Мой дядя самых честных правил!

      17.03.22. «Вначале было слово. И слово было Трындец (подчеркнуто текстовыделителем). Проспал четырнадцать часов… Полдень. Обычно за такое попущение матушка готова загрызть — «на том свете выспишься, лодырь!», а тут… телефон молчит, ноль пропущенных. Отписался, получил «доброе утро» с всратыми котятами, пообещал позвонить позже. Заглянул в телегу — пулей выключил. 1783 сообщения! В задницу. Не заходил два дня называется — вспомнили те, о существовании кого я даже не подозревал. Голова как переваренная картошка, хвост того гляди отвалится. Манит свернуться калачиком и забыться минут на 600… Скрипя зубами отбросил плед, выматерился, открыл глаза, сел. Включил говорилку — дружеский долг превыше акта саможалости. Как там Ника, проснулась? Жива?..       Силой отодрал себя от кровати: утренний (обеденный?) душ, кофе и сигарета сделают человека даже из обезьяны. И овоща славяно-германского происхождения. В голове столько всего, не знаю с чего начать: как престарелая фрау на пилоне, крутятся обрывки мыслей, впечатлений, пара идей. Но, безусловно, нужно начать с самого начала. Дневник.       Я, Ян Иванович Белкин могу с гордостью называться автором мемуаров уровня… между сочинением пятиклассника и школьной классикой. Как все лучшее в жизни, идея о бортовом журнале пришла неожиданно — скроля ленту, мне попался пост в стиле «топ-10 способов преодолеть нервозность». Не назвал бы себя невротиком, но… сейчас психолог нужен даже соседскому коту Ваське. Наряду с «пейте больше воды» и «медитируйте 30 минут в день» там была пара годных советов. «Запишите свои мысли — это поможет отрефлексировать пережитые события, успокоиться, дать выход накопившемуся негативу. Как бонус вы получите окно в прошлое, возможность оценить свой моральный (?) рост (?) спустя годы.» Недолго думая, я спер блокнот у Евжения и начал свое «итак, она звалась Татьяна». Откуда эта старперщина? Гоголь? Тургенев? Впрочем, это не меняет дело. Время замолвить о своем динозавре пару ласковых.       Стоило вчера устроиться в прохладном, чарующе тихом салоне дядиной машины, как я без прелюдий отключился. Это несколько не стыкуется с планом запомнить каждый дюйм матушки Европы, но навалившаяся разом усталость взяла свое. Стал ли бы я «на трезвую» спать в авто с любимым дядюшкой? Еще чего, он производит впечатление кадра, который знает о машинах не больше, чем я о искусстве позднего Ренессанса — по этой теме у меня заслуженная двойка. (Отбросим тревожные шутки про таксистов и лесопилку… (перечеркнуто)) Тем не менее, с божьей помощью, чертовым пособием и олимпийской субсидией мы доехали до пункта назначения. Легкий толчок, невыразительное бубнение, я нехотя проснулся… в кукольном городке; аж глаза потер. После мертвенно-бурых пейзажей родины, передо мной открылась удивительная картина — скриншот из банальщины про подростков, флаер заграничной недвижимости. Ряды домиков увитых голым плющом, странной формы церквушка, стена серо-зеленых буков, идеальная дорога, ни единой бумажки на тротуаре. Уняв нахлынувший восторг, я спросил:       -Какой из этих замков твой? <      Довольный произведенным эффектом Евжений промурлыкал в сторону дома у границы леса. Может ли тридцати-с-хреном-летний мужик говорить вкрадчиво, с расстановкой, как вампир-тихоня из аниме? Видимо может.       Ворота, затерявшиеся в живой изгороди, дорожка шуршащего гравия, меланхолично-зеленый газон, не очнувшийся от спячки сад, добытая из чертогов Пинтереста дверь — образы сменяли друг друга, как кадры старого фильма. И вот, дядя достает ключ из-под коврика (сколько еще тривиальности в этом создании?), щурясь нащупывает замочную скважину; скрипит половица, сквозь туман сонливости щебечут птицы… внезапно прерванные заливистым РРВУФ, РРВУФ! (подчеркнуто дважды) С фантазией у меня порядок — сознание в момент нарисовало истекающего слюной Цербера: зубастую овчарку, дога, ротвейлера или добермана с секретами по карманам… ам. На мою недоуменно-перекошенную физиономию Евжений лишь немногословно толкнул дверь. «Еда по-корейски уно реверс?!» — попятился я; шрам авторства соседского Шарика предательски зачесался. В темноте прихожей угрожающе мелькнула пара недовольных бусин…на высоте голени! Так я и познакомился с его Сосишеством херром (с двумя «р») Ленским — без преувеличения лучшим жильцом этой избы.       -Не бойся, он не кусается. — Запоздало заметил дядюшка то ли мне, то ли к собаке. Не знаю, был ли согласен с заявлением зверь, любопытно обнюхивающий мой башмак, но бы этого кинолога-любителя…! Сюрприз он устроить хотел! Где мне знать, что при всей мультяшности сосиски гаркают как советские холодильники?!       Ленский — феноменальная во всех отношения такса. Темная мордашка с бровками и хитрыми глазенками, любопытный нос-кнопка, упитанное тельце на лапах-фрикадельках делают из него диснеевского трикстера 40х — веселого, хитрого и местами аморального. Его пронырливости позавидуют полицейские ищейки, а недюжинному интеллекту большая половина школьников. Он неотразим — этот чертенок останется в веках!       Вчера, после акта рыльно-мыльных процедур, обеденной отключки (после приезда сплю как хорек — по 15 часов в сутки) и болтологии с Никой, я в компании прогрессивной европейской семьи (Ленского и родственничка) отправились чаевничать. Это был номер!       Беседа с дядей не вязалась — он оказался типичным «взрослым»: темы аля «ну расскажи в двух словах как доехал?», «нравится учиться, каково было в общежитии?», неловкое «и что сейчас молодежь слушает?» убили надежду на конструктивный диалог. Пока Евжений разглагольствовал на отвлеченные темы, скучал не только я — Ленский вылизывал мою ладонь, удрученно посапывая. Время превратилось в желе: после непрекращающегося шума поездов и станций, кухня казалась застывшей, как жук в куске янтаря. Здесь все было как дома и одновременно не было: каждый угол пестрил сувенирчиками, магнитиками, вязаными салфеточками, но припавший жирной пылью гарнитур, дюжина немытых чашек, грязные занавески и полупустой холодильник рекомендовали Евжения как фиговую домохозяйку. Изнемогая от сонливости, я перебивался растворимым кофе — другого в доме чаемана не нашлось. Требуя перемен, такса соскочил с насиженного местечка и дочапал к двери, с негодованием поглядывая то на дядю, то на меня — привыкший к вечерним прогулкам Ленский прозябать дома хоть сколько-то готов не был. На его обиженной морде разворачивалась драма вселенского масштаба: воспитанный пес лаять не привык, но проветрится ему уж очень хотелось; собак принял отчаянный шаг — превозмогая лень, зверь скрылся в прихожей, вернувшись с резиновым тапочком в зубах. Он положил трофей к ногам дяди и сделал глазки кота из Шрека; ответа не последовало — Евжений был слишком увлечен байкой о своем безинтернетном детстве. (наверняка к датам он забывал добавлять до н. э.) Ленский не выдержал — старчески кряхтя, он поднялся, сходил за вторым артефактом; напряженно поразмыслив, пес презентовал дивный трофей мне. Шутки ради я присобачил тапочек на лоб неугомонного создания. Теперь дядю пожирал взглядом очаровательный сир в шапке-тапке. Евжений повествовал о студенчестве и отсутствии финансов на положительную сдачу экзамена… именно в тот момент меня прорвало — коротколапый прусак в шапочке чинно маршировал вокруг стула. Недоуменно и обиженно (?) покосившись на меня, дядя проследил за моим взглядом… От погони за удирающим тапком я едва не задохнулся — то-то Нике тру-стори будет!»       20.03.22 «Третий день вскакиваю посреди ночи — самолет над домом пролетел… Привычка. Далеко за полночь. Выработанный годами стараний режим летит в Тартарары.       