Умереть, чтобы быть любимым?

— Давай, мой любимый, ещё один шажочек, — Маринетт до боли в щеках улыбается, морща нос из-за светлых прядок, что задорно залезают в ноздри. Солнце уже во всю жарит, ненавязчиво напоминая о том, что кое-кому неплохо было бы посмотреть дневные сны хоть пару часиков. Впрочем, этот кто-то тоже об этом помнит и искренне не разделяет радости мамочки. — Хорошо-хорошо, не плачь, — Дюпэн-Чэн морщится, наблюдая за тем, как маленькие губки стремительно кривятся, и с тяжёлым вздохом подхватывает крошечную копию своего мужа на руки. — Поняла, никаких больше шажочков. Идём спать. — Папа сказал тебе не таскать Льюиса на руках, — тоном, которому позавидовала бы сама Леди Баг, поучает непонятно откуда появившаяся во дворе девчонка с голубыми-голубыми глазами и волосами цвета черники. — Я помню, — Маринетт виновато улыбается, стараясь не встречаться со строгим взглядом, который она сама же дочери и подарила, и проходит мимо девочки, заходя в дом. Та следует прямо за ней. — Это в последний раз. Он же ещё не умеет ходить, — оправдывается девушка, сама не понимая, зачем. Этой маленькой командирше всего пять лет, чего же от одного только взгляда пронзительных глаз хочется куда-то деться? Об этом взгляде всегда говорил Нуар? — Есть коляска, — малышка немного смягчается и обнимает маму, прижимаясь щекой к её талии. — Тебе нельзя таскать тяжёлое. — Больше не буду, — обещает Маринетт, поглаживая дочь по волосам. — А сейчас кому-то пора в кроватку. — Ты про него? — с полной невозмутимостью спрашивает девочка, открывая перед Дюпэн-Чэн дверь, и тыкает пальцем на брата. — И про тебя тоже, дорогая моя, — не поддаётся на провокацию Маринетт, подгоняя дочку в сторону её комнаты. Младший ребёнок уже вовсю сопит на её руках, и девушка не может не радоваться тому факту, что хоть кто-то пока ещё вырубается без сказочки перед сном. А вот сестрёнка спать, видимо, не собирается: дует щёки, усевшись на аккуратно застеленную кровать, со сложенными на груди руками. — Котик, ну пожалуйста, — Маринетт садится на стул рядом, испуская усталый вздох, и перехватывает заснувшего малыша поудобнее. — Хоть ты не капризничай. Ты же у меня уже взрослая, правда? — Вот именно. А взрослые не спят днём, — бурчит себе под нос девчонка, но под одеяло всё же залезает. — Ещё как спят. Вот уложу вас и тоже пойду. Пожалуйста, Эмили, я так устала. — Прости, мамочка... — малышка расстроенно вздыхает, поглаживая Маринетт по руке. — Расскажешь мне, как вы с папой познакомились? — Ты же уже в десятый раз эту историю слушаешь. — Я под неё лучше засыпаю. — Хорошо. Тогда заворачивайся в одеяло и прикрывай глаза. Дождавшись, пока дочь выполнит все указания, Маринетт крепче обнимает дремлющего сына и в очередной раз тяжело вздыхает. — Мы с вашим папой были одноклассниками. Я любила его, а он любил меня, только немного другую. — Тебя-героиню? — Да. Не отвлекайся, засыпай. Он любил меня-героиню, а я его-героя — совсем нет. Разве что только капельку. Но все мои мысли занимал мой замечательный одноклассник, поэтому я не могла по-другому. — А почему вы не могли знать личности друг друга? — Ты же знаешь, что это было опасно. Ещё вопрос — и останешься без истории. — Сплю-сплю. Расскажи лучше, как вы поняли, что любите друг друга. Это самое интересное, — с немного нездоровым азартом в глазах спрашивает Эмили и тут же прикрывает веки по немой просьбе матери. Маринетт вздыхает, поглаживая дочку по волосам. Неосознанно засматривается на выгнутые в умиротворённой улыбке губы, которая точно досталась девчонке от Адриана. Или, быть точнее, от Нуара. К этому времени два несопоставимых образа давным-давно смешались, но известная на весь Париж ухмылка народного любимца в сердце Маринетт всегда будет принадлежать в первую очередь Коту. — Мы поняли это, когда едва не потеряли друг друга, — спустя пару минут паузы продолжает Дюпэн-Чэн, легонько покачивая сына в руках. — Папочку сильно поранили, и у меня не было выбора: я узнала, что мой напарник — это одноклассник, которого я очень люблю, — Маринетт сглатывает, поднимая глаза вверх в попытке сдержать подкатывающие