Герб дружбы

      Когда Арамис подъезжал к Андорра-ла-Велья, первые сумерки накрывали дорогу перед мягко покачивающейся каретой. Арамис смотрел в окно, с трудом приходя в себя после тяжёлого прощания с Портосом. Даже проведённая в одном из королевских дорожных дворцов, построенных по дороге, ночь не принесла желанного облегчения и отдыха. Очередная бессонная ночь, она лишь вновь вызвала в памяти мучительные воспоминания о прощании с Портосом. Арамис всё ещё чувствовал как наяву его мощное дружеское объятие. Портос многое бы отдал, лишь бы помочь ему. «Дружище, милый друг», — улыбнулся грустным мыслям Арамис.       За долгую бессонную зимнюю ночь ему хватило времени вспомнить и встречу с д’Артаньяном.       

***

      Арамис приехал к капитану мушкетёров домой, чтобы Анна не стала нечаянным свидетелем их разговора. Едва они с д’Артаньяном крепко обнялись, Арамис пошутил, что на старости лет обзавёлся секретами от любимой жены. На его удачу друг был один, Констанция отсутствовала из-за очередной поездки за припасами для гарнизона, и можно было не таиться и от верной фрейлины.       — В чём дело, если ты верхом? — догадливо насторожился д’Артаньян.       — Положение, конечно, обязывает, — кивнул Арамис, — но сегодня я здесь не как первый министр.       Д’Артаньян понятливо кивнул, и они прошли в дом, где расположились в уютной гостиной. Д’Артаньян с Констанцией по-прежнему не имели слуг и жили всё также скромно, только на конюшне Арамис заметил напевавшего что-то конюха.       Д’Артаньян налил в два кубка вино и присел напротив Арамиса.       — Прекрасный букет, — пригубил тот.       — Зубы мне не заговаривай, — нетерпеливо прищурился д’Артаньян.       — Я приехал попрощаться.       В гостиной повисла тяжёлая тишина.       — Д’Артаньян… — Арамис замолк, словно выбирал казавшиеся ему более правильными слова и, наконец, решился, — мои дни подходят к концу. — Он жестом остановил порывавшегося возразить друга. — Послушай меня. Я это знаю. Дворцовый лекарь уже давно не скрывает от меня правды, да это и ни к чему. Я сам чувствую. Анне я ничего не говорю и приказал то же самое доктору, но, думаю, она всё сама понимает — стала больше проводить времени со мной, даже присутствует на советах или просто сидит рядом, когда я работаю. Хочу успеть завершить все дела. Из-за самого важного я и отправился в путешествие, чтобы попрощаться с вами. Ты в Париже — ближе всех, и первым я приехал к тебе. После — к Портосу и Атосу. Потом вернусь в Париж, если мне ещё будет отпущено на то время, чтобы уже тут, повидав напоследок Анну и детей…       — Арамис! — не выдержав, прервал д’Артаньян. — Что ты такое говоришь!       — Давай не будем притворяться, — улыбнулся Арамис. — Мы ведь слишком хорошо знаем друг друга, через слишком многое прошли и многое пережили вместе, чтобы лицемерить перед лицом Господа и друзей.       Арамис посмотрел на гасконца с такой нежностью и теплотой, полной благодарности и смирения, что д’Артаньян понял своей преданной душой, что Арамис говорит серьёзно и, наклонив голову, грустно вздохнул.       — Не грусти. — Арамис продолжал улыбаться. — Наша жизнь не заканчивается с окончанием земного пути. Она продолжается в наших детях, в делах и поступках. Я даже не говорю тебе «прощай», я скажу «до встречи», потому что точно знаю, что однажды мы снова встретимся уже там, где человеческие души обретают вечность.       — Арамис… — д’Артаньян покачал головой. — Скажу честно, я боялся этого дня и ждал его. Я гнал от себя страх расставания с друзьями. Пусть мы стали реже видеться, но я знал, что вы есть. Я старался не думать о том, что однажды услышу подобные слова от тебя, Атоса или Портоса. Но от времени и от судьбы не спрячешься, они настигают нас, как бы мы ни убегали от них.       Арамис улыбнулся и легко похлопал ладонью по руке д’Артаньяна.       — У нас была замечательная, счастливая жизнь, несмотря ни на что. Жизнь, полная приключений, любви и дружбы, радости и огорчений. Мы встретили на своем пути потрясающих женщин. Мы любили вино и хорошую драку, выпестовали достойное мушкетёров наследие. Враги уважали и боялись нас, считая нашу четвёрку стоящей целой армии. Ришелье подсылал к нам убийцей саму Миледи, а Рошфор арестовывал меня в сопровождении целого полка.       