Вечером ловил прокрастинацию и жаловался Нике — пожалуй она единственная, кому до меня есть дело. Кто б подумал, что столь нежеланная смена в «Орленке» обернется для нас историей удивительной дружбы… Нам было тринадцать. Она — коренная одесситка, загорелая чудачка с брекетами, аляповатыми фенечками и мечтами о собственном ателье. Я — неуверенный в себе, от того особенно едкий говнюк с разбитыми коленками, глупыми веснушками (хейчу их) и наивным стремлением организовать рок группу. Даже странно, что мы нашли общий язык — что не говори, а совместный труд объединяет. На дежурствах в столовой и добровольно-принудительной самодеятельности нас часто ставили в пару — желая отыграться за диверсии после отбоя (догадайтесь, кто был их инициатором) Инна Мирославовна (в узких кругах известная как Инна Мымровна) ставила меня в пару забитой, никому не сдавшейся Васильковой. Тогда в череде диалогов выяснилось, что эта хипповская душа, как и я, фанатела по КИШу и Imagine Dragons, смотрела «Пиратов карибского моря» и любила Лейс с крабом… Смешно, но этого хватило для начала нашего общения; стартовало все крайне скомкано — «Она же девочка!», «О чем с ней вообще можно говорить? Или наоборот… нельзя?». Смешно.       Как оказалось, мою новоиспеченную подругу буквально выдворили в лагерь — отец, работающий в две смены, несколько месяцев копил на путевку… так и не удосужившись поинтересоваться, хочет ли его чадо пожить в компании галдящих пубертатных язв. («Ян, и ведь никто в этом захолустье даже не слышал о «Властелине колец»! А как же Фродо, Леголас? О чем я могу общаться с ними?!» — искренне негодовала Ника) Ее не любили мальчишки, не принимали в тусовку девчонки. Боясь прогневать и без того психованного родителя, она смирилась — лучше спустить драгоценное лето в унитаз, чем выслушивать по первое число. А я… Мама всей душой любила пионерские лагеря — педагог по образованию, она несколько лет провела в вожатской пилотке, с радостью возвращаясь в «Орленка». Мое пребывание там не обговаривалось: «Сыночка, ну какой дома сидеть?! Сам подумай, там такая природа, еда полезная, речка! А друзей сколько новых! И никаких компутеров!» — со сладким придыханием твердила она. Не в силах противиться главе семьи, я засовывал лень во всем известное место и чапал собирать монатки. Люди как таковые меня никогда не пугали — я вливаюсь в компанию легко, могу болтать о моде-погоде часами, ехидничать и шутить, вот только… дальше условно-приятельских отношений дело почему-то не заходит. Люди приходят и уходят, оставляя лишь воспоминания и опыт. Бесценный и почти всегда горький. А с Вероникой все по-другому — с ней не соскучишься, она необычная, искренняя, … настоящая? На день рождения я получаю около сотни поздравлений, но по-настоящему жду только одного.       Наша дружба никогда не переступала черту; даже тогда, в последний день 3-ей смены. Народ был опечален скорым расставанием: у костра все сидели с грустными, но умиротворенными улыбками, распевали модные тогда песни, обменивались контактами; самых сентиментальных пробивало на слезу. Тогда я в первый раз с удивлением осознал, что не хочу домой — не хочу в круговерть обязанностей, в гиперопеку мамы, повинность читать литературу на лето, к скучным дворовым приятелям. У Ники была до боли похожая и одновременно противоположная ситуация — ее родители разводились, на кухне летала посуда; мать в пьяном угаре грозилась выкинуть ее библиотеку, раздерганный отец взъелся за мальчишескую прическу и слишком, как ему думалось, короткие юбки.       