слёзы. Впрочем, её слушательница этого уже не замечает: едва слышно сопит, уткнувшись носиком в подушку. Способность засыпать в два счёта оба ребёнка унаследовали от матери. И Маринетт может только представлять, как же тяжело будет поднимать их в школу, когда придёт время. — А потом... Было очень тяжело, — продолжает девушка едва слышно, чтобы закрепить результат. Или же рассказывает сама себе? — Но мы справились. Так вот вы у нас появились. Такие замечательные и самые любимые. Не сдержавшаяся слёзка срывается с ресниц. Маринетт быстро стирает её и спешит покинуть комнату дочери, тихонько прикрывая за собой дверь. Маленький Льюис сонно хлопает глазками и снова поджимает губы, цепляясь пальцами за наспех убранные на спину волосы. — Тихо-тихо, маленький, идём в кроватку, — Дюпэн-Чэн готова захныкать прямо с малышом, но терпеливо покачивает его, терпя покалывание на коже головы. — Не плачь, пожалуйста... Ну ты ведь совсем не голодный... Маринетт устало прикрывает глаза, прижимая ноющего ребёнка к плечу. — И подгузник чистый. Боже, как же я устала... Не высохшие ещё на глазах слёзы снова дают о себе знать. А ещё сильнее девушка готова расплакаться, когда слышит, как ключ проворачивается в замке. Через пару секунд на пороге появляется глава семейства, а Маринетт так и застывает, обессилено обнимая хныкающего ребёнка. — Мари, я просил тебя не таскать его, — с ходу возмущается Адриан, быстро скидывая обувь, и забирает сына из рук Дюпэн-Чэн. — Он чего-то проснулся, и я... — Маринетт всхлипывает, пряча глаза в предплечье. — И ты решила поплакать с ним за компанию? Чтоб не так грустно? — Агрест мягко смеётся и чмокает жену в макушку. — Иди отдыхай, я его уложу. Девушка смиренно кивает и уходит в спальню. Слёзы одна за другой скатываются по щекам неконтролируемым потоком. Казалось бы, за три месяца уже можно привыкнуть к таким скачкам настроения, тем более, не впервые ведь, но ощущается все равно мерзко. Маринетт садится на кровать, громко шмыгая носом, и заламывает себе пальцы, глотая солёные капельки, что сами затекают в рот. Ожившие воспоминания снова проносятся перед внутренним взором. Их и в обычном состоянии очень сложно игнорировать, а уж под атакой гормонов и подавно. Вот, вроде, всё хорошо, все живы и здоровы, все счастливы и любимы, а на душе всё равно противно скребут кошки. Уносят далеко в тот день, когда Маринетт могла потерять любимого человека навсегда. И никогда бы больше не услышала его лёгких, отвлекающих шуточек, не прижалась бы к его боку холодной ночью, не носила бы под сердцем его половинку. Колючий ком встаёт в горле, а не самые радужные мысли коварно наваливаются на сознание стремительным потоком, не оставляя шанса успокоиться самостоятельно. Но это и не нужно. Сквозь пелену слёз Маринетт видит замерший на секунду, высокий силуэт своего мужа в дверях. Живого, здорового, из плоти и крови. Совсем не бледного и без дурацкой бордовой полосочки на подбородке. От этого плакать хочется ещё сильнее. Адриан вздыхает, мягко улыбаясь, и усаживается у ног Дюпэн-Чэн, поглаживая пальцами её коленку. Не сказать, что он не привык к такому поведению, но видеть девушку в подобном состоянии всегда больно. Точно так же больно, как успокаивать её ночью после очередного повторяющегося кошмара. И настолько мужчине ужасно становится каждый раз от того, что она ведь из-за него так мучается. Рвёт сердце каждый раз, думая о том, что могло бы случиться. — Как ты так быстро его уложил? — тихонько всхлипывая, скулит Маринетт, стирая мокрые дорожки со щёк тыльной стороной ладони. — Просто нужно было немного покачать, — пожимает плечами Адриан и видя, как поджимаются девичьи губы — прямо как у Льюиса, когда он собирается заверещать на всю комнату — устраивается между ног Маринетт, прижимаясь щекой к выпирающему животику. — Не носи его больше. Своему другому малышу ты нужна здоровой. Он без тебя пока совсем никак. — Я так тебя люблю... — девушка громко шмыгает носом, срываясь на неконтролируемый плач, и крепче прижимает голову Адриана к себе; зарывается пальчиками в растрепанные волосы, обнимает его ногами. — Ну-ну, моя любимая, всё же