Корона

В аду удивительно громко и приятно тепло. Боги и демоны спорят о ценности его души, но их слова не имеют смысла. Впрочем, Рэй и не должен понимать пылких дьявольских речей. — ...Кто он, босс? Почему он настолько важен, что ты должен... — Я не обязан отвечать тебе, — один из них отвечает таким ангельским и теплым голосом, что Рэю хочется открыть глаза и посмотреть на него. Вместо этого его еще сильнее прижимают к чему-то горячему и твердому, чему-то до боли знакомому, как забытый дом или глубокий сон, от которого Рэй не собирается просыпаться. — И мне все равно, что приказала тебе сделать моя мать. Она больше не королева этой земли, и ты должен. Слушаться. Меня. Надеюсь, это последнее предупреждение, Сисло.   — Это правда, Сисло. Ты слишком строг к мальчишке. Я могу понять Его Величество — он похож на котенка. Низкий гул согласия раздается с другой стороны. — Ну же, ребят! Это просто смешно! Босс, ты должен все хорошенько обдумать. Ангел игнорирует его, но положение тела Рэя меняется, он снова обретает форму, будто бы это ответ сам по себе. Нежные руки берут его за шею, поддерживая вес головы, и холодные, жесткие губы медленно, болезненно целуют Рэя в бровь. Они задерживаются и снова целуют, и снова, и снова, миллиард коротких прикосновений, будто одного, десяти, ста недостаточно, будто лицо Рэя — единственный источник тепла в бесконечной снежной пустыне.  Рэй узнает эти губы.   Если Норман здесь, это не может быть адом.  Это, должно быть, рай... Чем Рэй заслужил это? Он открывает глаза, чтобы посмотреть на него, своего ангела-хранителя, своего спасителя, хочет признаться в чем-то из самой глубины души, но вместо этого шепчет, удивительно твердо, почти требуя: — Теперь целуй в губы. Где-то позади них раздается громкий смех, нервное выражение одобрения, похвала храбрости, но Рэй не слышит их: он смотрит на то, как голубые глаза Нормана слегка прищуриваются в согревающей душу привязанности, и потерянный принц закатывает глаза, когда Норман целует его в щеку, не совсем касаясь уголка губ, и шепчет заверение, предназначенное только для него: — Позже, огонь мой.  — Ты несправедлив, — чуть ли не скулит Рэй, отвечая на шепот Нормана, не совсем уверенный, имеет ли в виду новое прозвище, требование должного поцелуя, ошеломление от мириада крошечных поцелуев или все понемногу.  — Ты несправедлив. — Норман обрывает Рэя и снова прижимает его ближе к теплу твердой груди. Реальность обретает краски и формы, чем больше Рэй приходит в себя после манящих иллюзий поцелуев Нормана и его голубых глаз. Несколько вещей заявляют о себе со всей очевидностью: они едут на огромном белом коне, одно седло выдерживает их двоих, в краю, полном снега, рядом огромные, достигающие неба ворота с сотнями охранников; тяжеловесный, теплый, пушистый плащ полностью покрывает Нормана и его — грудь к груди плотно прижаты друг к другу; Рэй может медленно, украдкой, пробовать исследовать руками спину Нормана, играть с подолом его вязанной рубашки, дразняще, едва касаясь обнаженного позвоночника холодными кончиками пальцев, и Норман издаёт сбивчивый звук, от удовольствия, от агонии ли, но все же позволяя Рэю делать все, что ему заблагорассудится.  Наконец, умерший принц задается вопросом:  — Я жив? — Ни хрена себе, малой, — сзади раздается неприятный голос, и человек проезжает на своем коне, который кажется совсем небольшим на фоне лошади Нормана, чтобы напрямую поговорить с Рэем. — А я так старался тебя убить! Экая стойкость! — А я говорил тебе заткнуть свой рот, Сисло, — Норман низко шипит, и отголоски его голоса пронизывают все тело Рэя. — Я понял тебя в первый раз, босс. Ошибка. Прости, малой, — человек, которого, видно, зовут Сисло, улыбается ему, и это выглядит фальшиво, слишком мило, слишком натянуто. Спрятанный нож. — Я предупрежу стражу, что мы подъезжаем. Рэй хмурит брови: подозрения захлестывают его разум, когда мужчина уезжает верхом, а стража одновременно поднимает луки.  Он отделяется от тела Нормана настолько, чтобы взглянуть на свою ногу, надежно перевязанную; Рэй видит красные пятна крови на месте раны и беспокойно хмурится: скорее всего, ходить в таком состоянии будет обременительно...  — Что случилось в лесу? — спрашивает Рэй достаточно громко, чтобы услышали остальные спутники Нормана, и выпрямляется, надеясь быстрее найти ответ в его глазах.  Норман сжимает губы в тонкую линию, смотрит вперед, отказываясь встречаться со взглядом Рэя, и другой человек со странным шрамом через всю лысую голову и лоб проезжает рядом, чтобы ответить: — Как сказал Сисло, ошибка. Он принял тебя за лису. Мы не часто видим отважных путников, пересекающих Эрленвальд, и я глубоко восхищен, что вы попытались, молодой человек. Меня зовут Винсент, я состою в личной армии Его Величества Минервы. Минерва... Точно, Рэю следует быть осторожнее, обращаясь к  Норману при всех по имени. — Я Рэй, — принц кивает, все еще не убежденный в правоте этой истории. — Что вы говорили о вашей матери, Ваше Величество? Его Величество не отвечает. Вместо этого другой человек, лицо которого полностью закутано шарфом, за исключением прорезей глаз, молча подъезжает ближе,  напряженно ища разрешения во взгляде Нормана. Норман едва заметно качает головой в знак отказа.  — Мать Его Величества недавно издала указ об уничтожении в пределах Эрленвальда каждого, кто не запросил визита заранее. Город не может больше содержать беженцев, видите ли, — продолжает Винсент. Его речь безупречно плавная, но в эту правдоподобную причину Рэю почему-то верится с трудом. — Однако Его Величество предупредили, что вы прибудете, так что вы не считаетесь.  Рэй мысленно заглушает Винсента, хорошо считывая его характер: интриган, который будет морочить ему голову слишком большим количеством информации, чтобы он отказался от своих сомнений. Раздражение одолевает Рэя, и вместо этого он наблюдает, как другой человек, тот, который до сих пор не произнес ни слова, едет рядом с Норманом, и Рэй видит, как  его тело время от времени дергается от тиков, которые он выучился скрывать, а глаза постоянно следят за Норманом. Оружие, которое не знает ничего, кроме как ожидать приказа своего хозяина и выполнять его.  — Прошу прощения, — пытается сказать Рэй, чтобы привлечь его внимание. — Могу я узнать ваше имя? Человек мучительно медленно поворачивает голову к Рэю, так сосредоточенно и напряженно, что подергивания прекращаются. Его глаза не выражают ничего, кроме непонимания и чего-то болезненного, уязвимого, чего-то, что заставляет сердце Рэя невнятно сжаться, ударяя неровный бит: помочь, помочь, помочь ему.  — Его зовут Зази, — вставляет Висент. — К сожалению, он не может говорить, но он  понимает вас и может общаться с помощью письма. Наше скромное Величество научило его этому.  — Ты научил немого писать? И читать? — спрашивает Рэй, совершенно ошеломленный, глядя Норману в глаза, и улыбается с нежным удовольствием, когда замечает, что скулы Нормана заметно покраснели.  — Он мой друг. И к тому же способный ученик. Ничего особенного, — говорит Норман и щелкает языком, глядя на Зази, почти требуя его поддержки, но тело Зази дрожит, как будто в приступе хихиканья, и Норман щетинится, раздражаясь.  — Наше скромное Величество! — восклицает Винсент и смеется, громко и с восторгом.  — Вы невыносимы, вы все. Я приказываю вам прекратить! — говорит Норман полушутя; Винсент смеется еще сильнее, но Зази замирает, как хорошо выдрессированная собака, а Рэй смотрит, как Норман хмурится, и все веселье из него улетучивается.  — Как бы то ни было, мы приближаемся к воротам, и поэтому я рекомендую вам принять необходимые меры предосторожности, Ваше Величество, — говорит Винсент  своим обычным строго-вежливым тоном.  — Можешь мне не напоминать. Норман вздыхает и достает из кармана штанов черный кусок ткани. Смотрит на него блеклым взглядом, сжимает в кулаке, морщась, будто один только взгляд на вещицу уязвляет его, и он поднимает голову, изучая Рэя. Кренит ее в сторону, рассматривает черты лица своего потерянного принца, останавливаясь дольше на его бегающих от пристального внимания глазах и дрожащих от холода губах. Он слегка наклоняется вперед, кладет ладони на бедра Рэя, повторяет форму его чуть приоткрытого рта и, заставив его смотреть в глаза, закрывает дверь, запирает ее, выбрасывает ключ и сглатывает нервный вздох с его губ. Останавливается всего в двух сантиметрах между ними и снова запечатлевает его в памяти, ближе, дольше, усмехаясь ему в лицо, охватывая его, заменяя собой весь мир, спрашивая, куда тебе осталось смотреть теперь?  И откидывается назад, закрывая глаза черной маской. Заканчивая этот прощальный поцелуй их взглядами.    Рэй шумно сглатывает; его глаза чуть не выскакивают из глазниц, и чувствует сжигающее нутро желание прилечь. Или принять ванну. Или все сразу.  Норман удовлетворяет хотя бы одно его желание: он прижимает Рэя ближе к груди и укрывает его до ушей мехом, как пледом. Почти скрывая его всего из вида.  Закрытые для посторонних ворота раздвигаются перед их группкой, и Рэй открывает рот от представшего перед ним вида: вечная ночь и снег — дом, владения и место рождения Нормана, все, чем он был и будет; Рэй всегда мечтал сбежать из замка Сашевии, пересечь разделяющие их бесконечные земли и громогласно заявить перед этими самыми воротами, что он пришел, чтобы наконец-то встретить своего Нормана.  В его мечтах, навеянных смелыми романтическими историями, так оно и было; однако, когда ворота открываются и все входят в город, Рэй бледнеет, его кожа приобретает нездоровый серый оттенок, и он инстинктивно прижимается к телу Нормана.  