Она предложила сбежать со скучных «сопле-посиделок» (её цитата) и прогулять последние часы до отбоя. Мой честный, вымуштрованный мозг отказывался от этой авантюры, а вот любознательная пятая точка жаждала приключений. Что мы теряем? Завтра сядем в автобус и разъедемся по уголкам Соловьиной; все и так дразнили нас женихом и невестой; а вожатые были слишком увлечены собственным «празднованием»…       В лесу пахло пряностями и чем-то грибным; воздух звенел доносящимися из лагеря голосами, трещанием цикад и жужжанием вездесущих (сосущих) кровопийц. За годы в «Орленке» я выучил много тайных тропинок и лазов; мы пробирались через заросли акации и болтали о какой-то ерунде, пугали друг-друга Слендерменом и Кровавой Мэри, фантазировали как вырастем, станем успешными и заработаем много-много денег. Глупые…       Мой внутренний Сусанин вывел нас к заливному лугу, окольцованному грядой булыжников; еще в советское время суеверные дети назвали это место ведьминым кладбищем. Оно было особенным для меня: я много раз сбегал сюда, пытаясь отыскать ту самую ведьму или хотя-бы намек на кресты и могилки, но все без толку. Именно поэтому, когда я наткнулся на пепелище, оставленное туристами, мелкого меня накрыло волной абсолютного счастья: с любознательностью археолога я изучал мусор вокруг объекта, датировав его 16 веком, с видом Шерлока вглядывался в золу и признал, что именно здесь сожгли нерадивую Жанну Д’Арк. Дело закрыто! Я рассказал эту байку Нике; она заливисто смеялась.       На холодном камне сиделось неудобно — Ника, совсем не по-джентльменски отжала мою кофту и довольно куталась в нее. (к слову, одежку мне так и не вернули) Мы молчали — казалось, стоит открыть рот, и Завтра наступит незамедлительно. Рутинное и пресное Завтра. Вдалеке кто-то затянул «тут так красиво, что я перестаю дышать, звуки на минимум, чтобы не мешать»; остаток фразы украл августовский ветер. Дышать и правда не хотелось — на безоблачном небе сияли бисерины далеких звезд; вот бы превратиться в Питера Пэна и навечно остаться в этой Нетландии. Внезапно мне пришла слишком взрослая, будто чужая, истина: юность не бесконечна. Ника сидела в мечтательной задумчивости, ощущая, как она потом призналась, тоже самое. Она выудила из-за пазухи дешевую, болезненно погнутую самокрутку, улыбаясь моему неподдельному ужасу. «Как тебе не стыдно? Ты же девочка! А если родители или вожатые узнают? Где ты ее вообще взяла?» — чиркала спичкой она под мои придыхания. В задуренной голове просто не укладывалось, что такая как она может курить. Мама в своей антипропаганде рисовала курящих грубыми, невоспитанными и глупыми пройдохами, которым плевать на себя, окружающих и природу. Но ведь Ника не была плохой, правда? Значит, мама бывает… неправа? На мой словесный понос она лишь сиротливо пожала плечами. Действительно, какое это имело значение? Спокойствие сине-фиолетового воздуха прожигал уголек сигареты, испускающий в небо ленты белесого дыма. Обычно я терпеть не мог запах табака, морщился и задерживал дыхание у курящих на улице, но сейчас… происходило странное — сегодня, в данный момент и секунду мне нравилась (подчеркнуто текстовыделителем) эстетика этой смолящей девчонки: нравился горько-сладкий сигаретный флер; нравился гордый, мальчишески-резкий профиль; нравились детские пальцы с ноготками, окрашенными во все цвета радуги. Тогда произошел странный, но удивительно взрослый диалог; первой голос подала Ника:       -Скажи, а тебе на 14-е дарили валентинки?       -Дарили, конечно. Целый пакет! У нас традиция — друзьям валентинки дарить.       -У нас тоже. Но мне не дарили… Представляешь, тогда я купила валентинку и подписала сама себе. Потом весь класс шептался, кто ж кукухнутой Васильковой ее подарил.       -И зачем дарить валентинки самой себе? Ведь их дают тем, кого любят…       -А почему бы не любить себя? И потом, разве все прямо-таки любят?       -Наверное… Пожалуй нет. Егоза Сидорова меня на дух не переносит, а валентинки дарит. И Маринка… Иногда люди не любят, но хотят сделать приятное.       -Может, люди и обнимаются, и женятся, и даже (на этом слове она сделала ударение) целуются только ради того, чтобы сделать приятное?       -Никогда об этом не думал…       -А в книгах все по-другому — раз поцеловались и любовь-морковь как у Арвен и Арагорна, как у принцесс… Но ведь это неправда — зачем тогда разводы?       Повисла тишина, лес затаил дыхание; стало слышно как кукует кукушка — наверняка бедная птичка приняла кисель летней ночи за рассвет. Я прислушался: «Кукушка, кукушка, сколько… Нике жить осталось?» Раз, два, три, четыре… и? Кукушка? Я испугался: почему так мало, неужели что-то случится? Почему-то эта почти сказочная деталь въелась в мою память. Сейчас это кажется наивным — наверняка птица просто улетела или стала ужином голодного филина.       -Скажи, а ты меня любишь? — От такого краеугольного, детски-простого вопроса я оторопел.       -Нет, но ты… — Хотелось сквозь землю провалиться — щеки налились пунцом, язык не слушался, ногти впились в потную ладонь. Конечно, конечно в тринадцать я не знал, что такое любовь, но ясно ощущал, что люблю Нику исключительно как сестру. Как лучшую часть меня.       -Это хорошо. — Перебила она и серьезно кивнула. — Это бы все слишком усложняло. Она выбросила окурок, затушив его грязно-серым кроссовком. (И ведь влетело кому-то за убитую белую обувку…) Я был не в силах оторвать взгляд от земли: было мусорно, в полевых травах чернел муравейник, под ногами валялись солнышки примятых одуванчиков; без особой на то причины стало грустно; лишайник зеленым одеялом окутывал камни, ветер шептался в зарослях рогоза; к горлу подступал ком. Вдруг, она положила свою детскую ручку мне на плечо; выдернутый из водоворота мыслей я вздрогнул.       -Окажешь услугу? Как те девочки с валентинками?.. Поцелуй меня, пожалуйста. — - Сказала она спокойным, лишенном всякой окраски голосом.       -Но мы ведь друзья!       -Вот именно, друзья. Ведь для того, чтобы поцеловать кого-то, вовсе не обязательно любить… А мне всегда хотелось, чтобы мой первый поцелуй был с кем-то хорошим. Сомневаюсь, что в ближайшее время встречу кого нибудь вроде тебя. Хорошего.       Это смыкание губ тяжело назвать настоящим поцелуем: неумелое и короткое, оно было столь же неказистым, сколь и невинным. Этот странный, почти языческий ритуал связал нас еще больше, заставил доверять на новом уровне. Ни один поцелуй: на школьной дискотеке, с привкусом дешевого пива и мятной жвачки; на вписке, сквозь дурман дешевого вискаря, с наглыми руками на заднице; в подсопке универа, с едва сдерживаемыми стонами не значил для меня больше.       Прошло лето, закончилась осень, промелькнули каникулы, восьмой класс, подготовка к ДПА, старшая школа… Мы общались почти каждый день, заражая друг друга своими интересами, вдохновляли на подвиги. Так, под ее протекторатом я посмотрел всю «Игру престолов» (дракоши…) и перестал загоняться из-за роста (да, я мышь и этого не стесняюсь (!) (подчеркнуто)), а она записалась на художественные курсы (благодаря чему прошла на бюджет в ХДАДМ) и стала нормально питаться (мое дорогое недоразумение с РПП). Мы переживали суету сует, плакались друг другу, жалели в нужный момент и/или давали пинок под зад.       Ника первая, перед кем я сделал каминг-аут. Мне было так страшно потерять ее — она могла отвернуться, принять данность как шутку или временное помешательство. Уверен, узнай моя мать про Влада, меня бы порвали на британский флаг, а после повезли по светилам народной медицины. В то время я был не уверен в калейдоскопе своих эмоций, ощущений и чувств, но Ника… поняла и приняла это. Как мне кажется, даже быстрее, чем я.       Одним из слякотных зимних дней она поделилась своей гранд-мечтой — уехать из Украины вопреки отсутствию финансов. Вопреки патриотически настроенному отцу и его обещаниям отправить ее в кадетку. Но она знала — я пойму. Я понимал и старался любыми способами помочь ей. Просиживая ночи за английским, она частенько филонила в школе и запустила другие уроки. Так, ее годовые по физике, химии и математике были спасены только моими усилиями.       