хорошо, — Агрест ласково поглаживает поясницу Маринетт, целуя животик, прикрытый тонкой тканью. — Что случилось? — Эмили попросила рассказать, как мы познакомились. А ещё я так устала... Льюис плачет и плачет, плачет и плачет... Целый день... — Прости, это моя вина, — Адриан выбирается из крепкого кольца рук под расстроенные всхлипы и усаживается рядом с Маринетт, позволяя ей ткнуться лицом в свою грудь. — Я больше не буду так сильно задерживаться, обещаю. — Он сегодня сделал первый шажок, — бормочет девушка, окольцовывая талию Агреста руками. — Хотел бы я на это посмотреть... — вздыхает Адриан, прижимаясь к пушистой макушке подбородком. — Адриан, я... — Маринетт вдруг вылезает из-под руки мужчины и смотрит на него своими заплаканными красными глазами, сжимая его пальцы в ладони. — Я не хочу, чтобы наши дети были связаны с талисманами. — Мы же договорились не обсуждать это, пока они не подрастут, — Агрест вздыхает, стирая мокрые следы с лица жены большим пальцем. — Неважно, сколько им. Это опасно. Я... я не переживу, если... — Никаких если, — обрывает её Адриан, склоняясь над лицом Маринетт. — Перестань нести чушь. Всё с ними хорошо. И со мной всё хорошо. Зачем ты себя мучаешь? Ты же прекрасно знаешь, что тебе нельзя волноваться. Ещё и было бы, из-за чего. — Я не верю в то, что это предназначено им судьбой, — будто не слышит девушка, продолжая гнуть своё. — А если и так... — То у них, по крайней мере, не будет сумасшедшего папочки, который будет стремиться их убить. — Тебе лишь бы шутить, — возмущается Маринетт, выдёргивая руку из чужой ладони, и слегка отодвигается в поисках крохи личного пространства. — Я не знаю, как ещё заставить тебя успокоиться, — устало вздыхает Адриан и снова усаживается рядом; обнимает девушку, утыкаясь носом в её висок. — Точно не разговорами о твоём отце. — Я давно простил его, — скорее себе, чем Маринетт, говорит мужчина, прижимаясь губами к влажной щеке. — Пора бы и тебе. — Ты мог умереть! Твой отец мог тебя убить! Я буду ненавидеть его до конца своих дней. — Да, но я жив и умирать пока не собираюсь. Может, хватит уже хоронить меня изо дня в день? Маринетт дует губы, рассматривая собственные пальцы. В такие моменты Адриану становится интересно, научилась ли она этому у Эмили и Льюиса, или же это дети переняли характер матери до мельчайших деталей. — Я люблю тебя. Очень-очень сильно люблю. И я никогда не перестану уважать тебя за то, что ты сделала для меня. За то, что буквально поставила на ноги. За то, что по дому шастают две наших маленьких копии. За то, что наша третья копия сейчас постепенно растёт и развивается у тебя под сердцем. И я готов стирать слёзы с твоего лица день за днём, но мне осточертело смотреть на то, как ты изводишь саму себя без причины, Маринетт. Прошлое того не стоит. Зачем ты к нему возвращаешься? — Прости... — едва слышно лепечет девушка, прижимаясь виском к твёрдому плечу. — Я не могу избавиться от навязчивых мыслей. Иногда получается, а иногда... вот... Я стала слишком чувствительной... — Хочешь, сплавим детей Нино и Алье на пару часиков и устроим выходной? — Адриан опускает голову и встречается с тёплым взглядом до смерти любимых глаз, что так преданно и с нежностью смотрят на него уже восемь лет. — Лучше моим родителям. Они давно жалуются, что внуков мы им заделали, а видят они их раз в полгода, — бормочет Маринетт, улыбаясь, когда Агрест слегка склоняется, чёркая по кончику её носа своим, и мягко прижимается губами к её губам на несколько прекрасных секунд. — Договорились. А насчёт твоих навязчивых мыслей... Возможно, мне просто стоило почти умереть, чтобы понять, каково это — быть любимым. И никто девушке возразить не даёт: она возмущённо мычит в поцелуй, протестующе хлопая ладошкой по мужской спине, но вскоре окончательно тает, позволяя завалить себя на матрас, который мягко прогибается под тяжестью двух тел. А что ей говорить? Что Адриана и без таких жертв готовы любить каждую секунду? Так он знает. Может, дело просто в том, что иногда нужна поистине ужасная мотивация, чтобы понять, что никакие страхи и сомнения не стоят потерянных навсегда мгновений?