Головастики

Намджун, не долго думая, втыкает ложки прямо в торт — ешьте, кто сколько сможет, берите. Сокджин режет торт ровно на семь частей и шутливо грозит, чтобы съели всё-всё, до последней крошки, не думая хотя бы сегодня о правилах. Юнги вонзает нож в середину и отрезает всего один кусочек, кромсая его на шесть — поменьше. — А всё остальное тебе? — обиженно тянет Чонгук. — Нет, нашим работникам. Продюсерам, танцорам… Чимин подцепляет пальцами шоколадный бортик, почти кладёт в рот и замирает. Потому что Юнги не оставил себе ничего. Потому что эти крохи — это вот столько же, сколько старший уделяет им времени. — Хён. Давай напополам? — Я не люблю сладкое, Чимини. Чимину мало, так ничтожно мало Юнги. Он следует за ним хвостиком, чтобы понаблюдать, узнать получше. У хёна заботы, работа, бесконечные правки, круги под глазами, трещинки на губах. Есть нечто болезненное и одержимое в том, как тот относится к музыке, вырубаясь в студии от усталости. Гением и любимым сыном его ласково и гордо называет Шихёк. Младший подслушивает их разговор случайно, испытывая волнение, трепет — хён реально-нереально крутой, ведь правда. А Юнги… Пашет от похвалы более остервенело. Если маячить всегда где-то рядом, то можно услышать и то, как часто Мин тихо цедит мат сквозь зубы. — Ёбанные комары. Длинные пальцы с обгрызенными ногтями расчерчивают бледную кожу бедра алыми полосами, от колена и выше, задирая кромку шорт. По укусу и дальше во все стороны, терзая ногу. У Чимина от этих жестов в голове начинает раздаваться щёлканье, с каким падают костяшки домино, роняя друг друга по цепочке. Мин Юнги — впалые щёки, острые скулы. Недосып, недоедание. Переутомление, переработки. Ограничения, самоограничения. Изувеченные губы, пальцы, и вот теперь ещё и нога… А что может быть скрыто под просторной одеждой? Есть ли там шрамы? Свежие следы? …Юнги явно нравится пикироваться с Чимином, обмазываясь в его яде и придумывая что-нибудь относительно обидное в ответ. Пак наглеет, тычет локтём под рёбра, впивается зубами через толстовку и ликует — каменный хён едва заметно дрожит. — Да блять… — Юнги тщетно пытается почесать где-то в районе лопаток очередной комариный укус. — Ложись, я помогу. Чимин похлопывает себя по коленям, и настороженно нахмурившись, старший всё же падает лицом в его бёдра, задирая футболку до шеи. Впиваясь ногтями в кожу, Чимин с ухмылкой расчёсывает почти до крови — не потому, что ему это приятно, а потому что это приятно Юнги, судя по задушенным стонам. Дело едва ли не доходит до драки, когда продюсера Шугу приходится выковыривать из студии и отправлять спать. Каждая порция еды, каждый час покоя принимаются с великим трудом, и Чимин пихает, толкает, щипает, повышает голос… И в конце концов пришпиливает своим телом к стене, оттягивает тонкую нижнюю губу, зажав между зубами и не сразу отпуская, внимательно глядя в растёкшиеся чернотой глаза. — Ты совсем оборзел. Голос хриплый и не то что с нотками недоверия — с откровенным шоком, без труда читающимся и на лице. Чимин суёт руки под кофту, мнёт бока, давит пальцами над тазовыми косточками и целует, сильно и плотно всасывая язык. Чимину не хочется копаться в прошлом, в детских травмах — ему куда интереснее выкапывать хёна из-под одеяла, теряя весь запал от вида сонной теплоты. — Как бы ты хотел? — О, а где же твой образ мачо? Юнги выгибает бровь, говорит и не надеяться быть сверху, а Чимин согласен и так. Им обоим немного неловко — ошеломляет, насколько они близко и тесно, сплетаясь в одно. И младший, хоть и номинально в пассивной роли, клеймит засосами грудь и полосует ногтями везде, где может дотянуться, что с учётом его гибкости удаётся на славу. На следующий день Юнги много шипит и матерится, кутаясь в оверсайзные вещи. И счастлив, потому что он — мазохист.