Мой дядя самых честных правил!

      «Ну что за молодежь пошла?!» — хмурился Евгений, рассматривая шевелюру болезненно привявшей герани. Ярко-красные цветы его любимицы поникли, листья измученно пожелтели, а на месте нескольких побегов торчали обрубки. Неужели его милому, пережившему огонь и воду хлорофиллу пришел бесславный конец? Memento mori… Он откинул голову и бросил оценивающе-критичный взгляд на новый вазон. Противно бликующий, пластиковый и безжизненный, он и в подметки не годился глиняному предшественнику; герань в нем казалась жалкой.       В офисе было необыкновенно тихо — соблазненные прогнозом на теплые выходные, сотрудники издательства «Schwalbe» ударными темпами закрыли скопившиеся задолженности. Еще день назад эта комнатушка была иллюстрацией девятого круга по Данте: светила книгоиздания яростно барабанили по клавиатуре, давились литрами кофе, шипели в трубку, суетились, оживленно спорили, словом, делали то, что и всегда с утроенной нервозностью. Всеобщего «весеннего обострения» не разделял только Евгений — как пелось в одной из песенок племянника «цель оправдывает средства, у меня ни средств, ни цели». Господин Мерхенвальд был человеком старой закалки — он свято верил, что на работу необходимо ездить шесть дней в неделю, проводить там восемь часов, прерываясь лишь на законный перекус, вовремя сдавать отчетности, а больничные брать в случае крайней необходимости. Тайм менеджмент? Увольте, уж лучше работать много и размеренно, чем мало и стрессово. И Евгения, и начальство такой подход полностью устраивал.       Он был в мизерном числе счастливчиков-миллениалов, которые работали по призванию — он с детства зачитывался переводами Лондона, Уайльда, Верна, Стивенсона и Твена, мечтая посвятить будущее служению литературе. Простой переводчик, а сколько пафоса! Стечение тысяч случайностей, попечение бывшей жены и крайняя степень отчаяния творили чудеса — в свои 39 он был сыт, хорошо одет и относительно счастлив. «Ну как, как можно было так играться с собакой, чтобы повалить Валидола Павловича — он с тяжелым вздохом покосился на цветок — вместе с этажеркой? Дитя джунглей! И хоть бы извинился — Валидолу больше лет, чем этому мальчишке! Подумать только, подарку Моники почти два десятилетия… Кто еще кроме леди Мерхенвальд додумался бы презентовать цветы едва знакомому парню? Так и прошло наше первое свидание — она с привядшим букетиком (на который я потратил последние деньги), а я в компании Валидола… Вот так взять, и надщербить целый пласт моей молодости! Еще не хватало вещи из дома, как от маленького ребенка прятать! Да я бы в детстве после такого эксцесса месяц на улицу не выходил!» — угрюмо размышлял он. Работа не клеилась — слова в мониторе рассыпались вереницей пустых символов; текст не звучал. В такие моменты он чувствовал себя парализованным старцем в стране жизнерадостных идиотов. Евгений взболтал остатки ядрено-сладкого чая — вставать за новой чашкой не хотелось. Взгляд скользнул по циферблату совкового будильника; (отдел пытался приучить его к современным технологиям, подарив фитнес браслет… сейчас эта новомодная вещица пылилась где-то между старым принтером, бонгом, миниатюрой каравеллы и поломанным зонтиком. А чего добру пропадать?) 21:20. Пора бы и честь знать, Добби час как свободный эльф. Вот только… домой совсем не хотелось. Пожалуй, впервые со времен развода. Спешить было не к кому и незачем. Даже Ленский, его единственная причина возвращаться пораньше, продался за палку колбасы… Брут.       