстве он мечтал о переезде в Европу, хотел повидаться с дядей, но с течением лет охладел - зачем рвать когти, когда на вотчине вовсе не плохо? Семья Белкиных не была сказочно богатой, но и копейки не считала - каждое лето они ездили на море, в холодильнике не переводились импортные колбасы, а двушка в центре Харькова давала уверенность в ближайшем будущем… Давала когда-то бесконечно давно. Интересно, остались ли там целые окна?       Он ускорил шаг. Последний рывок, последнее усилие и долгожданная награда. Интересно, каким сожителем окажется дядя? У них в округе есть хоть один клуб или стадион? Записаться на волейбол или теннис не помешало бы... Даже в моменты нечеловеческой усталости Ян строил планы: где стоит побывать, где можно подзаработать, где весело и вкусно развлечься. Мамино воспитание - бери от жизни все, не отдавай ничего.       На горизонте замаячил смутно знакомый силуэт. Пробираясь через поток прохожих, Ян пытался рассмотреть его в невыразительно-желтом свете. Близоруко щурясь, недоразумение в щегольском плаще помахало в его сторону. “Ну здрасте, дядя динозавр…”       -Гутен морген вам и вашей хате! - Излучая остатки позитива парень протянул руку. Вновь ожившие глаза-гвоздики цепко и заинтересованно рассматривали нерадивого родственника.       -И вам того же. - Немного сконфуженно улыбнулся дядя. Он был удивительной градацией “серой посредственности” и “да где ж ты такой взялся?!”: поджарый и худой, он производил впечатление человека закрытого и измотанного. Казалось, о болезненно-острые скулы можно порезаться; тонкий и длинный нос, невыразительные брови, зализанная, с редкой проседью шевелюра, очки в старомодной оправе, впалые щеки, морщины и высокий лоб делали его похожим на земского учителя. Единственное, что не давало слиться высокой фигуре с грязно-лиловым небом были глаза. Необыкновенно красивые, серо-голубые аквамарины излучали живой ум и усталость. Не выдержав изучающий взгляд, Ян опустил глаза на оживший телефон. Не глядя на экран Евгений спросил:       -Мари?       Ян кивнул. Удивляться нечему - о патологической навязчивости матери знали все ее приближенные. Подхватив увесистую сумку племянника, дядя кивнул в сторону вокзала.       -Привет, мам. Я? Живой, конечно. Да, во Франкфурте. Без понятия, наверное линии перегружены, поезд и задержали. Дядя? Евжений Давидович встретил, конечнечно. Нет, сразу нашлись. Ну маам, перестань, как на панихиде, честн слово! Молчу, молчу… А бабушка как, звонила?       Лишь отчитываясь матери о моде и погоде Ян осознал, как соскучился по тишине. Он шагал машинально, шутил невпопад, равнодушно оглядывался по сторонам. Дядя разглядывал его как диковинного зверька. Неужели подростки девяностых так отличаются от двойников из будущего?       У одного из многочисленных фастфудов в окружении чемоданов стояла групка туристов. “А ведь для кого-то путешествия сейчас в кайф…” - с горечью подумал Ян; как никогда за дорогу ему захотелось курить. Заметив заинтересованный взгляд одного из парней, он откопал искру задора и премило подмигнул наглецу. Проходящие мимо девченки заговорчески переглянулись и захихикали.       “Европа, не Европа, а девки везде одинаковые. Ну красивый туристик был, чего не подмигнуть…”       “Девяностые, двадцатые, а подростки всегда одинаковые. В семнадцать каждой студентке готов подмигнуть…”