Он замечает все сразу: врата, закрывшиеся за ними с тупым, трескучим грохотом — единственный выход; громко чихающего Сисло, баритон и рокот его голоса присоединяются к их группе, и жуткая тишина заглушает его, захлебывающийся крик в подушку; необычайно огромный купол в центре города, излучающий странный, голубой, леденящий свет; церковь, не такую массивную, но, безусловно, столь же внушительную, у подножия купола, и людей, лиц, призраков без единого проблеска мысли в голове, без капли крови в теле, которые выходят  из своих одинаковых домов и стихийной, ужасающе сплоченной толпой следуют друг за другом к этой церкви. Не обращая на короля и его сопровождение никакого внимания, будто бы это они призраки.  Он замечает все это и даже успевает удивиться, когда температура в городе очевидно поднимается на несколько градусов; он списывает это на влияние тепла Нормана и опоясывающие весь город каменные стены, повторяющие форму купола и препятствующие суровым северным ветрам.  Однако теперь разум Рэя и все его существо превращается в окаменевшую пыль, ожидая, что его сдует и убьет, потому что единственное, что он видит, — это ее.  Статую женщины. Величественная, возвышающаяся над всей толпой мужчин, женщин и их группой, святая, белая — ее одежда, ее волосы, ее кожа, ее глаза, ее мрамор; пугающе детализированная, она кажется живой, с ее открытыми ключицами, точеными, полуобнаженными, готовыми сойти с пьедестала ногами, руками, сложенными в молитве, и глазами, смотрящими вверх.  ...руками, одна из которых сжимает в кулаке что-то круглое; ладонь настолько велика, что почти полностью скрывает плод, а другая накрывает первую.  ...глазами, которые на самом деле не смотрят вверх в молитве, чистоте или невинности.  Рэй клянется, что они смотрят на него. С проклятиями, обвинениями и презрением. Еретик, чудовище, никчемное существо — ее шепот проникает в сознание Рэя, и он сжимает виски, едва не вырывая волосы, а его руки тянутся сорвать повязку Нормана с его глаз, чтобы закрыть ее взгляд.  Рэй задыхается: мир сужается до нее и только нее, поддается ее хватке, и на постаменте он видит первую букву ее имени. Л.  На секунду он хочет сдаться, потому что она кажется такой... знакомой.  — Нам придется разделиться здесь, — говорит Винсент, выводя Рэя из оцепенения, обращаясь именно к нему, в то время как Норман и Сисло поворачивают лошадей в направлении части города на границе со стенами.  — У тебя  какие-то дела? — спрашивает Рэй, не понимая, о чем он говорит, после всего этого... — Нет, не совсем, — отвечает Винсент с вежливой, покровительственной улыбкой, словно говорит ребенку, что не стоит вырывать страницы из книги столетней давности. — Нам с Зази не... разрешено идти к замку этим путем. Мы не того статуса, чтобы безопасно пересечь теплый район и его границы.  Рэй негромко хмыкает, обеспокоенный, переполненный незаданными вопросами, и, решив, что это не его дело, произносит единственное слово, которое не может скрыть его тревоги:  — Хорошо...  — Теплой дороги вам, Ваше Величество, Сисло. Рэй.  Винсент, обойдя статую и не удостоив ее ни единым взглядом, ускакивает в толпу людей, и она поглощает его коня и его самого, как стая чумных крыс, не оставивших после своего пиршества даже костей.  Однако Зази не уезжает; он долго смотрит на Рэя потухшим и острым взглядом и, не найдя угрозы для своего короля в лице этого странного юноши, удовлетворенный, тоже покидает их. Прежде чем крысы успевают сожрать его, он останавливается возле статуи, склоняется к земле всем телом на седле, таким деревянным, таким низким поклоном, что чуть ли не падает с лошади, а затем трусит, отшатнувшись, словно пораженный ударом ее выставленной ноги, кнутом ее присутствия, и спешит ускакать прочь.  Тем не менее, судьба их одинакова: Рэй теряет их обоих из виду и дрожит от отвращения, отгоняя параноидальные, жуткие образы; Норман прижимает его ближе к груди под мехами и гладит по спине, вероятно, думая, что Рэй непривычен к суровым холодам.  И все же первое, что замечает Рэй, когда пейзаж сменяется ослепительными зданиями (одни — грубые, лишенные эстетики, будто изнутри переполненные деньгами и отсутствием чувства прекрасного, другие — изысканные, архитектурные шедевры), это даже не люди, зажиточно одетые, порой даже слишком, едущие в замысловатых каретах на чистых, бесснежных дорогах; первое, что он замечает — это то, как здесь жарко. Внезапно, резко, как будто температура вдруг поднялась на целых десять градусов, как только они пересекли невидимую «границу», о которой говорил Винсент.  Рэй думает, что, возможно, у него сотрясение или он настолько привык к теплу груди Нормана, но все же он наблюдает за богатыми людьми вокруг, идущими куда-то в одном направлении в той же пугающей толпе, холёными крысами с более чистыми и острыми зубами, и видит, что все они одеты в более лёгкую одежду: дорогие пиджаки, кожаные перчатки, длинные шелковые платья...  Он сглатывает и лишь спрашивает:  — Куда все идут? — На службу. Большинство людей посещает ее каждое утро, чтобы погреться в лучах славы Великой Жрицы. Ты видел ее статую. А еще она… — Зубы Нормана щелкают  на последнем слове, и Рэй хмурит брови от липкой, густой подозрительности.  Ах. Та статуя.  — …твоя мать? —  Рэй продолжает за ним, как будто этой затянувшейся паузы и не было.  Норман кивает, настороженно и медленно, и Рэй слишком хорошо понимает этот жест:  он не должен был этого знать.  — Если это так важно, нам тоже следует присутствовать, — говорит Рэй легкомысленным и искренне обеспокоенным тоном, но его мышцы напряжены, выдавая недоверие.  Что ты от меня скрываешь?  — Я хочу позаботиться о тебе, — шепчет Норман Рэю на ухо, испаряя все мысли, очаровывая шепотом, обещаниями, раскрашивая кожу Рэя красками, поклоняющимися только Норману. Когда он целует Рэя в макушку, потерянный принц в его объятиях теряет смысл сомнений. — Мы поедем завтра.  — Хорошо. Не могу дождаться встречи с твоей матерью.  Грудь Нормана сотрясается, и странный смешок, сдавленный, нервный, почти истерический, вырывается из его легких, лишь для того, чтобы Норман оборвал его, убил и заявил, как ни в чем не бывало:  — Взаимно.  Внезапно откуда-то слева от них раздается вздох, притворно раздраженный и нарочито громкий, и Рэй застывает, пристыженный, как будто его застали за чем-то особенно неприглядным.  Точно... Он едет с ними.  — Я собираюсь пойти развлечься прямо сейчас, черт возьми, или, клянусь, я подхвачу какую-нибудь болячку, просто находясь рядом с вами двумя. — Сисло говорит, будто отбивая ритм, и прикладывает два пальца к высунутому языку. Норман, очевидно, не видит его; сразу поняв подтекст, Рэй выпутывается из-под мехов Нормана, садится прямее и смотрит Сисло в глаза, отчего он мгновенно отводит взгляд.  — Какое выдающееся невежество. У тебя гораздо больше шансов «подхватить болячку», как ты выражаешься, там, куда ты направляешься, Сисло. Я верил, что ты умнее. — Норман говорит непринужденным тоном, расправив плечи, со скрытым ядом, угрозой, обнажив зубы, и Сисло ничего не замечает. Или делает вид, что не замечает.  — Не-а. Твои врачи проверяют их слишком часто, чтобы они могли что-то распространить. На этой ноте, надеюсь, вы присоединитесь ко мне, босс, после того, как сбросите лишний груз, — говорит Сисло и закатывает глаза в сторону Рэя.  В чем, блять, твоя проблема? хочет выпалить Рэй, еле удерживая свой пыл под контролем; он открывает рот, сжимает кулаки, мнет одежду Нормана, и успевает прошипеть первые два слова только для того, чтобы Сисло взорвался, перебивая, перекрикивая: — Новые мальчики ждут только тебя! И ускакивает вдаль, громко смеясь, и Рэй уверен, что он чувствует себя так чертовски здорово, что оставил облако пыли под копытами своей лошади прямо в лицо Рэю.  — Вот скотина, что я ему сделал вообще? А? — рычит Рэй, вне себя от ярости, представляя, как кинжалы и стрелы летят вслед за ним и пронзают его насмерть.  — Мощный словарный запас у тебя, — шепчет Норман, направляя настроение Рэя к более мягкому декрещендо, держа его сжатые кулаки и поглаживая ему пальцы, один за другим, от ногтей до запястья, медленно, успокаивающе. — Он просто... я полагаю, не так легко открывается людям. Тебе просто нужно показать ему, что ты сильнее, и он прогнется и будет уважать тебя. Рэй сужает глаза, сдерживая размахивающую кулаками, все еще колючую часть себя, которая хочет с вызовом проворчать: я не идиот, которая хочет допросить Нормана, почему именно этот кусок человеческого дерьма выстрелил в него и теперь обращается с ним так, как будто Рэй украл его сердце, если оно вообще когда-либо у него было.  Но горечь рассеивается, когда кулаки Рэя наконец разжимаются, сдаваясь под непрекращающейся атакой нежности, и Норман переплетает их теперь уже свободные пальцы. Рэй спрашивает себя, что бы показали ему глаза Нормана: обиду, вину, извинения, ответы? Потерянный принц вздыхает, разрывая их связь, чтобы снова обнять Нормана и позволить ему взять поводья в свои руки, не оставляя за собой ничего, кроме холодного безразличия повязки и резкой, неприятной мысли в его голове...  — Мальчики?.. Тебе... разрешено... с людьми своего пола? — Рэй размышляет, вспоминая слова Сисло, пытаясь найти то, что именно его так встревожило.  Должно быть, это так здорово... любить того, кого хочешь, и чтобы тебя не убивали за то, кто ты есть, или за то, что ты разрушаешь отношения целых стран, следуя за своими чувствами, которые ты даже не выбирал.  Не то чтобы Рэй думал о ком-то конкретном в такой ситуации.  — От меня не ждут, что я воспитаю наследника. Если я сделаю это — замечательно, если нет — тем лучше для меня. — Норман отвечает быстро, как будто уже ожидая того, о чем Рэй собирается его спросить.  — Тогда зачем делать предложение Гильде? — Очевидно, чтобы отвлечь внимание. Как я уже говорил, я приехал повидаться с тобой.  — Я… — говорит Рэй через некоторое время и прикусывает губу, наконец-то определив и подавив в глубине души то, что так сильно всколыхнуло его разум.  — Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит Норман, и Рэй пытливо поднимает голову. Неужели? — Существование таких учреждений аморально, но я твердо убежден, что нельзя остановить весь... спрос на них. Я видел нищету твоего города, людей, продающих свои тела, отчаянно просящих лишь копейку взамен, и я поклялся контролировать свой народ, чтобы защитить его.  