Со времен переезда племянника Евгений чувствовал себя неуютно и скованно. Ян относился к типу людей, с которыми у него никогда не складывалось — чертенок был слишком дерзким, слишком громким, порывистым, суетливым. Каждую минуту он стремился потратить продуктивно, изменить черное на белое, перевернуть вверх тормашками и забросить на потолок, изобрести велосипед, что-то оспорить и доказать. «Зачем тебе столько шмоток? Хочешь музей открыть?», «Сколько?! Ты отдал за эту тарелочку риса двадцатку? Можно приготовить такие же в пять раз дешевле!», «Не надоело тебе в хоббитской норке сидеть, дядюшка Бильбо? Нужно побродить, развеется во Франкфурте. А лучше махнем в Гамбург или Ганновер! Или покорим столицу муттер Дойчланд?». Сколько амбиций, какой гонор, и все впустую! Какой смысл перестирывать занавесочки каждые две недели, если на них все равно осядет пыль? Зачем экономить на еде, если готовка отбирает часы времени и нервов? А каждая из неряшливо брошенных, на непосвященный взгляд, вещиц лежит на своем выверенном месте… Почему, в конце концов, он, взрослый и состоявшийся человек, должен отчитываться перед каким-то ребенком?!       Утро (*пора, начинающаяся не раньше десяти), его любимое, неспешное и медитативное время за минувший месяц превратилось в сущую каторгу. Из-за обострившейся бессонницы Евгений ценил каждую минуту сна: не пил крепкого чая, ложися раньше; помогали эти ухищрения через раз. Надежда восстановить режим потерпела фиаско со времен вынужденного соседства — каждый день, ровно в половину восьмого змееныш начинает кордебалет: нарочито громко звенит посудой, гасает с Ленским наперегонки, до хрипоты изъясняется по телефону, пылесосит. После такого «Полета шмеля» пытаться заснуть не имеет никакого смысла.       И самое обидное, что паренек весьма не глуп, а от того двойне противен! Пускай снобистскую душу Евгения коробило от его описаний уровня «Там еще небо такое, как гусь лапками походил, синее», «Ну ты понял, как в книжке, где тетка под поезд сиганула. Это ведь Достоевский?», «Знаешь, две руки тянутся, как в рекламе Нокии», у Яна несколько гипертрофированные, но верные представления о мире. «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!» — цитировал он. На скептичный вопрос, читал ли Ян Булгакова, он утвердительно кивнул: «Спрашиваешь, я же не тупенькая инста-блогерша! Не зря послушал Нику, Михаил Афанасьевич красавчик, Бегемот и Коровьев — лучшие!.. А Воланд дело говорит.» Он с легкостью умножал в уме, ориентировался по картам, играл в шахматы и умел, местами грубо, но остроумно шутить. Ян был отчаянным спорщиком, что заставляло его копаться в предбаннике истории и философии. Он так похож на свою мать в школьные годы: такой же гонористый, едкий, пунктуальный, любимый за харизму и ненавидимый за бескомпромиссность. Как же он завидовал сестре в далеком 99ом…       Воздух пах горячим асфальтом и пряностью, присущей только теплым осенним дням. Промелькнуло беззаботное лето, проведенное в бабушкином огороде и походах на речку; загорелые, вытянувшиеся и повзрослевшие ученики 11-Б радостно болтали и сплетничали, делились байками. Одноклассницы с «птичьими» начесами в накрахмаленных передниках, ребята с нелепыми стрижками в одинаковых серо-коричневых костюмах, раскрасневшаяся и от чего-то растроганная классная руководительница вызывали в Евгении, а тогда еще в ничего не представляющем Жене Крамовиче, противоречивые чувства. Это первое сентября было для него последним. Колышущееся море бантиков, цветов, фланелевых рубашек, дипломатов и парадных туфель завораживало: обычно школьные праздники наводили на него скуку и сонливость, но сегодня неискренние поздравления директора, халтурная самодеятельность и стишки первоклассников как-то особенно задели его. Он чувствовал тоже, что и испуганные первыши: после простого, маленького, с младенчества знакомого садика их привели в пугающий мир больших и странных людей. Десять лет назад Женя был одним из таких мышат; сейчас, разбегаясь для прыжка во взрослую жизнь, он переживал не меньше, чем в делеком 89ом. Перспектива предстоящих экзаменов, выбора профессии и жизненных ориентиров пугала юношу до немого ужаса.       Напротив напыщенных старшеклассников и новобранцев общеобразовательного заведения номер 12 расположились адепты средней школы. Сколько пустоты, безалаберной жизнерадостности в их лицах… Он без труда разглядел приму всея 8-А, пример подражания одноклассниц и обожания одноклассников: миниатюрная кареглазка с россыпью веснушек, медными вьющимися кудрями, широкими скулами и аляповатой помадой была его сестрой.       