Мой дядя самых честных правил!

      -Пиджак? В двадцать первом веке?? Может и цилиндр с тросточкой за компанию прикупим?       -Будешь ерничать, вычту комиссионные еще и на монокль. И на рубашку с жабо.       -Чтоб перед твоей женушкой щеголять как настоящее жабо?! Мы на собеседование собираемся аль на похороны?! Дядя, имей совесть!       -Мальчик, это мне совесть нужно иметь?       -Я не ребенок! В семнадцать с половиной годиков я, мать вашу, в состоянии выбирать шмотки самостоятельно!       -Мать моя здесь не причем. Я прошу только о пиджаке и приличной паре туфель, и, заметь, выделяю на эту прихоть собственные средства.       -Это не рационально! Выряжаешь меня как елочку на новый год! Я это барахло больше не надену! Через пол года его сожрет моль! Чистой воды транжирство!!       -Перестань. Повторюсь, мои условия просты - за приличный костюм и милую мордашку на вечере ты получишь столь же приличный аванс. - Он достал портмоне и холодно протянул хрустящую банкноту. - Трать как заблагорассудится.       Униженно-оскорбленный Ян взглядом проклял родственника, но бумажку все-таки взял. Сморщив нос, он вполголоса буркнул:       -Ритуальная проституция, ей богу. - С нескрываемым отвращением он рассматривал предложенный дядей “модный приговор”. Оба пиджака были безжалостно забракованы.       -Народ так и понял наш хлеб и зрелища. Помни, в Германии русскоговорящая диаспора третья по численности, мальчик. - Назидательно похлопав племянника по плечу, Евгений скрылся в рядах вешалок, манекенов и тремпелей. У пары притихших тетенек неопределенного возраста он едва не хмыкнул: сколько первобытного ужаса и отвращения в их водянистых глазах… знай наших. Только выходцы СНГ так страстно и придирчиво сканируют окружающую среду, знают, кому и как жить и, конечно, падают в обморок от европейской, почти детсадовской безнравственности. Ян поспешно ретировался; как бы парнишка не храбрился сарказмом и подростковой едкостью, он был зависим от общественного мнения - консервативное воспитание Мари давало плоды. Евгений же после богатого на предвзятость детства выработал иммунитет к мнению теть Зин и Глаш; Моника окончательно искоренила его потребность в общественном одобрении. 1:0, человеческий детеныш.       Евгений Давидович был огорчен небогатым ассортиментом торгового центра: подстреленные куртки, однообразные толстовки и безвкусные штаны оскорбляли его снобистские вкусы. Увы, массовой моде важнее следовать иллюзорности инноваций, чем прислушиваться к догмам эстетичности. Полсотни евро за тряпочку с фабульными стразами и торчащими нитками? Дикость! В одежде он уважал красоту и качество; что забавно, от жизни он добивался ровно таких же характеристик. “Как отрадно, что Моника перенесла встречу - до начала мая я бы с дому сошел от этого чертенка. Что за мода делать мозги с самого утра? То нам не нравится, это, блюдечко не того размера, каемочка не такого цвета. O tempora! O mores! Советский ребенок был лишен таких моральных дилемм как собственный вкус и отличное мнение. Хорошо ли это? Отнюдь, с маленьких нужно кусаться и лягаться, взрослая жизнь даже на овцу натянет шкуру волка. Только я в этой катавасии идеологий причем? Вчера всю уборку мы причитали, сегодня ножкой топаем: и посуды мыть много, и сковорода пригорает, и выехали поздно, и дождь противный. Можно подумать, ты, сахарный, растаешь. Ох ребенок! Ребенок, который слишком много возомнил. Не возьму в толк, почему Мари продолжает заносить за ним хвост… Пошлая материнская смазливость. И ведь за шкирку этого гаденыша не возьмешь - толку… раньше нужно было. Годиков этак на пять. Стоит подыскать для пубертатного недоразумения новую жилплощадь - до совершеннолетия племянничку осталось меньше, чем полгода. Я и без того ополовиненные нервы