Доктор в Доме

      Майкрофт выглядит так, будто Джон предложил правительственному чиновнику выскочить из торта, надев блестящий пояс с надписью: «Шерлок жив!»       Его младший брат не стал бы возражать против такого плана.       – Ну, нам не нужно ждать 25-го, точнее, не совсем, просто это такой же хороший повод, как и любой другой, чтобы собрать людей вместе, – отмечает Джон, но эта дополнительная деталь никак не смягчает обиженный вид Майкрофта. – Это идеальное время для наведения мостов и всего такого. Я раздам всем достаточно вина, чтобы они стали немного снисходительнее или, по крайней мере, притупили свои рефлексы настолько, что я смогу поймать любой кулак, брошенный в нашу сторону.       – Зачем кому-то бить тебя? – требует ответа Шерлок, отвлекаясь от своих видений огромных тортов из-за этой идеи. Теперь он полностью осознаёт грехи, которые совершил против своего небольшого круга друзей, и, честно говоря, не удивился бы, обнаружив, что заработал себе несколько пощёчин или ударов, а также повторяющиеся: «Как ты мог». Он даже готов смиренно терпеть холодное отношение и временное изгнание из моргов и отстранение от папок с делами.       Шерлок изменился, как человек, и Джон – не единственный друг, который заслуживает от него лучшего в будущем.       Джон не единственный его друг, точка.       И, насколько он понимает, Джон стабильно укреплён в списке тех, кому он должен вместе с другими друзьями Шерлока, они не были на стороне должников братьев Холмс, которые организовали, спланировали и обманули.       – Шерлок, – терпеливо отвечает Джон, уголки его рта даже приподнимаются от некоторого веселья. – Я держал тебя при себе уже несколько недель, и я не предпринял ни единой попытки сообщить кому-либо из наших друзей, что ты жив. На их месте я бы ударил себя так, чтоб приложить об пол. – Обвиняй Майкрофта, – предлагает Шерлок, солнечно улыбаясь своему брату. – Он тоже знал. На самом деле, спрячься со мной в спальне, и пусть он всем расскажет. Мы можем выскочить после того, как крики утихнут.       – Как бы мне ни было приятно выступать от имени доктора Уотсона в этом вопросе, – сухо вмешивается Майкрофт, – боюсь, для меня не имеет особого смысла устраивать совместную праздничную вечеринку с миссис Хадсон. В конце концов, вы хотите убедиться, что все действительно присутствуют, и моё приглашение вряд ли гарантирует успех такого начинания.       – В его словах есть смысл, – усмехается Джон. – Кроме того, у меня была очень веская причина для того, что я сделал, поэтому я ожидаю – или, по крайней мере, надеюсь – что меня очень быстро простят. Какие бы последствия ни произошли за это время, я ни о чём не пожалею.       Брови Шерлока всё ещё хмурятся при мысли о том, что Джону придется принять на себя основную тяжесть первоначального гнева их друзей. Он поймал себя на том, что тоже хочет извиниться заранее, но доктор Хьюз научил Джона – а Джон учил Шерлока – заменять как можно больше извинений выражениями благодарности. Что-то связанное с искаженным восприятием собственной ценности и созданием более позитивных и здоровых бесед, по мнению терапевта.       Но хотя такие фразы, как: «Спасибо тебе за то, что ты так заботишься обо мне, и за то сердце, которое, как мы оба признали, у меня есть» и «Я ценю то, как ты хочешь защитить меня даже от относительно безобидных видов вреда», ясны и сравнительно лаконичны, на самом деле ужасно неудобно произносить вслух эти слова. Даже переродившись, Шерлок по-прежнему британец, и есть пределы тому, сколько искренних эмоций он может проявить в любой конкретный день.       Он довольствуется тем, что наклоняет голову, чтобы медленно, мягко подтолкнуть Джона в плечо, как кошка, утыкающаяся носом, чтобы немного пометить запахом.       (Мой.)       (Твой.)       (Я люблю тебя.)       – И на этой ноте, доброго дня, джентльмены, – резко объявляет Майкрофт, беря свой зонт, портфель и с достоинством поднимаясь.       Как и подобает хозяину, Джон встаёт с дивана и собирается проводить его до двери, но ему отмахиваются. Майкрофт на мгновение останавливается в дверях, поворачиваясь, чтобы окинуть их обоих оценивающим взглядом.       Шерлок оживляется.       – Прогноз погоды снова обещает дождь сегодня вечером, – упоминает Майкрофт. – Не забудьте хорошо одеться, если решите взять еду на вынос или совершить короткую прогулку по парку.       – Ох, эм... ага, – отвечает Джон, не уверенный, что делать с этой кажущейся непоследовательностью. Он откидывается на подушки и смотрит на Шерлока широко раскрытыми глазами.       – Он только что сказал нам, что мы можем покинуть квартиру?       – Пока мы заботимся о том, чтобы за нами никто не следил, – подтверждает Шерлок, пытаясь контролировать своё дыхание. Его сердцебиение абсолютно безнадёжно. Новая лаборатория внизу сама по себе была достаточно заманчивой, чтобы привлечь его внимание, а первый этаж полюбился ему до такой степени, что он не испытывал особого искушения сбежать оттуда, но теперь, когда предложение подышать свежим воздухом лежит прямо перед ними... что ж.       – Верно. Брать еду на вынос, а не сидеть в переполненном ресторане, – рассеянно бормочет Джон.       – Ужин? – спрашивает Шерлок озорно, импульсивно.       – Умираю с голоду, – отвечает Джон, не теряя ни секунды.       Они смотрят друг на друга, изогнув брови и растянув губы в улыбке, а затем по какому-то невидимому сигналу вскакивают с дивана и бросаются собирать обувь, шарфы и куртки. Они улыбаются, как дети, но подталкивают друг друга лёгкими прикосновениями к пояснице и счастливыми похлопываниями по плечам.       Джону приходится бежать наверх, чтобы захватить пару ботинок, потому что, хотя большая часть его одежды перекочевала в их общую спальню, у него уже давно не было возможности надеть её на улицу. После того, как он с грохотом спускается по лестнице, Шерлок со смехом отправляет его обратно наверх, потому что он забыл куртку, а затем возвращается к копанию в картонных коробках в поисках пары кроссовок. Белстафф обходят стороной с некоторым сожалением; он удобен и утешителен, но слишком знаком. Вместо этого он натягивает на себя ветровку с капюшоном, а затем берёт два шарфа, прежде чем направиться обратно по коридору.       Джон стоит на коленях в гостиной, зашнуровывая ботинки, а Шерлок мешает ему, суетливо повязывая свой синий шарф вокруг шеи мужчины. Джон возвращает долг небрежно наброшенным серым шарфом.       – Мы можем немного приподнять их, чтобы скрыть наши лица, – объясняет Шерлок. – И у меня есть капюшон, чтобы скрыть мои волосы.       – Мой умный детектив, – говорит Джон и использует шарф, чтобы притянуть Шерлока к себе для быстрого поцелуя, прежде чем выйти на лестничную площадку и спуститься по лестнице на первый этаж. Шерлок стоит рядом с ним, с любовью разглядывая обои, перила и скрипучее кресло, которое он не видел годами, разве что во сне. У входа стоит агент, который коротко кивает им, прежде чем исчезнуть в 221А.       Джон оборачивается в дверях с расцветающей улыбкой и радостью, предоставляя Шерлоку честь наконец-то выбраться из квартиры, но детектив колеблется. Несмотря на то, что он страстно желает вырваться из заточения, отвоевать территорию и, наконец-то, наконец-то вернуть часть того, что он так давно оставил позади, он замирает, как только кладёт руку на дверную ручку.       Секунды идут, а он не выбегает на улицу, взывая к Джону, чтобы тот шёл за ним, поторопился, не отставал. Два года в чистилище и два месяца в раю, и вдруг он сталкивается с неохраняемой дверью, через которую нужно пройти, и неожиданной неуверенностью в том, что ждет его по ту сторону.       ...и что будет с убежищем, как только он покинет его.       Будет ли оно ждать его здесь, когда он вернётся? Или оно поблекнет, потускнеет; что-то не поддающееся количественному измерению и всё же бесспорно реальное исчезнет, как только они не смогут присутствовать, чтобы поддерживать это? Возможно, это даже окажется всего лишь промежуточной остановкой на линейном пути, на котором он не сможет вернуться, танцем, в который они не смогут вернуться, как только потеряют ритм.       Хорошо ли он отдохнул? Он полностью исцелён? Достаточно ли он оправился?       – Ещё не готов? – спрашивает Джон, неосознанно подводя итог мыслям, кружащимся под тёмными кудрями. Это спрошено тихо, мягко, но Шерлок всё равно вздрагивает, отчего любопытное, вопрошающее выражение лица Джона сменяется беспокойством.       – Я не уверен, – честно отвечает Шерлок. Изменится ли и это тоже? Вернётся ли он к старым привычкам, как только снова поселится в старых местах?       Воспоминание о карточках для заметок подтверждает это предположение. Нет, никогда больше он не будет принимать Джона как должное. Конечно, он может оступиться, но он это поймёт, и это будет иметь значение. Джон почувствует разницу.       – Это было... хорошо, – продолжает Шерлок, пытаясь преобразовать свои чувства в мысли. – Всё то, что было только с нами двумя. – И он не хочет потерять это или даже упустить из виду. Не хочет ослабить это или сократить хоть каким-либо образом. Конечно, он хочет вернуть некоторые части своей прежней жизни, но ни в коем случае не все. Не одиночество, в котором он теперь может признаться, или ревность и страхи, которые он отказывался признавать.       Что-то из этого, должно быть, отразилось на его лице.       – Это всё и останется с нами двумя, – говорит Джон, в его тоне нет ни намёка на насмешку или поддразнивание. Он ободряюще сжимает плечо Шерлока. – По крайней мере, в основе. Всегда ты и я. Ты можешь вернуть Лондон, разгадывание головоломок и всё остальное, не отказываясь от того, что у нас уже есть здесь. Так что не важно, что ещё случится, не важно, что будет дальше... не знаю, взорвано, стёрто или потеряно, это всегда будет с тобой. Я буду с тобой, на твоей стороне. Даю тебе слово.       Шерлоку нечего на это сказать, кроме клятвы равной верности:       – И я больше не буду отгораживаться от тебя. Я клянусь в этом.       – Итак... готов к нашему следующему приключению? – спрашивает Джон, сверкая глазами и нетерпеливо улыбаясь.       – Только мы вдвоём против остального мира, – соглашается Шерлок и открывает дверь.