Рэй слушает его, его ровный, почти командный голос, выработанный после пяти лет на троне, пяти лет принятия невозможных решений, и чувствует, как те же годы оставляют седой пепел на его собственных волосах за то, что он бросил свой народ, за то, что никогда даже не признавал их дилеммы, за то, что всегда думал о себе, когда мог бы помочь.  Может быть, это было правильно с его стороны — умереть там. Может быть, со стороны матери было оправданно убить его.  — Если у тебя есть предложения получше, я выслушаю, — говорит Норман, считая внезапное молчание признаком внутреннего протеста Рэя.  — Я никогда не думал об этом, — честно отвечает Рэй, и ему нечего добавить что-то к обсуждению, кроме наивной мысли, что этого вообще не должно существовать.  — Естественно, ты не думал.  Правда... однако же она жжет.  — Не думай, что я не заметил твой скрытый вопрос, — говорит вдруг Норман вдруг так, будто его голос гладит волосы и шею Рэя. — Я не посещаю эти заведения и, откровенно говоря, предпочитаю некую... преданность в своих партнерах.   Ревность, похороненная глубоко на кладбище чувств Рэя, тайная жертва, родительница его ярости, гниет и возрождается в чем-то застенчивом, близком и обожающем, когда Норман снова берет его руку за запястье и слепо целует кончики его дрожащих пальцев, медленно, промахиваясь, случайно поглаживая фаланги.  Мир плывет: от облегчения, легкого головокружения и подавленных вздохов, и глаза Рэя ищут, на что бы отвлечься, на что угодно, только не на то, что он осыпает руку поцелуями, на что угодно, только не на зрелище и ощущение его губ на коже, ну же...  — Мне было интересно, — выпаливает Рэй, заставляя себя сосредоточиться на здании, видимом из любой точки Провинции. — А купол в центре города — это знаменитая Священная библиотека?  — Много ли ты о ней знаешь? — спрашивает Норман и отпускает руку Рэя, чтобы обхватить его талию, словно в танце.  Откровенно говоря, Рэй знает все, что касается Священной библиотеки. Он поглотил всю информацию о Севере, истории, символах, королях, традициях, после того, как Норман оставил его, но...  — Нет. Ничего. — Рэй отвечает прямо и резко, его голос тонет в тепле объятий Нормана, и он прижимает ухо к его груди, закрывает глаза и позволяет глубокому спокойствию, полному безмятежности, и Норману полностью завладеть его слабым телом. — Расскажи мне все. Норману необязательно это знать.  Было бы так приятно утонуть в его голосе. Длинные, огрубевшие пальцы ласкают кончики волос Рэя, медленно пробираясь вверх по его черепу; они утопают в черных, смолистых струях, слегка поглаживая скулы, массируя верхнюю часть лба: тщательно, потягивая за корни волос, нежно, сладко, недостаточно, отпуская… Норман прислушивается к дыханию Рэя, к его ровному, замедляющемуся сердцебиению, и начинает негромко говорить, словно рассказывает сказку своему усталому, потерянному принцу. И его усталый, потерянный принц видит сон, сплетающийся с текущими во тьме словами.  — Давным-давно Богиня создала все. Небо, землю и плод Ее собственной плоти и крови — людей. И все же Ее Божественный план оказался бы катастрофически бесполезным, если бы Она не создала Знание. Обо всем, что было: о каждой частице, о каждой душе, обо всей Ее любви, обо всех Ее трудах и борьбе, о вечно существующем месте, которое станет пристанищем Ее цели. Понимая опасность Абсолютного Знания для своих детей, Она спрятала его в самой холодной части своего царства, окружила лесами Эрленвальда и накрыла куполом.  Рэй видит образы, как Она, преувеличенно большая и параноидальная, создает Знание из-за своей забывчивости, случайно бросает его в глуши и прячет под ледяным кустом, надеясь, что никто не заметит Ее промаха. Его брови морщатся, когда Богиня снова меняет облик, теперь уже как Мать всея, разочарованная в своем роде, вздыхает, закрывает глаза и запечатывает высший дар, зная о его последствиях, но не в силах уничтожить его, и в Ее лице он видит черты своей матери.  — И все же мы обнаружили его. Первые люди, основавшие Провинцию, объявили своей Святой Миссией защиту Знания, надзор за ним и поклялись никогда не притязать на него, ибо если бы они сами злоупотребляли Знанием, как они могли защитить его? Отныне Северный король выбирается не по наследству, а через сакральный поединок; побеждает сильнейший, мудрейший, быстрейший, и его долг прежде всего — защищать Знание и его вместилище, Священную Библиотеку. Вся эта история просто нелепа, размышляет Рэй, хихикая в полудреме, но все же мысленно представляет себе, каково это — ходить между книжными полками, содержащими каждую историю, реальную и воображаемую, искать Абсолют, обещать себе прочитать каждую книгу до последнего вздоха и только на смертном одре, лежа в завале из свитков и пропахнув старой бумагой, обнаружить, что книги никогда, никогда не закончатся.  Он представляет себе Дуэли и своего маленького двенадцатилетнего Нормана, сражающегося с королем, его отцом — побеждающего, обманывающего, ловкого; с теми же приемами, которые маленький Норман использовал против него, добавляя некоторые от Эммы, и Рэй представляет себя там: ошеломленным, в благоговении, бегущим к нему, поздравляющим его, уводящим его, успокаивающим его рыдания (потому что как можно не рыдать, когда ты убил собственного отца?), обнимает его и шепчет, обещает, умоляет, плачет вместе с ним: я здесь, я всегда буду с тобой, никогда больше не покидай меня, я наконец-то, наконец-то рядом, я тебя л...  — Рэй.  Пронзительный запах сена, дерева и Нормана — здесь, настоящего, обнимающего его, будит Рэя, переполняет его и заставляет страшно, сипло вдохнуть, будто бы он задыхался. Он не спрашивает, говорил ли он во сне.  — Где мы? — задает вопрос Рэй, едва поднимая голову от груди Нормана, чтобы оценить незнакомое помещение.  — В моих конюшнях рядом с замком.  Рэй хмыкает и, пытаясь скрыть свое смущение от того, что заснул на груди Нормана, убирает руки от его спины, разрывая объятия, случайно поглаживая бока молодого короля, и потягивается — медленно, тягуче, дрожа всем телом, а потом выдыхает с низким, тихим стоном, освобождаясь от сковывающего онемения.  — Ты это нарочно сделал? — Что? — Рэй скорее выдыхает, чем отвечает: голова блаженно кружится от хорошей растяжки, и в последующей тишине он ищет ответ в сжатых губах, напряженных плечах и бедрах Нормана (Рэй тут же отводит взгляд, чтобы нервно проверить повязку Нормана. В безопасности).  — Ничего, — отвечает Норман на выдохе, прислушивается к чему-то вдалеке, кивает и медленно, столь медленно, словно его конечности онемели, освобождает себя от оков черной повязки. Он обнажает бесконечный голубой цвет, смотрит на Рэя и поспешно моргает, словно ослепленный им.  — Рад снова тебя видеть, — бормочет Рэй, и ему приходится ногтями укусить ладони, чтобы подавить желание взять Нормана за щеки поглаживающими, ограничивающими движениями и поцеловать его глаза. — А твой конь тебя не пугается?  — А, за него не волнуйся, — говорит Норман, отряхивает волосы от снега и поправляет повязку на шее. — Жаль, что он единственный в своем роде, кто может посмотреть мне в глаза и не убежать с криком.  — По крайней мере, у тебя есть он. Рэй улыбается — мягкий, добрый жест, в ответ на который во взгляде Нормана что-то ломается. Трещина, удивление, вопрос, эмоция, которую Рэй с болью в сердце боится признать — все приближается, когда Норман наклоняет все свое тело еще ближе, прижимая грудь к груди, и легкие Рэя отказываются от своей работы, а сердце бьется в ритме бального вальса. И на этот раз, в этой крошечной конюшне, где никому не дозволено прерывать их, Рэй наклоняется назад, проклинает свое тело, успокойся, бежит от его тепла, от его глаз, которые смотрят, и ищут, и привязывают, и играют им, и пожирают, и владеют.  Норман перестает прижиматься к Рэю, усмехается и гладит гриву своего коня.  — Да. По крайней мере, у меня есть он.  Негромкий ропот лошади, радостный и глубокий, отвлекает Рэя и возвращает его в явь, где его спина выгнута над шеей лошади, а Норман нависает над ним, сытый и коварно довольный. — Не двигайся. Прежде чем Рэй успевает представить себе возможные сценарии, которые могут развернуться после этих слов, Норман в мгновение ока слезает с лошади и исчезает из виду. Вздох подавленного облегчения вырывается из губ Рэя, когда он выпрямляется в седле и смотрит на Нормана, стоящего на земле с распростертыми объятиями.  — Иди сюда. Я поймаю тебя. С твоей раной будет больно спускаться. — Вам следует пересмотреть свое мнение обо мне, Ваше Величество, если вы думаете, что я не могу справиться сам, — говорит Рэй, щелкая языком, а затем меняет положение, чтобы сесть двумя ногами на бок лошади, и ставит неповрежденную ногу в стремя.  И вот так просто Рэй расслабляется, повернувшись спиной к Норману, прежде чем костлявые руки хватают его сзади, и мир немного кружится, когда Рэй почти падает на землю, надежно пойманный в объятия Нормана. Как он того и хотел.  — Это просто смешно, Норман, ты что, мой рыцарь в сияющих... Рэй лепечет, пытаясь скрыть смущение, и ерзает в объятиях Нормана, чтобы вырваться, даже если это означает полный позор и больной копчик, но вдруг замирает, заметив что-то неладное. Грудь Нормана редко вздымается и опускается под ладонями Рэя, губы сжаты в тонкую дрожащую линию, а руки, держащие плечи и бедра Рэя, сжимают его в нездоровой, болезненно упрямой хватке.  Не смейся, убеждает себя Рэй, но его губы уже дрожат, едва сдерживая хохот: Норман ведь так старается, в конце концов.  — Нет, нет, извини… — говорит Норман, осторожно, медленно опуская Рэя на землю. Он шипит, переходя на шепот, бледнеет до пепельно-белого и накрывает ладонью левое предплечье, пытаясь остановить внезапный приступ дрожи. — Тебе придется опереться на меня... Прости. Бывший принц все-таки не может удержаться и хохочет от крайнего разочарования из-за разрушенной сказки, промелькнувшего в глазах Нормана. Громкий всплеск сменяется тихим хихиканьем, когда Норман обнимает его за талию и кладет руку Рэя себе вокруг шеи.  — Мне не так уж и больно. Я могу идти сам, мой сильный рыцарь, обещаю, — дразнится Рэй, но так и не отстраняется от тепла Нормана.  — Побалуй меня немного. Может быть, я хочу подержать тебя так еще, — шепчет Норман Рэю на ухо и целует его челку, прикрывающую перевязанную часть, прижимаясь сильнее, когда его потерянный принц вздрагивает и прикусывает губу.  После этого Рэй не сопротивляется.  Он ходит по облакам, купается в близости, в тепле, исходящем от каждого прикосновения Нормана. Когда они выходят из конюшни и северный ветер снова забирается к ним под одежду, Рэй мечтает, чтобы Норман прикоснулся к нему везде.  Его желание исполняется: Норман резко останавливается и крепко прижимает Рэя к себе, внезапно напрягаясь, настораживаясь. Еще ближе.  Рэй не сразу замечает стоящего на их пути человека, сливающегося с однотонным снегом. Столь белый, от мехов до волос и глаз, лишенный всякого присутствия, столь неподвижный, хрупкий, почти мертвый, он оглядывает их с ног до головы, равнодушный, скучающий, и только его вялый, пустой взгляд останавливается на раненой ноге Рэя.  В следующую секунду его тусклые глаза проясняются, обнажая бледно-зеленый цвет, и что-то звериное, злобное, отталкивающее искажает его неземной красоты лицо. Когда он смотрит на положение их рук.  Все исчезает, когда Рэй моргает один раз, подавляя сильную дрожь, когда призрачные, оценивающие глаза встречаются с его взглядом.  — Зачем великому Питеру Ратри украшать конюшни своим всемогущим присутствием? — Норман рисуется, глумление капает с безупречного тона его вежливости, но сознание Рэя фиксируется на имени. Ратри? — Ты, наверное, следишь за мной? — Ваша мать просила вас присутствовать на сегодняшней службе. — Питер говорит холодно, а его лицо — нет, маска — выдает эмоцию садистского удовольствия, когда Норман щелкает зубами и заметно сдувается.  — Передайте моей матери, что я прибуду завтра.  — С удовольствием, Ваше Величество. Питер кланяется подобающе низко: белая усмешка, опасная красота, знакомые раскинутые руки, меховая накидка за спиной, напоминающая птичью, и его пустой последний взгляд в глаза Нормана говорит Рэю об обмане, ледяном презрении и о том, что Рэй знает слишком хорошо.  Об осуждении.  — Проклятая псина… — Норман рычит с таким презрением в голосе, что его отголоски отдаются в боку и груди Рэя. — Не приближайся к нему, Рэй. Не разговаривай с ним, никогда. Он худший вид человека, и я не позволю ему!.. — Я действительно почувствовал... определенную... враждебность, это правда, — Рэй запинается, чувствуя неясную тревогу, и думает, это мягко говоря.  — Есть несколько причин, по которым я не могу выносить и упоминания о нем, но это будет в основном пересказ душещипательной драмы моей семьи.  — Ты знаешь каждую мельчайшую деталь «душещипательной драмы» моей семьи, — говорит Рэй, игриво подталкивая его.  — Ладно. Он мой дядя. Со стороны моего отца. — Норман сдается, но Рэй все еще смотрит на него, не слишком впечатленный, молча вопрошая: "И?”. — Что? Ты умен, ты сможешь во всем разобраться. Рэй лишь привычно отмечает своеобразное нежелание Нормана говорить о многом, что касается его семьи, подавляет болезненное желание обидеться и убеждает себя, что все в порядке. Норман расскажет ему все в свое время.  В наступившей тягучей тишине Рэй вспоминает и обдумывает одно имя.  Ратри.  Минерва?  Ратри?.. Чувство горькой, непрошеной ностальгии дергает за корни израненного сердца и тянет, наблюдая, как они рвутся на части.  Он все еще скучает по ней. Скучает по пабу, по ее объятиям, по ее добрым словам.  Он даже ни разу не посетил ее могилу. Даже не узнал, как она умерла.  ... Как она умерла...  Родственница Нормана?.. Сразу после его отъезда. Рэй останавливается, замирает, напрягается: глаза расширены, зрачки дрожат, ногти впиваются в плечо Нормана.  — Что случилось, Рэй? — спрашивает Норман так мягко, так обеспокоенно, голосом, который может согнуть Рэя в любое красивое оригами, какое Норман только захочет.  — Ничего, я думаю, я... я ошибся. Нога все-таки немного болит. Конечно, он ошибся. Это просто бред. Как его Норман мог убить кого-то? Женщину? Когда ему было двенадцать лет? Ради чего? Абсурд. Нелепо.  У него есть дела поважнее, чем подозревать Нормана в том, что Рэй даже не может доказать.  Кроме того, это... Это же его Норман.  И его паранойя снова играет с ним злые шутки.  Она не проходит даже тогда, когда они входят в огромные двери Северного дворца.  Замок в Сашевии был для Рэя многим: местом для игр, библиотекой, семейной галереей, тюрьмой, убежищем, могилой, томительным криком во тьме. Дворец империи Верхс тоже: маскарад, объятия, танец, теплый прием, всплеск красок, нежность посреди лицемерия.  А сейчас здесь?.. Ничто.  Пустота.  Серость.  Окна, в которых не видно ничего, кроме белого снега, стены без картин, потолки без люстр, пол без ковров, длинные, прямые, бесконечные коридоры без света, и стражники, будто сделанные из камня, без лиц. Склоненные перед своим королем.  Единственный звук, нарушающий гробовую тишину мертвого места, — это стук сапог короля по каменному полу.  Жизнь без красок.  Рэй молчит, когда они наконец заканчивают свой путь возле двух простых, одинаковых дверей, охраняемых двумя простыми, одинаковыми парами каменных солдат.  — Если я тебе когда-нибудь понадоблюсь, можешь прийти в мою комнату в любое время. У тебя свободный доступ, я уже предупредил стражу, — говорит Норман, и Рэй ловит себя на тревожной мысли.  Охраняется так же надежно, как и король, живет через одну дверь... Мило, но в то же время странно подозрительно.  В комнате, куда они входят, как и следовало ожидать, нет ни капли уюта, ни капли души. Кровать, прикроватная тумбочка, большой камин, уже заранее кем-то приготовленный, огромные окна, закрытые портьерами. Рэй старается не выглядеть сильно разочарованным впечатляющим отсутствием красок, отсутствием солнца, отсутствием жизни.  Он должен мыслить иначе... Он может попросить Нормана украсить это место книжными полками (возможно, в этой стране есть истории, о которых Рэй никогда не слышал), открыть шторы, дать Рэю нарисовать что-нибудь, хоть что-нибудь на каменных стенах, и украсить это серое убожество искусственными цветами. Когда Норман помогает уложить Рэя на кровать (удивительно жестко давящую на позвоночник, будто Рэй лежит на твердых деревянных досках. Он должен попросить еще и перину...), потерянный принц уже не чувствует себя таким несчастным, полностью погрузившись в свои грезы сделать эту комнату (этот дворец, если Норман позволит ему) хотя бы пригодной для жизни.  Голос, зовущий его, выводит Рэя из задумчивости; скрип кровати оповещает о том, что Норман сел возле его ног:  — Рэй. Пожалуйста, поешь.  Его проводник в этой абсолютной серости кивает в сторону прикроватного столика, и обоняние Рэя взрывается, рот непроизвольно наполняется слюной, когда он замечает, что поглощенный атмосферой и эмоциями вне его контроля, он сначала даже не обратил внимания на огромную миску с бульоном и неровный, грубый по краям металлический кубок, наполненный до краев дымящимся горячим вином.  Рэй глотает все это: жар, принятие, заботу; кашляет, когда запах и странный привкус вина, насыщенный, травяной и металлический, оседает в его легких, и откладывает крупные куски мяса в сторону, выпивая суп досуха.  — Лучше? — Лучше, — отвечает Рэй, наконец удовлетворенно вздохнув, вытирая красные капли с уголка губ, и напрягается от внезапного послевкусия, подавляя рвотный позыв: бульон, самый вкусный из всех, что он пробовал за всю свою жизнь, все еще давит на горло отчетливым привкусом мяса, а вино, возможно, хранившееся веками, оставляет ему только отзвук металла из чаши и пугающую горьковатую соленость. — Спасибо, — говорит Рэй, хорошо скрывая отвращение и наблюдая, как рука Нормана спокойно лежит на его перевязанной ране.  Норман, заметив в его взгляде немой вопрос, быстро объясняет:  — Мне следует лучше обработать твою рану. У меня было не так много времени в лесу... Можно?..  Рэй моргает и пожимает плечами, тщетно пытаясь сокрыть свое разочарование. Он даже не знает, чего ожидал, когда Норман проводил его в новую комнату, и заигрывал с ним, и целовал его в уголок губ, но уж точно не... этого.  Странная горечь исчезает, когда Норман осторожно закатывает штаны Рэя, стараясь не задеть повязку, открывает отделение в прикроватной тумбочке, чтобы взять марлю, и... Рэй видит кое-что еще, из-за чего его желудок переворачивается вверх дном, а щеки приобретают неловкий оттенок красного.  Он видит карандаши, цвета этой вселенной, и огромную стопку бумаги.  Может быть, в конце концов, жизнь здесь не будет так плачевна.  Долгое время Рэй наблюдает, как Норман колдует с повязкой на его ране. Умелые руки, осторожное снятие бинта, отточенные, почти автоматические движения, будто для него это рутина, но для Рэя наоборот — вещь интимная, почти непристойная. Во взгляде Нормана искра внимательного целителя, поглощенного своей работой, а его руки нежны, когда касаются покрасневшей от холода кожи Рэя.  С прикроватной тумбочки Норман берет хлопковую марлю, пропитанную густой, кремовой мазью, сильно пахнущей травами и Норманом, и предупреждает:  — Это особая смесь, которая поможет тебе быстрее оправиться. Может саднить и немного чесаться, но поверь мне: это чудо. Изобретение моей матери. Можно? Рэй рассеянно кивает в знак согласия, больше сосредоточенный на случайных прикосновениях к своей коже, на мысли, что это ничего не значит и не должно значить, что его всего лишь лечат, и ему не должны приходить в голову такие мысли, и…  шипит от боли: лицо искажается гримасой, и его насильно возвращают в реальный мир, когда Норман накладывает марлю, и смесь обжигает его: огонь лижет кожу и рану, впивается в нее, разъедает и восстанавливает плоть.  — Прости… — шепчет Норман и протягивает руку, которую Рэй немедленно инстинктивно сжимает.  — Это просто по-зверски, — говорит Рэй, стиснув зубы, пытаясь ослабить хватку на руке Нормана.  Эта боль почему-то хуже, чем от стрелы, пронзившей ему кожу до мяса. Однако она проходит так же быстро, как и появилась, оставляя на лице Рэя лишь дорожки холодного пота.  — Ты всегда так поступаешь с собой? — спрашивает Рэй, тихо, потрясенно. Обеспокоенно. — Когда получаешь ранение? — Это... повышает терпимость к боли. — Норман отвечает, и его далекие, пустые слова звучат так, будто ему не принадлежат. — Кроме того. Она и в самом деле помогает.  Хватка на руке Нормана разжимается, и Норман вздыхает с глубоким облегчением: худшее уже позади.  Рэй так не думает, ведь для него худшее только начинается.  — Могу я осмотреть твое ухо? Стесняясь, Рэй краем глаза бросает взгляд на свое обезображенное ухо, надежно и полностью прикрытое черной челкой — конечно же, Норман заметил. Он всегда замечает.  Еще один кивок, и воздух замирает в горле Рэя, когда Норман приближает лицо к уху Рэя так близко, что его дыхание щекочет, ласкает, целует кожу потерянного принца. Со столь же сосредоточенными глазами и такими же нежными пальцами, как раньше, Норман расчесывает челку Рэя, почти поглаживая ее, и отодвигает ее пальцем, как карандашом для рисования закрепляя длинные локоны. Боясь пошевелить даже мускулом, Рэй изучает его, ощущения от него — его дыхания, запаха, глаз, рук, как художник-любитель, увидевший шедевр во всем существе Нормана, и тело Рэя будто бы охватывает нестерпимый зуд, требующий воссоздать его.  — Все хорошо зажило, — отмечает Норман и не спрашивает, откуда взялась эта рана.  И больше не отодвигается.  Только Богиня знает, что было бы дальше, если бы в теле Рэя что-то не изменилось. Маленькие комары, жучки, что не должны водиться на этой ледяной земле, ползают под марлей Рэя: красные мурашки, крошечные мучители, острые иглы и малюсенькие ножи; Рэй знает, что не должен прикасаться к зудящей ране, что это плохая мысль, но все равно протягивает руку, чтобы слегка потереть марлю, и приходит к быстрому выводу, что лучше бы все заживало дольше естественным путем, чем вот так.  — Эй.  Норман ловит его за запястье и непонимающе поднимает бровь: взгляд под живописным, густым снегом прижимает спину Рэя к подушкам, и Рэй произносит, едва ли выше шепота, пораженный, что зуд успокоился, только лишь Норман коснулся его:  — Я не прикован к постели. Не стоит ко мне так относиться.  Его лицо — абсолютное отражение выражения Нормана, предостережение нахмуренных бровей, защитная реакция, прикрытие, чтобы скрыть постыдную застенчивость.  Ему действительно не стоит получать от этого удовольствие.  — Не стоит. Но я уже сказал тебе. Я хочу о тебе позаботиться, — отвечает Норман, и Рэй спрашивает себя, может ли он читать мысли.  Явное поражение, поднятый белый флаг, нервное трепетание ресниц — потерянный принц неровно вздыхает и сдается, когда Норман прижимает ладонь Рэя к своей щеке и шепчет, очаровывая его, глядя в глаза:  — Позволь мне.   Он позволил бы Норману делать с ним все, что тот захочет.  Рэй зеркально отражает его, поднося ладонь Нормана к своей щеке, ослепленный блеском снега — кожи — под прикосновением Рэя — под его светом. Он тает от холода, приветствует приближающийся жар, и, как человек глубоко, хронически больной, страдающий от бреда и знобящих головных болей, он так отчаянно хочет лишь маленького, крошечного, ничтожного вкуса этого холодного спасения, этого лекарства, этого снега. Своего Нормана.  Рэй берет ладонь Нормана и накрывает ею свой едва приоткрытый рот, касаясь мозолей мягкими губами.  Закрывает глаза.  Вкушает звук прерывистого дыхания Нормана.  Наслаждается легкой дрожью его руки на своих губах.  Сгорает заживо, окруженный ледниками, и его осеняет.  Ты — моя болезнь.  Отказавшись от здоровья, от здравомыслия, от жизни, Рэй открывает глаза и смотрит, как Норман умирает вместе с ним, как Рэй, прикосновением таким легким, что должно быть щекотно, облизывает его меж пальцев.  Овладевает им целиком.  Норман.  — Рэй. Если бы рот Рэя не был закрыт, он бы простонал «Да» на все вопросы, побуждения и требования, признался бы во всех грехах, которые совершил или мог бы совершить, и поцеловал бы его, поцеловал бы, поцеловал бы его уже. Но рот Рэя закрыт, и все вокруг молчит, кроме неровного дыхания Нормана. Не слышно, как со скрипом открывается дверь с силой, способной сломать петели, не слышно, как чары с ударом разбиваются  о каменный пол, не слышно, как обрывается их связь, не слышно низкого, негодующего шипения, которое вырывается из стиснутых зубов Нормана, когда Рэй убирает его ладонь от своих губ...  Однако все же переплетает их пальцы.  — Как поживаешь, малой?.. И ты, босс, тоже?! — Нарушитель гремит, входя в комнату, не обращая внимания на напряжение в обстановке, и Рэю остается только вздохнуть, что он пришел достаточно рано, чтобы не стать свидетелем того, чего не следовало бы. — Думаю, не помешает, что и ты здесь. — Тот, кто впустил его, будет повешен сегодня, — бормочет себе под нос Норман, стараясь, чтобы эти слова не достигли ушей Рэя.  — Было бы неплохо, если бы ты постучал... Сисло, — говорит Рэй, настороженно, тихо, напряженно, считывая его намерения.  — В любо-ом случае, — Сисло нарочито закатывает глаза, и в голове Рэя формируется липкая, мерзкая догадка.  Неужели он специально их прервал?  — Я не отниму у вас много времени. Просто пришел спросить, не хочешь ли ты принять участие на Дуэлях в следующем месяце? Я подумал, ну, вы понимаете. — Сисло тянет слоги, вопреки своему обещанию не отнимать у них много времени, и бросает взгляд на Нормана — движение, которое Рэй не пропускает. — Ты сейчас здесь вроде как бесполезен. Ты, откровенно говоря, балласт на шее моего короля, но Дуэли искупят это твое препрелестное качество. К тому же, это весело!  Я здесь всего день, хочет защититься Рэй, но Норман, до этого момента молчавший, опережает его и спрашивает с напряжением в голосе, странной смесью предупреждения и хорошо скрытой тревоги: — Ты пришел позлить меня, Сисло? — Я сейчас не с тобой разговариваю, босс, тысяча извинений и поклонов, — говорит Сисло, гранича с насмешкой, и Рэй нахмуривает брови от неприятной мысли. Насколько он близок к Норману, чтобы ему было позволено так фривольно с ним разговаривать? — Рэй, так ведь? Ну что, не хочешь? Рэй настороженно следит за реакцией Нормана, прежде чем слабо, неуверенно ответить:  — Нет, спасибо. — Почему нет? — бурчит Сисло, почти оскорбленный. — Говорю тебе, это было бы весело. — Если это будет так, как ты говоришь, «весело», почему сам не участвуешь? — Норман говорит медленно, произнося слова по буквам, и его голос опасно колеблется, скрывая угрозу. — Я спас его не для того, чтобы он умер здесь. — Тогда зачем ты?!.. — кричит Сисло, горько, яростно, в темноту, и прерывает себя, когда наконец замечает их соединенные ладони.  Рэй, охваченный проклятием глупой неловкости, разрывает их переплетенные пальцы. Резкий жест, порез раскаленным ножом по бледной ладони, желание передать молчаливое извинение через глаза, однако Норман не встречает взгляд Рэя: он смотрит на его руку странным, бездушным, пораженным взглядом, как Бог, потерявший контроль над собственным миром.  — Убирайся. Сей. Час. Же. — Норман рычит, показывая зубы, поворачивает голову, инстинктивно прячет лицо ладонью от Рэя, и Рэй замирает, глядя, как Сисло спотыкается о ногу, бледнеет до нездорового серого цвета, цвета неба этой земли, и уходит.  Совершенное послушание.  Когда Норман вздыхает и шепотом переходит на  нежный, открытый тон, Рэй не встречает его взгляда.  — Мне нужно будет как следует поговорить с ним... Прости, огонь мой. Похоже, меня не будет здесь сегодня, чтобы охранять твой сон, — говорит Норман, притягивая ладонь Рэя к своим тонким, шершавым губам и целует пальцы своего принца, каждый их миллиметр: кончики, ногти, суставы, вены, синяки. Рэй вздрагивает, вынужденный снова смотреть ему в глаза, и чувствует, как его щеки становятся горячими, и читает в отчаянной тоске на дне глаз Нормана: каждая ласка его губ — это возмещение за все минуты, секунды, годы, которые они провели в разлуке друг от друга.  Они навсегда потеряли ощущение времени. Потеряли его друг в друге.  Когда Норман уходит, только бесконечные темно-серые и белые цвета и яростное завывание ветра сопровождают засыпание Рэя. Он старается не представлять себе гигантское дерево за окном, аромат цветов и звезды.  Этого больше нет.  Теперь его дом — Норман.  Первая ночь его новой жизни — это сны, полные тревожащей темноты, снега и глаз, нагнетающих в его кровь ужас, который Рэй не хочет признавать.  Норман не лгал, когда обещал, что травяная мазь станет чудесным лекарством для ранения Рэя.  Пока они едут на лошадях («Подарок на новоселье», — сказал Норман, глаза которого уже были закрыты маской, с такой искренней и лучезарной улыбкой, будто бы это ему вручили подарок, и представил Рэю нового друга: черного коня с добрыми глазами, сильными ногами и острыми рефлексами. Гарантия свободы, доверия и чего-то столь сокровенного, что заставило Рэя смущенно отвести глаза от улыбки своего благодетеля), Рэй сонно моргает, потерявшись во времени и пространстве. Он мог спать четыре часа, десять или двадцать четыре: вечно темная серость северного неба не дает ему ответа. Люди на улицах тоже не замечают его, низко склонив головы, как и вчера; так низко, что Рэй думает, что они тоже уснули. Никто не обращает внимания на единственное черное пятно среди белого и грязно-серого, никому нет дела до Рэя и до того, кто он такой.  Мечта сбылась, горько размышляет Рэй, ведь даже с обретением свободы  душное, обволакивающее, коробящее одиночество никуда не делось.  