на него тратить не собираюсь.” - угрюмо размышлял он. Вторая ночь без сна отбрасывала на его настроение и самочувствие серо-склизкую тень: тело ломило, виски гудели, мысли путались и разлетались стайкой всполошенных воробьев. Таких затяжных сессий бессонницы у него не случалось уже десятилетие - со времен развода жизнь Евгения устаканилась, стала удобно-предсказуемой; никаких тебе потрясений, эмоциональных качелей и стрессов сильнее шалостей Ленского или выбора новой скатерти. Скатерть… Купили, осталось заехать за продуктами, свечами и цветами. Нужны фиолетовые - путь к сердцу чарующей леди Мерхенвальд лежит через неочевидные мелочи. Навряд ли удастся отыскать лаванду или гладиолус столь холодной весной, но букет ирисов нужно достать хоть бы из-под земли. Ради такой женщины за цветами можно и нужно объездить весь Дармштадт, и, если понадобится, Франкфурт. Моника стоит каждой секунды потраченных усилий. Мо-ни-ка. Губы складываются домиком, чувственно приоткрываются и расплываются в полуулыбке; это имя с первой их встречи стало особенным, нарицательным: оно звучит багрово, бархатно, сверкает хрусталем и переливается россыпью рубинов, пахнет сладостью, мраморным виноградом и дорогой пудрой, щиплет кончик языка табачным дымом.       Скучал ли Евгений по жене? Определенно. В дождливые ноябрьские будни и летаргию зимы ему не хватало столь родного и яркого создания. Он перебирал пальцами платок из тончайшего шелка. Дорогая вещица отливала люрексом замысловатых узоров и малиново поблескивала. Качественное изделие ощущается совсем иначе, чем пускай и дорогой, ширпотреб - разгадка этого крошечного феномена кроется в расшифровке слова: “товар широкого потребления” желает всех и каждого сделать счастливым за фиксированную, часто неоправданную плату. Только много ли счастья в зомбированном массовом потреблении? Иногда стоит задумываться не о прямом смысле слова, а об его потаенной сути, игре звуков и ассоциаций.       Хотел ли Евгений вернуть их полную взаимного уважения, парадоксов и свободы семью? Он много размышлял об этом, но пришел к однозначному выводу - in idem flumen bis non descendimus; прошлое должно оставаться в прошлом. Тогда, в далеком 12ом году, в другой жизни, первой сдалась она. Пытаться оживить давно потухший семейный очаг было бессмысленно - долгие месяцы вопрос о расставании витал в их кукольном доме. Он не винил Монику, а напротив, был благодарен за первый шаг… снова. Евгений никогда не был влюблен в мадам Мерхенвальд в общепринятом смысле, закрывал глаза на ее жюльверновские нравы, короткие интрижки и пристрастие к французским винам, но искренне дорожил душевностью, остроумием и богатой на выдумки натурой. Одновременно она могла быть столетним старцем и ребенком, циником и убежденным альтруистом, до ужаса суеверной и атеистичной, спонтанной и чересчур рациональной, но никогда - посредственной. Создание дивного нового мира без нее давалось болезненно - месяцы он часами рассматривал накопившийся за годы совместной жизни фотоархив, бродил по опустевшим улицам, питался одним чаем, аспирином и фаниганом, выкручивал плеер на максимум, спасаясь от одиночества, граничащего с помешательством. Но любая гроза имеет свойство заканчиваться - его консервативный разум перестроился, раны затянулись, а безграничная пустота уступила место новым увлечениям и стремлениям. Они с Моникой продолжили общение: между бывшими супругами оставалось слишком много химии и общих интересов - после тридцати такими людьми не разбрасываются. Она бывала на родине Гете несколько раз в год и не упускала возможности провести ужин с Евгением. Он раскрыл шарф и окинул его взглядом; по середине дорогого полотна зияла грубая стрелка. Неужели все в этом храме культуры потребления такое пустое и недолговечное?