Мы живем в неправильном, до шума в ушах нелогичном мире — почему в Германии, в этом чертовом ЕСе оказался я, увязший корнями в чахлой и мизерной, но интуитивно понятной вотчине, а она, деятельная, креативная, с языком С1 осталась в полуразрушенном Харькове?! У меня в ногах посапывает Ленский, неугомонный дядя (в два, мать его, ночи (!)) гремит чем-то в кабинете, ряды черепичных крыш погружены в сладкую дрему, по мирному небу летают мирные самолеты… а она не знает, что будет завтра. Не знает, будет ли это самое завтра. Госпожа Фортуна… сколько событий происходят не из-за наших усилий, ошибок и выборов, а по воле слепого, жестокого, беспристрастного случая. Какое же это все дерьмо… (строки размыты)»       25.04.22. «Да что же это за блядство?! Еще пара таких примороженно-отмороженных дней и я свалю из этой богадельни!       Лежу на полу распластавшись. Ленский забился под диван и не жужжит. Телефон на беззвучном. На весь дом играет «Хочу перемен» Цоя. В умывальнике гора грязной посуды. Холодильник пуст. Нервы сдают. Кажется, я сейчас задохнусь от пыли или истерического смеха.       Первые дни в фанерном домишке прошли относительно мирно: отходя от дороги я спал целыми днями, Ленский не баловал, дядя пытался отрекомендовать себя в роли хозяина (весьма фигово), мать не зверствовала, а теперь… С каждым днем жизнь становится веселее.       Как можно жить в таком хаосе?! Стены, увешанные сотней фотографий, картин и открыток, полки, забитые книгами, сувенирами, стопками тетрадей, пластинками и газетами просто сводят с ума захламленностью, отсутствием воздуха. На кой черт держать дома карнавальную маску? А глобус?! Не замечал у дяди тяги к путешествиям! А тратится на миллиард рамок, чтобы засунуть туда… фотку железной дороги вообще нормально?! Фотосет с какими-то домами, размазанный портрет девицы, коллекция закатов, Ленский во всех мыслимых и немыслимых позах, репродукция чертового черного квадрата? Нахрена, а главное зачем?! (буквы продавлены, почерк крупный, неаккуратный)       Дядя. Как же я ненавижу его невнимательность, непунктуальность! Его день начинается в ленивых 10 утра. Его величество спускаются на кухню и проверяют холодильник. Если находится что-нибудь съестное, он с радостью принимается его уничтожать; в случае отсутствия припасов он… Да да, передача «Кто хочет стать миллионером», он: а) приготовит завтрак и (размечтался) оставит огрызок яичницы (его коронного-похоронного блюда) для меня; б) ополоснет засвиняченную посуду, уберет со стола; в) отдаст завтрак Ленскому, оставит срач и уткнется в газету до тех пор, пока не нужно уезжать на работу? Прравильно, это вариант «В»! Ян Белкин, вы получаете квартиру в Монте-Карло!       Что небезынтересно, при всей его бардачности и лености, одежда Евжения находиться в нарочито идеальном состоянии. В шкафу у нас, понимаете ли, каждая одежка выглажена, развешена по крою, фасону и цвету, а во всей хате пыль в три пальца лежит! Еще и репертуар какой: ни одной спортивной кофты или мятой футболки, только накрахмаленные рубашки, платочки, шарфики, брючки со стрелочками, перчатки и лакированные туфельки. Ни дать ни взять Чайковский на пенсии! А может он и правда как Володя из «ЛВПГ», кхм, музыку любит? Жена — дело приходящее. В случае Евжения — уходящее.       После выпуска «Модного приговора» дяденька поспешно ретируется, оставляя Ленского за старшего и веля «шон фрау в его отсутствии не водить». Да много он знает! Уж не ведаю, чего творят переводчики на работе, но приползает чудо природы к девяти-десяти весьма довольным и жизнерадостным. Лень-матушка сподвигает его тратиться на готовые ужины: за эту неделю я наелся пиццей, сушами и дошираком больше, чем за всю жизнь. После вялого интервью о моем самочувствии и времяпровождении он кормит Ленского, заваривает чай, пробегается по книжному стеллажу и, выбрав жертву для прочтения, отправляется в ванную. И кто же убирает со стола, моет посуду и прячет остатки снеди в холодильник? Никогда не догадаетесь.       