Страшись ходящих под покровом ночным

Ночка темная покров свой накинула на город затихший, звезды ясные в небесах рассыпала щедро - гляди, не налюбуешься. Да только взор отрока юного, что ныне красотой небесной залюбовался, хоть и устремлен в выси звездные, да не видит их будто. Другие думы тревожат, взор темнят. - Молчалив ты стал, Андрей, - голос напевный, отзвуком речи иноземной звенящий, рядом прозвучал ласково. - О чём задумался? Встрепенулся отрок, кудрями тряхнул. - О том, господин Мариус, что неучтив я дюже. Ночь уж на дворе, а я всё беседой праздной держу тебя, покоя да отдыха лишаю. - О какой неучтивости речь ведешь? - изумился словно бы господин иноземный. - Иль не сам я просил тебя все красоты Киева славного явить мне ныне? Иль слова своего не сдержал ты? - Да ведь, господин Мариус, кто ж красотами киевскими в темноте-то ночной любуется? - улыбка робкая по устам отрока скользнула. - Разглядеть ведь ничего не можно. - Разве? - качнулась недоверчиво голова златовласая, на устах багряных улыбка заиграла. - Отчего ж не можно, если я ныне величайшую красу киевскую подле себя вижу? Вспыхнули лазоревые глаза, обратясь на лик Андреев - словно бы обожгли. Потупился Андрей на миг, да усмехнулся тотчас. - Шутить изволишь. А час-то, однако, и впрямь поздний... Приостановился Андрей, шаг замедлил, на окна, невдалеке светящиеся, взгляд торопливый бросил и словно вздох тяжкий сдержал. Заприметил то Мариус. - Что с тобою, Андрей? Или ночь холодна, хмельным согреться тебе желается? - Что ты, господин Мариус! - улыбка невеселая скользнула по устам нежным. - Не охотник я до хмельного, а только мимо пройти не могу. Ведь батюшка мой наверняка еще здесь, с голью кабацкой время коротает. И не приметил, поди, хмельной-то, как ночь настала. Горько мне с того. Прости меня, господин Мариус, великодушно, да батюшку домой увести мне отсель надобно. Расстаться пора нам. - Ах, Андрей...- выдохом трепетным с уст иноземца златовласого сорвалось. - Любовался я всеми звездами небесными в очах твоих бездонных, а ныне, смотрю, все они враз погасли от грусти твоей. Сердцу моему с того больно! Ужель кручины да невзгоды касаться тебя смеют, Андрей? - От кручин да невзгод, господин Мариус, никто в жизни земной не избавлен, - покачал головой Андрей. - С чего мне на особицу быть? - С того, Андрей, что, скажу тебе по чести, весь свет белый обошел я в странствиях своих, а такого, как ты, не видывал, - шепчет Мариус, да перстов размыкать не торопится, что руку Андрееву держат настойчиво. - Будь моя воля - печали малейшей не дал бы и на миг омрачить чела твоего! - Чудны речи твои, господин Мариус. Ни к чему они, - молвил Андрей, прочь шагнуть хотел, да не отпускает его Мариус, ближе к себе влечет. - Что так дивит тебя в речах моих, Андрей? Иль лукавство ты в них расслышал? Поверь ты мне, от сердца самого говорю, всё бы отдал, лишь бы печаль тебя не томила. - От сердца, говоришь? - будто дрогнул голос Андреев. - От сердца, Андрей, от сердца, прекрасный мой! - медом сочатся с уст иноземца слова пылкие. - Дозволь же мне, сколь возможно, тоску твою унять. Дозволь - и худое всё позабудется, боль твою на себя приму, выпью до капли грусть-печаль, соберу ее с уст твоих сахарных, с самого сердца твоего невинного, дозволь лишь! Шепчет Мариус жарко, к груди самой привлек Андрея - а тот и не противится словно, трепещет лишь в руках иноземца златовласого пташкой пойманной, сердце так и стучит. - Не страшись, прекрасный мой, - льются слова искусительные прямо в уста Андрею мёдом хмельным. - Испей неги любовной, дозволь коснуться уст твоих желанных, молю тебя... Пуще прежнего затрепетал вдруг Андрей, блеснули очи огнем прежним. Прочь отпрянул, будто избежать пытаясь касания уст неминуемого, расслышал за дыханьем жарким свист пронзительный, что рассек тишь ночную морозную. И почуял, что вздрогнул господин иноземный, губы алые словно болью внезапной скривились, а руки, что так крепки да настойчивы были, словно ослабли вмиг, пали безвольно, держат уж Андрея. - Андрей...- стоном горьким послышалось. - Как же... За что, Андрей? Не отвечает отрок, глядит лишь пристально, и будто тьма ночная не помеха очам зорким - и видит, как порвала стрела серебряная бархат одежд богатых, накрепко засела в теле белом, алость бархатную багрянцем кровавым напитала, снег белый под ногами пятнами алыми разукрасила - кровью нечистой упыря неупокоенного. Прочь Андрей отпрянул, оглядел себя беспокойно - нет, ни капли малой на него самого не брызнуло - развернулся, да прочь кинулся, не оглядываясь. К чему? Стрелы батюшкины промаха не знают. - Андрей...- прозвенело вслед ему в воздухе стылом, да и затихло. - Ох, батюшка...- чуть дух переводил Андрей, подле отца сидя. Приобнял его Иван, в лицо заглянул: - Что с тобою, Андрей? Бледен-то как! Непросто, вижу, пришлось тебе. И снова ведь без защиты на промысел ночной отправился! Хоть бы пояс узлом обережным затянул, сынок! И о себе ведь думать надобно! - Не тревожься, батюшка, невредим я. А только...- вздохнул Андрей, сердце заходящееся усмиряя, - Только ведь чуть было не усомнился я. Подумалось - грех мы с тобой примем, не упыря проклятого загубим, а душу невинную человечью. Едва не провел меня этот Мариус Римский! И хитёр же! Глянешь, так от человека его и не отличить! Не встречал я прежде упырей таких. Никак не опомнюсь, всё думаю - а когда б оплошали мы? - Полно тебе, Андрей,- покачал головой Иван. - Ни разу еще не оплошал ты, да и ныне не подвел. Что на себя наговариваешь? Как ни прятался искусно упырь этот иноземный, а всё ж распознал ты его, верно же? Так и крушиться тебе незачем. Дело сделано, можно и домой ворочаться. Отдохни, успокойся, Андрюшенька. С уголька дома тебя умою, страхи-переполохи прочь сгинут, и ладно будет. - Верно, батюшка, - кивнул Андрей покорно, да про себя подумал - не след батюшке знать, как ему упыря в господине иноземном распознать получилось, как углядел огонь бесовский в очах лазоревых, как клыки вострые меж уст порочных блеснули, что уст Андрея едва не коснулись. Смежил очи Андрей на миг краткий, мысли о минувшем отгоняя - и того не примечал, что в темноте заоконной творилось. Как сочилась кровь-руда, проклятьем отмеченная, как ветер ледяной с волосами златыми играл, а губы алые шептали сквозь боль жгучую: - Свидимся мы еще, Андрей. Не забудет тебя Мариус Римский...