Сколько Женя себя помнил, она была рядом, но на два шага впереди; Мария Давидовна Крамович являлась, как он считал, лучшей версией его абсолютно во всем. Харизматичная, говорливая, наглая, она была любимицей учителей и многочисленных гостей, находила язык со сверстниками, и, если не добивалась желаемого дипломатией, брала измором. У Жени с социализацией были проблемы: тихий, мечтательный, погруженный в свои мысли ребенок был непонятен взрослым, они предпочитали не замечать его; дети не любили чудака, который только и делал, что читал, не принимали его в компанию. В свои 14 она перевстречалась с половиной своего и параллельного классов. В свои 17 он всего раз танцевал на дискотеке; позже, та девушка признается, что поцеловала его из чистой жалости. Машина команда по волейболу победила в городском соревновании — перед ней заискивала вся школа. Женя занял в областной олимпиаде по второе место — учительница задала ему втрое больше заданий на каникулы. Может правду говорят, первый блин комом?       Из толпы в него впился холодный, задумчиво-брезгливый взгляд. Мама. Она никогда не приходила на его линейки и праздники, но находила время даже для незначительных выступлений Маши. Так было всегда: младшей, любимой и желанной дочери она отдавала все свободное время. Мастер-технолог по образованию, она приносила для младшенькой все новые платья, юбочки и пальто; Женя же мог по несколько лет донашивать туфли и пиджаки за отцом. Его мать была удивительной, волевой, достойной восхищения женщиной со стальным характером. Она не оставляла места для сентементов и, сжав тонкие губы, делала то, что была должна: пахала на работе, обслуживала семью, не покладая рук хозяйствовала, пекла, консервировала все, что могла закатать в банку. Она знала о многочисленных изменах мужа, но ничего не предпринимала — «Мне, дорогая, — обращалась она безучастно-ледяным голосом к сердобольной подружке — донесения о нем ни к чему. Он приходит домой, не пьет, получает неплохие деньги (отец в 90е подался в бизнес). Соловьи давно отпели, а помидоры завяли, теперь это не брак, а добровольно-вынужденный союз. Я ценю то, что имею.» У снежной королевы была всего одна слабость — Ева Яковна безгранично любила дочь, чем маленькая вертихвостка бессовестно пользовалась: на столе не переводились ее любимые блюда, в косметичке имелась польская косметика, а школьники потускневшего городка Изюма завидовали импортному плееру счастливицы. Сколь нежно и назидательно она относилась к младшему ребенку, столь строго и холодно воспитывала старшего. Женя также сильно любил мать, сколько и ненавидел. За малейшие шалости, тройки и потерянные вещи ему перепадало по первое число. Раньше он пытался отыскать логику в ее действиях и словах, хотел стать лучше, надеялся, что однажды заставит ее гордится — не сложилось. Женя был романтичным и несколько наивным подростком, но одно понял рано — с этой странной, одновременно чужой и родной женщиной он сможет жить лишь балансируя на лезвии, в противном случае… об этом он узнал позже. Как и мотивы ее поведения.       Евгений словил себя на мысли, что больше получаса пялится на выцветший коллаж — даже на работе он не мог расстаться с мозаикой старых фотографий. Вот крохотный Ленский, свернувшийся в плетеном лукошке; вот Моника в свадебном платье позирует с букетом ирисов и смеется россыпью жемчуга; авеню вечного города, освещенная первыми лучами рассвета; выпускной в университете, группа Евгения подкидывает шапочки в безоблачное небо; его декоративный пруд с рыбками, в июне расцвели первые лилии; школьник Женечка в костюме ежика позирует с лисичкой-сестричкой у разнаряженной елки; мамин портрет — на нем вечно молодая, в любимых янтарных бусах, она холодно смотрит куда-то за кадр. Сколько счастливых, ностальгических, ярких воспоминаний… Он поднялся, в последний раз проследил за маминым взглядом и отвернулся. Удобно жить прошлым, но песочно-золотистая дымка воспоминаний может ослепить неосторожного. Нужно двигаться дальше: сражаться с рутиной и обыденностью, находить новые смыслы. Время жить и время умирать. Листок герани беззвучно опустился на рыхлую землю...