***

      -И в каком месте накрахмаленные воротнички и лацканы лучше простого и комфортного трикотажа? - Продолжал спорить, что река станет морем, Ян. Он оправил капюшон свежекупленного худи, триумфально сверкнув карими глазенками. Евгений вздохнул: он был слишком хорошо воспитан, чтобы сказать, что думает об этих зеленых выходках и “победах” над ординарностью.       -В единственном, мальчик мой - эстетичности. Даже пещерные люди украшали себя перьями, ракушками и оберегами из зубов, словом, пытались культурно отличаться от ближайших соседей - мамонтов и пещерных львов. - Полным достойного изящества движением он откусил эклер, устало и апатично уставившись на “родную кровинушку”.       Да… наш сегодняшний повод для гордости это худи (какое скользкое новомодное словечко) с изуродованным детищем Ньютона - призмой, лишенной одной составляющей белого света… не сложно догадаться какой. Евгений был обеими руками за смягчения нравов технологичной эпохи и, даже напротив, считал табуирование “неудобных” тем неправильным и отсталым… но так пошло кичится своей расой, полом или принадлежностью к ориентации он находил не менее глупым консервативного экстремизма. Ему было искренне наплевать что люди, в частности его племянник, делают за закрытой дверью; он требовал лишь одного - обоюдного уважения к собственному личному пространству. Возможно, когда-то мальчишка вырастет и поймет, что борьбой за светлое и прогрессивное он создает лишь большую пропасть взглядов и поколений… Уж очень хочется верить, но верится с трудом. Ситуация получилась воистину ироничной - он редко встречал людей настолько убежденных в мифические идеалы семейных скреп и институт брака как мать Яна; как-то она сболтнула, что рада прекращению выпуска мороженого “Радуга”. Бесспорно, наблюдение было забавным, но стратегической выгоды не несло: как бы паршиво они с племянником не общались, использовать эту кичливую очевидность как рычаг давления было аморально. В конце концов, чего на веку Евгения не случалось… А случалось всякое.       -Когда-то до народа допрет, что гнаться за бессмысленной эстетичностью глупо. Думаю, дамы, сгоревшие в кринолиновых пачках, китайские дворянки с ножками-лотосами и косоглазые дети майя обрадовались бы такому откровению. - Довольно сощурившись от демонстрации познаний, он прикончил вторую (за чужой кошелек не грешно опрокинуть и третью) чашку кофе. - Надо же, в стране сосисок и пива умеют варить приличный эспрессо! Эту радостную весть обязана знать Ника! - Ян потянулся за телефоном; Евгений вдохнул, сдерживая поток нотаций: неужели мальчишка не понимает, что хвастаться покупками и походами в кафе по 10 раз на день человеку, который лишен банальных человеческих благ мягко сказать не комильфо? Ведь кому первым делом мы побежали хвастаться новомодным пиджачком (небесно-голубым, с орнаментом хитросплетенных нарциссов… как бы чертенок не морщился от “пережитков прошлого”, отчет об обновке был послан незамедлительно), опубликовали сторис в магазине и порассуждали о местных продуктовых излишествах? Он даже не утруждается поставить себя на место других…       -Быть может, мой юный друг… но разве не нашлось бы более изощренно способа подчеркнуть социальный статус и принадлежность к эпохе? Человек - социальное животное.       -Вот именно, животное! Мы недалеко ушли от твоих пещерных львов и павлинов - у кого пышнее хвост и костюмчик вычурнее, той твари и по паре, остальным пардоньте!       -Как же ты любишь драматизировать… Тогда замолвим словечко об утопиях правых и левых? Ты как-то хвалился, что осилил последнее творение Оруэлла. Напомни, в какой одежде были герои “1984”? Правильно, практичных, но лишенных всякой индивидуальности комбинезонах. Равенство не равно процветанию общества. И, должен заметить, ты, мальчик, особого аскетизма в одежде не придерживаешся. - Лениво приподнял бровь он в сторону племянника.       -Ты, любимый дяденька, перекручиваешь все с ног на голову! - Обиженно поджал губки он. “Какая чудная картина, вылитая Мари десятилетия два назад. Те же медные кудри, широкий подбородок и апокалиптичный огонек в глазах. Наследственная бестия Крамовичей… 2:0, несносное маленькое создание.”