Рука в перчатке накрывает одну из его ладоней, держащую поводья, и Рэй не вздрагивает, не поворачивается, чтобы посмотреть, кто это. Теплое, почти постыдное чувство овладевает им после мгновенного поражения, когда он сжимает руку Нормана и целует ее — быстро, лишь мимолетное прикосновение губ к шерсти, шепот благодарности, беспричинно тихий, чтобы никто не обратил внимание, но все же слишком интимный для всеобщего обозрения.  Людские горбики превращаются в гордо расправленные плечи, проклятие бесконечного сна ослабевает, тишина рассеивается, серое исчезает перед величественным золотым, температура понижается, превращая слюну в сосульки, ветер завывает, сгибая колени лошадей и людей, унося их души, и одни падают, а другие начинают ползти, чем ближе толпа, молодой король и потерянный принц подходят к Священной Церкви.  Вчера Рэй видел ее только издалека, а теперь ему приходится поднять голову, прикрывая глаза от ножей внезапной метели, чтобы оценить все ее великолепие: такая высокая, детализированная, наполненная людьми, жизнью, которую Рэй бессознательно искал в каждом кусочке этой земли; все это здесь, в эпицентре всего, в этих высоких шпилях, тихих молитвах, замысловатых витражах, рассказывающих о мифах, неизвестных чужеземным принцам, в этой вере, в единстве и бесконечности смысла, данного Той, кого Рэй не понимает.  — Мы что, оставим коней здесь? — негромко спрашивает Рэй, боясь побеспокоить святость места, когда они спускаются на землю возле входа в церковь. Он сопит, тщетно пытаясь глубоко дышать, мороз липнет к губам, склеивая их, проникает в ноздри, забивая их намертво, в глаза, и Рэй вытирает наползающие слезы, каждая из которых превращается в снежинку.  Какая отвратительная перемена погоды.  — Они не замерзнут, — говорит Норман на грани крика, пока ветер сильно дует, намереваясь украсть его слова, и прижимает ладонь к твердым камням церкви. Он кивает, и Рэй делает то же самое. Тепло, исходящее от стен, пронзает все тело Рэя, как раскаленная кочерга, проходя через кости его негнущихся пальцев, капилляры его немигающих глаз и вены его все еще не остывшего от ужаса сердца.  — И они не убегут. Твой — послушный малый, он никогда не убежит, — продолжает Норман, хмыкает и рассеянно стаскивает маску с глаз. Рот Рэя открывается и закрывается, вопрос, который так и не покидает его губ, повисает в воздухе: ты настолько ощущаешь себя в безопасности здесь? — А мой — слишком верный.  Норман открывает глаза, и никому нет дела до него, ни ребенку, ни коню. Однако все же Рэй видит изменение в его осанке, руках, которые он прячет за спину, не позволяя их пальцам переплетаться, стиснутых зубах и пустых глазах; Рэй видит, как исчезает его Норман.  Король и его гость входят в церковь как раз вовремя, чтобы успели закончиться последние приготовления перед службой. Странная атмосфера, странное повышение температуры; Рэя охватывает нервная дрожь по всему телу, и на секунду ему хочется лечь на пол; изнеможение и резкое тепло давят на замерзшие глазные яблоки, но он пытается сморгнуть сонливость и найти источник тепла, исходящего от пола, стен, потолка, сердца этой блаженной печи.  Ничего нет. Даже ни одного зажженного камина.  Возможно, дело в огромном количестве людей, заполонивших церковь, думает Рэй, и этот ответ его не удовлетворяет, но ради того, чтобы сохранить рассудок, он его придерживается. Почти все скамьи в величественном соборе заняты, и многие посетители в благоговении лежат на коленях, почти дрожа, на горячем полу; Рэй изучает их: от их одежды, как экстравагантно богатой, так и ужасающе бедной, до их выражений, каждое из которых в совершенной, пугающей синхронности говорит ему о набожном, исступленном поклонении. Он также замечает знакомого мужчину в первом ряду, склонившегося столь же глубоко, и с губ Рэя срывается сдавленный, полный ужаса вздох, а Питер Ратри чуть приподнимает голову, чтобы посмотреть...  Даже в оцепеневшем состоянии Минерва инстинктивно берет Рэя за предплечье и уводит его, ловко обходя коленопреклоненных людей, в самый дальний, самый темный угол, пристально, не отрываясь, наблюдая за центром зала, где  стоит огромный сосуд, кубок, наполненный вином, а за ним в одну идеальную линию выстроены женщины: нездорово бледные, в изысканных одеждах, с открытыми плечами, ключицами и шеями, с закрытыми глазами с повязками, как у Нормана, только белыми. Пустое пространство разрывает их созвучие посередине, и Рэю не приходится гадать, чего или кого все ждут.  Входит она.  Великая Жрица. Ее имя приходит на ум Рэю в тишине мертвого мира — безупречная, прекрасная гармония звуков, от которой ему хочется кричать и рвать ткань своей плоти, рвать само полотно этого измерения, и закрывать уши, и умолять убить его, чтобы это прекратилось.  Легравалима.  Возвышаясь над большинством мужчин и женщин, дьявольски прекрасная, хоть ее красота и сокрыта под белой повязкой, она поет причудливо низким, оперным голосом  и смотрит на Рэя, обращается к нему на странном, древнем языке, который он не понимает. И все же ее песня и улыбка говорят Рэю о его погибели. Он оглядывается на прихожан, на Нормана, в безмолвном отчаянии пытаясь найти в их глазах хоть какое-то объяснение того ужаса, который душит его шею, и находит лишь поклонение в их закрытых глазах и приоткрытых в блаженстве губах. Ее песня — поистине их проводник в Ее обитель, и голос Великой Жрицы становится выше, подчеркивая Ее желание смерти Рэя. Секунды, часы, годы, века, вечность ее голоса, ад, красота агонии, это все, непоколебимое, тонет в слезах Рэя, заглушает его рыдания и дергает за струны его разума — жесточайшая, финальная песня для Рэя во имя того, чтобы он пал, перестал существовать, сошел с ума, убил себя.  Когда Великая жрица прекращает петь и обхватывает чашу своими аномально длинными ладонями, дабы осушить ее целиком, в истерзанное, испепеленное сознание Рэя проникает стенающая, отчаянная, безумная мысль.  Там не вино.  Хор заканчивает песнь, эхо Ее пения раздается снова, сильнее — мучительный вокальный шедевр; последняя высокая нота поражает Рэя снова и снова, и в наступившей мертвой тишине он тяжело дышит, вдыхает металлический запах крови, дрожит, падает на колени, опускает голову и ждет, когда Ее меч свершит Ее правосудие. Тут так тихо, так жарко и больно, и он не может дышать, тяжкий грешник в Ее Святой Церкви. Даже когда прихожане снова начинают перешептываться, благодарить жриц за их святую службу и тихо уходить, Рэй не может встать: мрамор прилипает к его коже, сжигая ее до обугленного мяса. Он слегка поворачивает голову и видит, как Минерва бросает на его фигуру всего один взгляд беспристрастных, богоподобных глаз. Внимание короля мгновенно переключается на Великую Жрицу. Она, кажется, даже не замечает Рэя, еще одного жука под ее каблуком. Что с ним не так?..  — Мама! — Минерва, Его Величество, всегда стоически, холодно гордый, бросается к ней и останавливается на почтительном расстоянии перед ее возвышающейся тенью с явным желанием быть любимым и обласканным ею во всей его позе. Он не получает желаемого. Вместо этого она склоняет голову, чтобы «посмотреть» на него, ее тонкие губы плотно сжимаются, почти исчезая из виду, и Рэй не может считать выражение ее лица. Это улыбка? Неудовольствие? Обида? Она опускает руку к лицу Минервы, и гранича с лаской, ее длинные ногти, острые как ножи, царапают его щеку почти до крови. Он улыбается: слепое, религиозное обожание захватывает его душу. Живот Рэя сводит от песен, приказывающих ему умереть, и перед смертью его единственное желание — чтобы его вырвало от запаха этой всепоглощающей крови. Бесконечные барабанные удары ног по полу насилуют ухо Рэя, все еще прижатое к полу, ноги проходятся по позвоночнику, ломая кости, каждый шаг — это треск, треск, треск, и даже когда Рэй находит в себе силы встать и бежать прочь, каждый его шаг отдается в голове одним и тем же звуком.  Треск, треск, треск.  Свежий зимний воздух замораживает влажные глаза Рэя, давит на грудь, и Рэй тяжело, надрывно кашляет, почти задыхаясь от того, насколько много свободы, насколько много кислорода в легких; он слегка наклоняется, чтобы успокоить стремительное  головокружение, дышит ровно, кладет ладони на колени и вдруг чувствует… Сзади.  Ее взгляд.  Из окружения прихожан, из глубины церкви, все еще разговаривая с сыном, даже за белой маской, она смотрит на него. Проклинает его, прожигает дыры в его спине, желает пометить его позвоночник кровью со своих ногтей, пока от него не останется ничего, кроме белого порошка его костей, растертых ногами ее верующих, и Рэй кричит, но успевает закрыть рот ладонью как раз вовремя, чтобы вырвался лишь крошечный высокий звук, и он бросается вон, слепо сбивая людей, падая на снег, ползет, бежит, бежит, бежит...  Пока черные когти, исходящие изнутри ее души, не отступят, мрачно забавляясь, и не позволят ему прожить еще один день.  Там, куда привели его ноги (куда привели ее когти?), тихо. Рэй моргает раз, два, и усталость, превосходящая всякое понимание, вместе с фантомной острой болью в икре одолевают его, и он вздыхает, плотнее закутавшись в меха.  По крайней мере, метель прошла...  Когда он осматривает незнакомое место, в его взгляде нет ни любопытства, ни удивления, ни надежды на лучшее. Конечно, его тело привело его сюда, в место, напоминающее обо всех его ошибках, о его проклятом бытии, в обитель тех, кто будет преследовать его в кошмарах до того момента, пока он не сдастся и не присоединится к ним по собственной воле.  На кладбище.  Рэй смотрит на бугорки снега, похожие друг на друга, с одинаковыми крестами, выцветшими, непонятными именами, написанными на них, без единого  человека, который бы позаботился, положил цветок на эти белые клумбы их последнего сна.  Если цветы вообще могут выжить в этой бесконечно, безнадежно холодной земле.  ...Рэй задается вопросом, бессмысленным и пустым, увидит ли он еще когда-нибудь в своей жизни солнце или цветы.  Однако все отступает, когда потерянный принц замечает Его.  