Я, как истинный жаворонок, начинаю кунять после девяти, а укладываюсь не позже одиннадцати… то есть укладывался. Это не дом, а картонная коробка! Моя спальня соседствует с ванной — удобная на первый взгляд опция, вот только категорически не дающая по-человечески спать! Как оказалось, Евжений тот еще меломан с, как он считает, «возвышенным вкусом», «не то, что эти ваши «Поющие трусы» и «Мобильные блондинки» (в общем-то, если называть так Моргенштерна и Коку с Бузовой, я согласен…) Каждую ночь я затыкаю уши подушкой, но все равно слышу надоедливое «Just the two of us», «I Want To Break Free», «Mamma Mia», товарищей Шопена и Баха. И ведь я просил топиться потише! И он стал потише, но спасло это ситуацию весьма условно.       И такая дребедень целый день, то тюлень позвонит, то олень… Документы. Уже боюсь заглядывать в почтовый ящик и отвечать на звонки. Я челодой моловек самостоятельный, с 14 разбирающийся с паспортными столами и прочим без маменьки, чувствую себя полным идиотом: какие бумажки нужно куда везти, что говорить, за чем бежать? Зачем бежать вопрос, конечно, не стоит: важность прописки, страховки и карманных денег нельзя переоценить. И опять, почти каждый день приходится выстаивать очереди, скролить группы беженцев, вылавливая хоть сколько-то информации, заполнять бланки, что-то подписывать. И что за чудный контингент меня окружает? Задрипанные дамочки с десятью детьми, морем требований и языком до колен. Не жизнь, а сказка!       А сегодня звезды просто совпали, белиссимо. Ника не отвечает со вчера. Такое уже бывало и она отлично понимает, как я переживаю… Не могу не думать об этом — там, в сыром подвале, в окружении чужих людей с ней могло случиться все, что угодно. Вместо нее с самого утра диверсию начали матушка: «Ян, ну ты что себе думаешь? Неделю в Германии, а язык даже не начинал учить, с университетом не продвинулся, все в своих гаджетах сидишь. Вот Стрельцовы выехали всего на неделю раньше, а сына уже в школу уже устроили!» И ничего, что зять этих самых Стрельцовых директор! Мне бы кто помог и на золоченом блюдечке документики с печатями принес! И при всем этом я еще и бездельник…       Дома меня ждало много замечательных сюрпризов… Прошествовав на кухню, я конечно не дочитался пачки сосисок, миски салата и полбуханки хлеба… Есть было нечего — я просто не успевал готовить. Действительно, зачем, если Евжений Давидович все гастрономические излишества тащит не с работы, а на работу. С одной стороны, замечание не сделаешь — родственники как никак и живу я в его доме, питаюсь его продуктами, а с другой… это переходит границы!       Но лучшая часть представления поджидала меня в комнате. День не мог закончиться так просто! Окно, которое я всегда закрываю перед выходом (мамина наука), было открыто и подпорино… сиром Лягушичем! На улице шёл дождь, намочив бедную игрушку насквозь. Я был чертовски зол: велюровый лягушонок был единственным творением Ники, которое я смог увезти с собой; единственным доказательством, что раньше все было по-другому… На полу валялись разбросанные ветром документы, отмеченные пятерней еще одного незваного гостя… Ленский! Я заглянул под стол и… едва не прибил эту животину тапком! Крайне удивленный моим появлением, миньон хаоса даже перестал жевать… пачку моих сигарет! Да я же их в тумбе прятал, погань ты хвостатая! Я специально запасся несколькими пачками дома, контрабандой прятал их от матери, умудрился провезти через границу, курил по одной в день, экономил, чтобы это животное ими поигралось! Как можно было быть таким кретином и не закрыть комнату от этой парочки?! Жрать хочется неимоверно. А нечего. Цирк!