В самом сердце этого несчастья стоит Король, Владыка, статуя человека, низко склонившего голову, одно огромное крыло простирается за спиной, другое, состоящее из линий, веток, пепла и печали, почти не видно, и эта фигура манит Рэя к себе, мучительно знакомо нашептывая прямо ему в сознание, призывая его подойти ближе, узнать, понять, упасть, пожертвовать, сдаться.  — Рэй. Рэй замирает, внезапно вспотев, оцепенев, игнорируя зов этого существа, надеясь, молясь всем вечным божествам, в кого он никогда бы не поверил в здравом уме, чтобы его темные одежды, оливковая кожа, черные глаза слились с белизной снега, и все же он — ненавистный богам принц, потому что голос пробирается все ближе, под кожу, в череп... — Рэй. Рэй едва не вскрикивает и не подпрыгивает в небо, когда облако от горячего дыхания касается его красного, истерзанного, чувствительного уха. Когда костлявая рука с длинными ледяными пальцами без перчаток смыкается на ладони Рэя, он шипит, ожидая взглядов по сторонам, ропота, чужого осуждения за глупую паранойю, но все, кто мог, уже давно ушли.  Единственный взгляд, который встречает Рэй, — это мягкое, голубое обожание уже без маски, а единственный звук, который он слышит, — это очарованная негромкая усмешка.  — Ты совсем не изменился. — Не пугай меня так! — шепчет Рэй, весь на иголках, и заметно напрягается, встретившись с таким восторженным взглядом, что ему становится причудливо, по-внеземному стыдно. —  А должен был? Измениться. — Нет. Никогда не меняйся, огонь мой.  Несправедливо, что Норман так смотрит на Рэя; что он переплетает их пальцы, окружает его давно забытым уютом, называет его всеми этими ласковыми прозвищами шепотом и  прекрасно знает, что Рэй будет ловить каждое его слово, все снежинки с серого неба — задача невыполнимая, и все же он сделает для него все.  — Всегда смотри мне в глаза вот так, как раньше.  — А как я смотрю на тебя? — спрашивает Рэй, зная ответ.  Норман усмехается, огонь существования Рэя отражается в его глазах, бесстыдно в них танцуя; это шабаш, лазурный ад, в котором Рэй жаждет оказаться, но Норман отворачивается от него, смотря на кладбище, и Рэй не видит в его взгляде ничего, кроме пустой серости, пустой белизны, пустой смерти, пустой жизни. Все пламя — погасло.  Тихий, глухой вздох, и руки разъединены, а его походка такая отработанная, такая деревянная, что Рэй не узнает его, когда Минерва подходит к одной из могил и медленно, сокрушенно, словно подавляя дрожь агонии, садится подле нее. Рэй следит за каждым его шагом, зачарованный непонятным ему ритуалом, смотрит, как король  берет горсть снега на этой могиле и сжимает ее в голых кулаках: твердая, сдержанная ярость в мышцах, закрытые глаза, напряженное, спокойное тело лишь незаметно дрожит.  Рэй смотрит на надгробие над могилой и не видит выгравированного на нем имени.  — Кто... похоронен здесь? — шепчет он, боясь спугнуть и отвлечь, но король все равно вздрагивает, как от удара. Снег падает из его ладоней, и он вздыхает один раз, неровно, почти с болью, а его глаза вновь обретают осознанность, человечность.  Когда он зарывает руки под снег и поворачивается, чтобы встретить взгляд своего огня, Рэй снова видит своего Нормана.  — Мы с Сисло упоминали о Дуэлях, не так ли? — начинает Норман, глядя на него таким пристальным и немигающим взглядом, что Рэя передергивает. — Вот что происходит с теми, кто проигрывает королю. — Дуэли существуют уже много десятилетий, я помню, — говорит Рэй, кивком избегая  его взгляда, стараясь не показать, как ему отвратительна вся эта традиция, и осматривает могилы, в то время как в его голове возникает тревога, истоки которой он не может понять. Он пересчитывает надгробные камни и ненадолго замирает, пораженный мыслью. — Количество могил не так уж... и впечатляет, однако? Можно было бы подумать, что такая давняя традиция... породила бы больше... трупов.  — Ты прав. — Норман говорит это странным тоном между глубоким уважением и недовольством. — Всего около двадцати лет назад для Дуэлей не требовалось, чтобы кто-то умирал. Конечно, могло случиться что угодно, но обычно они заканчивались тем, что один из участников сдавался, терял сознание или оружие. — Что изменилось? — подталкивает Рэй, заметив необычное для Нормана нежелание говорить дальше.  — Грозный Король победил. Тот, кто ввел закон о поединках до смерти, кто морил голодом свой народ, кто издевался над близкими ради своих тиранических амбиций. Жестокий воин, мерзкое чудовище, подлый правитель... — Пока Норман говорит, глубокая, животная ненависть проникает в его голос, сужая его зрачки до небытия голубого цвета, но когда он опять смотрит на безымянную могилу, он снова будто становится бездушной оболочкой. Опустошенный. Тихий. — А отец — ещё хуже. Рэй закрывает глаза на секунду, давая осознанию осесть в душе, и берет Нормана за запястья, нежно, уверенно вытаскивая его ладони из снега. Его руки трясутся, синие вены проступают от сильного давления сжатых кулаков — призрачно красивый контраст с его белой кожей, почти сливающейся со снегом, но Рэй не хочет ни видеть, ни осязать подобную красоту, и он гладит руки Нормана по одному пальцу за раз, рисуя созвездия, согревая, успокаивая.  — Его больше нет, — говорит Рэй и накрывает руки Нормана своими ладонями. — Теперь все в порядке. — Его больше нет, — повторяет Норман, наклонив голову, и его брови дергаются, предательски подрагивая от непрошеных чувств, когда Рэй зарывает их соединенные руки под свой мех, ближе к коже. — Зато есть ты.  Рэй позволяет Норману привыкнуть к этому: к тягучей тишине, к ощущению теплого принятия вместо холодных плетей, которых он никогда не заслуживал.  Ему не нужно спрашивать, как умер Грозный Король. Вместо этого Рэй садится ближе к измученному Норману и заключает его в объятия. Он немного сопротивляется, но сильная рука в волосах Нормана (Рэй едва не вздыхает, ощущая мягкость локонов Нормана, и ему приходится напрячься, чтобы не поцеловать их прямо здесь и сейчас) и слабый рывок — все, что требуется, чтобы Норман удобно устроил руки под меха Рэя и за его спиной. Все, что ему нужно, чтобы положить голову на плечо Рэя и вздохнуть, глубоко дыша, щекоча шею потерянного принца так, что он и забывает, как мыслить.  — Я понимаю. Я... тоже убил своего отца, — неуверенно говорит Рэй и чувствует, как тело Нормана застывает, превращаясь в твердую глыбу льда в его объятиях, готовую разбиться и ускользнуть. — Нет, послушай меня. И как ты сказал мне много лет назад... В том не было твоей вины. — В чем именно?.. — Что? — спрашивает Рэй, не расслышав: беспокойство заползает внутрь него, когда он пытается прислушаться внимательнее.  — Я сказал... Спасибо. Рэй, — отвечает Норман, и невесомое прикосновение его губ к шее Рэя тушит свет в глазах Рэя, в его сознании, в его мире.  С гортанным смешком, кривой ухмылкой, Норман отодвигается от своего ошеломленного принца, встает, протягивает руку и ждет; во всем его облике звучит саркастический вопрос: «Что случилось? Не можешь устоять?»  — Перед тобой? Быстро же ты схватываешь, Твое Величество. — Рэй щетинится, закатывая глаза, но все же принимает руку Нормана.  Тихое удовольствие, уютное, головокружительное, сладкое наполняет Рэя изнутри, когда Норман снова переплетает их пальцы.  И все же, когда все стихает, он не может удержаться от размышлений...  — Я тут подумал... — Ужасная вещь. Поверь мне, это принесет тебе лишь страдания, — прерывает его Норман: легкомысленная шутка, улыбка, отвлекающий маневр, который почти срабатывает.  — Если ты теперь король, разве ты не можешь отменить их? Эти Дуэли. До смерти.  Рэй мгновенно узнает это резкое напряжение во всем теле Нормана, его немигающие глаза, пустые, застывшие. Нежелание говорить.  — Не могу.  — Что? Почему нет?  Неестественная улыбка из камня и льда, отведенный взгляд, отвлекающий вопрос:  — Прогуляемся? Норман ведет Рэя вперед, отворачивает голову и на минуту погружается в размышления. Целая минута напряженного, параноидального молчания, когда их ноги пересекают кладбище все ближе, ближе к статуе. Целую минуту Рэй убеждает себя дышать.  — Богиня реальна, Рэй, — наконец отвечает Норман и встречается с бегающими глазами Рэя.  — Замечательно, — кивает Рэй, показывая большой палец вверх свободной рукой; паранойя делает его речь более резкой, чем он намеревался. — А как насчет того, чтобы не убивать людей?  — Богиня реальна, и она милостива, — продолжает Норман, как будто даже не услышав, и Рэй сдерживает себя, чтобы не закатить глаза от неуважения. — Моя мать — ее верная слуга. Проводник между этим миром и Ее. Совершенная женщина, достойная совершенного божества. Богиня милостива, и она исполнит любое твое желание. За определенную дань. — Дань? — незаинтересованно переспрашивает Рэй, не особо вникая во всю эту религиозную пропаганду.  — Да, — отвечает Норман. Тень падает на его лицо, скрывая его глаза. — Дань — это твоя жизнь. — Моя жизнь, точно... Ну-ка, подожди. Рэй впечатывает каблуки в снег, резко останавливаясь вместе с Норманом, и снова прокручивает в голове весь разговор о Богине.  Он ослышался, не так ли? Это снова его паранойя. Как и когти этой чудовищной женщины, как и зловещее присутствие этой статуи… теперь у него и слуховые галлюцинации. Рэй спрашивает, просто чтобы убедиться:  — Что ты сказал?.. — Разве это не удобно? Это честь —  умереть во время Дуэлей. Лучшая смерть, которую может выбрать человек. Два зайца одним выстрелом, — отвечает Норман (Рэй думает, что лучше бы и не отвечал) и улыбается: слабая попытка пошутить, которую Рэй совсем не находит смешной.  Может быть, галлюцинации не так уж плохи, думает Рэй, стараясь вычеркнуть из памяти слова «варварство», «безумие», «промытые мозги». В конце концов, это не его дело. Это культурное явление. Кто он такой, чтобы указывать этим людям, как им жить?  Верно?  — Вот почему мне бы... хотелось тебя кое с кем познакомить, — говорит Норман на одном дыхании, дергаясь. Его хватка на ладони Рэя становится сильнее, гранича с болью, когда он тянет его и шагает дальше к статуе.  Сильная дрожь, зажмуренные глаза, тошнота, шепот в голове, первые признаки панической атаки, Рэй тяжело дышит, не заставляй меня делать это снова.  — Рэй. Я с тобой. Пожалуйста. Открой глаза, — голос прямо из самых нежных снов Рэя целует его, а рука, о которой он мечтал долгие подростковые годы, гладит его ладонь, успокаивая, отражая его собственные ласки.  И Рэй подчиняется.  И не может поверить своим глазам.  Перед ним стоит статуя человека. Из смерти и жизни, из черного и белого, из треснувших костей и мраморной кожи, из разорванных и расправленных крыльев, статуя Него.  Дьявола и Бога.  — Этого не может быть… — пытается сказать Рэй, когда он ясно распознает черты лица ангела. Черты лица… — Да. Это я, — констатирует Норман и пожимает плечами. — Или, можно сказать… То, что я собой представляю.  — То, что ты собой представляешь? Что ты имеешь в виду? Это же... скелет... — Не совсем. Все люди в равной степени добры и злы. Моя мама сделала эту статую, когда я родился. Чтобы я охранял это место. Этих людей, которых мы с отцом обрекли на вечные муки. Чтобы я никогда не забывал. Чтобы я мог прийти... и принять то, что я... в равной степени демон и бог.  Рэй изучает Нормана, каждую его малейшую реакцию: то, как дрожат его руки, точно так же, как когда они сжимали снег на могиле отца, то, как дрожат его зрачки, а губы обезображиваются от всепоглощающего отвращения. Рэй уже знает, что скажет Норман, еще до того, как он осмелится произнести хоть звук.  — Но я не могу... Я не хочу... Я не хочу быть святым, избавителем, прославленным палачом. Так тяжело смотреть на все это: на это чудовище, на это уродство, на образ того, кем был мой отец и кем становлюсь я, на эту дисгармонию, на это убожество. И я ненавижу эту статую, презираю себя за то, что выгляжу, как она, за то, что вижу себя в ней, за то, что понимаю ее, и я... иногда я прихожу сюда, и внутри не остается ничего, кроме отвращения и желания уничтожать ее, пока от нее ничего не останется. Пока от тебя ничего не останется, думает Рэй и смотрит на статую Нормана, чувствуя на себе пристальный взгляд, сверлящий его, бросающий вызов, ожидающий реакции, награды за раскрытие самой уродливой стороны, отслеживающий мельчайшее изменение уже в выражении лица Рэя.  Рэй смотрит на статую Нормана, на единственный пустой, бесцветный глаз из мрамора, на его точеные несочетающиеся крылья, его кости из черного дерева, его череп, покрытый вечно падающим снегом, и что-то мучительное, благоговейное, мощное, пленительное, неземное в форме статуи, в каждой ее тщательно проработанной детали, в ее отвратительности и абсолютной красоте входит в грудь Рэя и вылепливает его, дышит в него, сотворяет его, любит его.  Рэй смотрит на Нормана и не может дышать.  — Скажи мне, ты ведь верующий. Возможно ли… — Бывший принц заговаривает как в трансе, опьяненный, слегка дрожа от головокружения, когда Норман перед ним сливается со статуей, и этот образ окрашивает щеки Рэя в цвет бордовых георгинов, а его разум — в иконы совершенного божества. — ...веровать в дьявола, не веруя совсем в бога? Рэй ждет всего секунду, чтобы реакция уложилась в голове: чтобы глаза его монохромного совершенства расширились, чтобы вечная синева их скрылась за всепоглощающей чернотой, чтобы он рвано вдохнул и закрыл тонкие обкусанные губы длинными белыми пальцами, чтобы он вздрогнул и замер.  Хруст шагов по смертельно бледному снегу уродует тишину, когда Рэй подходит ближе к статуе — почитатель, поклонник — и, отбросив все приличествующие жесту манеры, не закрывая глаз, смотрит прямо в душу Нормана, донося, разрушая, искупая, и целует статую в тонкие губы.  Безразличный холод мрамора, неотзывчивость камня, неровная текстура губ ангела-демона — все умирает, погребенное под снежной почвой этого кладбища, когда Норман еле слышно подавленно стонет, отголосок тоски, благодарности и еретического поклонения, когда Норман исчезает; Рэй наконец закрывает глаза, когда сильные руки скрещиваются на его груди из-за спины — одновременно в объятиях обоих этих  обнаженных, уязвимых существ, когда Норман прижимается к нему ближе, почти раздавливая, почти делая их всех одним целым.  Глаза Рэя закатываются, и он не может сдержать низкий вздох в холодные губы статуи; он чувствует жар тела Нормана позади, его дико бьющееся сердце, требующее дать ему войти в грудную клетку Рэя, и ветер ласкает, почти обжигая, шею принца. Он не уверен. То могли быть и его губы. Рэй берет ладони Нормана в свои руки, согревает их, прижимает к собственному сердцу и теряет рассудок — мелочь, ненужная вещь; мир трещит по швам, кожа будто рвется там, где ветер с жестокостью, о которой Рэй даже не подозревал, обожает его, в то время как он понимает, что ритм их сердец, наконец, один.  Ладони исчезают и устраиваются на плечах Рэя с силой, граничащей с болью, но Рэй оказывается быстрее, оставляя статую и поворачиваясь, чтобы встретиться не с олицетворением, а со своим истинным смыслом.  Норман делает сокрушительный шаг назад, но Рэй обхватывает его, притягивает к себе, упивается его чертами, прелестным румянцем на высоких скулах, следами зубов на почти фиолетовых от холода губах, его глазами, его глазами!.. Его статуя не делает ему чести. Рэй нарисовал бы его всеми красками мира, всеми кистями своего тела.  Напряжение покидает их, позволяет им быть свободными. Рэй берет голову Нормана в ладони — жест такой любящий, медленный и нежный, что Норман отодвигается, как будто хочет убежать, но Рэй останавливает его и целует, целует, целует белые брови Нормана, его закрытые глаза, его красные скулы, миллион коротких прикосновений, как будто одного, десяти, ста недостаточно. Нетерпеливый, глубоко, безмерно обожаемый Норман щелкает языком и поворачивает голову навстречу его губам; Рэй, все еще контролируя их обоих, тихо хихикает: дразнящий, почти садистский звук прямо в уголок губ своего демона.  ... Все исчезает, словно взмах стрелы, словно упавшее дерево, когда карканье ворона из леса замораживает Рэя с широко раскрытыми глазами, чуть не убивая его. — Рэй? Мягкий шелест голоса, обеспокоенный шепот в губы Рэя, прикосновение пальцев к щеке, подбородку, горящее нетерпением продолжить, не спугнуть, взять инициативу на себя, успокоить и отвлечь.  — Это всего лишь ворон, Рэй. Не бойся, — говорит Норман низким голосом, голубые глаза пытаются загипнотизировать черные, смотри на меня. — Рэй... Рэй!.. Рэй не видит его, не поддается его гипнозу и неистово трясется, бросаясь прочь от него на звук ворона, и, пока он бежит, тошнота, запах гниения от темных красок, фантомная боль от разорванного уха — все душераздирающе кричит, напоминая ему о кровавой погоне, о смерти, чующей его шаги.  Бывший принц оборачивается, чтобы увидеть Нормана, бесконечно обеспокоенного, разочарованного, бегущего позади него; его голубые глаза полны заботы, боли и странного чувства вины, и Рэй проклинает свой разум за то, что тот осмелился провести такую параллель. Он в безопасности. Он любим.  Все тревожное и нереальное исчезает.  Однако Рэй все еще бежит, сосредоточившись на вороне, и наконец останавливается, когда видит, что черная птица лежит на снегу, жалобно каркая, словно моля о помощи. Рэй немедленно подчиняется, осторожно берет ее на руки, боясь причинить еще больше боли, и прячет в своих объятиях.  Он чувствует его со стороны Нормана. Взгляд хищника, загнавшего почти убежавшую добычу в угол — глубокая ненависть, преследующий по ночам кошмар, щелчок запертой двери. Он оборачивается и видит пустые тени глаз Нормана, почти светящиеся в лесной темноте; он смотрит, как Норман протягивает руку в сторону и огромная птица, неясыть с такими же глазами, источник этой тревожно знакомой сильной злобы, смотрит на ворона в руках Рэя.  — Не вернешь ли ты мне эту несчастную птицу? Рэй. Явная угроза кружит над ними, окутывает порывом ледяного ветра, но Рэй не слушает, не видит его больше.  В полной тишине, в ужасающем безразличии он наблюдает, как ощипанные темные перья на смертельно белом снегу теряют цвет, упокоенные под равнодушными снежинками.  Красивые перья.  Белые.  Больше никогда. Письмо, спрятанное под подушкой северного короля Друг мой, Слабый. Жалкий. Наивный.  Слова, которые я слышу так часто в этом месяце, что они начинают терять свой смысл. Сисло, мама, даже отец из могилы выплевывают их на меня, как будто это оскорбление, позор для всей семьи, угроза всей моей жизни, нашей миссии. Предательство.  Я устал. Когда пришло письмо Эммы, умоляющее меня защитить тебя, я покинул замок, и Эрленвальд снова стал моим домом. В каждом темном изогнутом гниющем дереве я видел твою тень, в каждом вое белых волков я слышал твой крик. В моих снах были не детские воспоминания о том, как я пытался выжить здесь, а биение твоего сердца, твои мысли, твои теплые глаза, твои объятия, твой запах, твое внимание, твои победы и предательства, твое все и навсегда. Я не смог убить тебя, не смог слушать их, ибо никогда и никого не желал так сильно, как тебя. Это означает лишь то, что в конце концов ты догонишь меня, отбросишь и, я надеюсь, убьешь своими руками. Я очень хочу, чтобы это сбылось, поскольку иначе я не понимаю предназначения своего бытия. На Дуэлях решится окончательный смысл моей жизни. Я сделал все возможное, чтобы отвести твои глаза от чудовища, в которое я превращусь в этот роковой день. И все же я боюсь... Мне кажется, что я что-то упускаю, и если моя интуиция не лжет и я уже действительно проиграл... Надеюсь, ты найдешь в своем сердце силы простить меня за то, что произойдет.  В случае, если сбудутся самые глубокие из моих страхов... Я молюсь лишь о том, чтобы ты смог победить меня, чтобы я уступил, поддался, чтобы у тебя хватило сил избавить мир от ошибки моего существования. Это последнее, что я когда-либо попрошу у Богини.  Чтобы Она смогла защитить тебя, когда меня больше не будет на этой земле.