Эти воспоминания вызвали озорные улыбки на лицах друзей.       — Не будем гневить небеса и поблагодарим Господа за всё то, что было, — кивнул д’Артаньян, не в силах сказать больше.       — А дело, о котором я упомянул, касается нашего Герба Дружбы. Помнишь его? — Арамис взглянул на гасконца.       — Тот, который мы нарисовали некогда в таверне Кристофа?       — Ты нарисовал, — с улыбкой поправил Арамис. — Да, он самый. Смотри, — и Арамис достал из дорожного саквояжа свёрток.       Увидев высеченный из серого камня герб, д’Артаньян ахнул:       — Арамис, как ты это сделал?       — Не я, — улыбнулся тот. — Я заказал этот Герб и камни лучшим мастерам нашего времени. Если наши потомки будут достойны, Герб не только приведёт их к разгадке Тайны, они обретут самое ценное, что можно получить в наследство.       — Понимаю, — кивнул д’Артаньян. Ему не нужно было говорить, что это.       — Но чтобы Герб ненароком не попал в недостойные руки, я решил разделить его на четыре части и раздать каждому из нас его фрагмент на хранение. Мы будем передавать их по наследству. И если Господу будет угодно, много лет спустя наши потомки объединят все четыре части и обретут то, что будет скрывать символ нашей дружбы.       — Но как они это сделают? Как узнают друг о друге? — вскинул голову д’Артаньян.       — На всё воля Господа, — развёл руками Арамис. — Господь поможет им, если они будут того достойны.       — А если нет? Или кто-то из нас не оставит потомков? — вдруг испуганно произнёс д’Артаньян.       — Значит, Герб и тайна умрут вместе с нами и канут в вечность, — улыбка исчезла с лица Арамиса, и он задумчиво сложил руки в молитвенном жесте. — Но я всё же надеюсь, что этого не случится. Те, в ком будет бурлить наша кровь, не могут быть недостойны тайны Герба Дружбы. А Господь, если тому будет так угодно, не допустит, чтобы род кого-то из нас прервался.       — Твоими молитвами… — вздохнул д’Артаньян. Друзья знали, что ему удалось убедить Констанцию родить ребенка, но у них ничего не получилось.       Д’Артаньян поднял взгляд на друга и увидел, что Арамис смотрит спокойно и уверенно, словно знает всё наперёд. На душе у д’Артаньяна стало странно легче, а Арамис вытащил из ножен кинжал и аккуратно поднёс его к золотистому снопу пшеницы.       — Держи, друг мой, — россыпь янтаря легла на протянутую ладонь. — Храни его, и да прибудет с тобой и Констанцией Господь.       Они долго ещё вспоминали дни молодости и поступки зрелости, ошибки и победы, говорили и не могли наговориться. Они понимали, что это в последний раз.       Когда вернулась Констанция, Арамис не отказал ей и остался на ужин. Он собирался поговорить с д’Артаньяном и сразу уехать, но разговор затянулся до темноты, и Арамис решил не только поужинать, но и переночевать. Утром д’Артаньян впервые пожалел, что ночь так быстро закончилась. Арамису надо было двигаться дальше. Они долго стояли возле удобной дорожной кареты. Д’Артаньян не выдержал и прослезился, когда Арамис, прощаясь, обнял его, а тот не стал упрекать друга, а только ещё крепче обнял в ответ.       

***

      Всё это Арамис вспоминал, глядя в окошко кареты на проплывающие мимо знакомые улочки. На рынке до сих пор бурлила жизнь, вызывая не самые приятные воспоминания, занывшие на месте отсутствующего пальца. Вдали наконец показались башенки дворца, а значит, скоро можно будет обнять друга и племянника.       Виктор, придерживая гарцующего вороного, встречал в открытых уже воротах.       — Дядюшка, я давно заметил карету, — Виктор кивнул на возвышающуюся над городом гору, — и решил вас подождать.       — Ты всё так же руководишь патрулями? — улыбнулся Арамис, выходя и крепко сжимая любимого племянника в объятиях.       Идея основать на вершине горы постоянное наблюдение пришла в голову именно Виктору, и Совет охотно одобрил её, а Воланд посетовал, что никто не догадался сделать это раньше. С горы открывался отличный вид на город и подъезды к нему.       — Я разгадал ваш секрет, — вдруг, немного отпрянув, серьёзно кивнул Виктор. — Вы одеваете на себя одежды возраста, но руки ваши всё так же крепки. Лишь незнакомого с вами человека могут ввести в заблуждение ваши почтенные седины.       Арамис засмеялся и, обняв племянника за плечо, пошёл по дорожке к главному входу.       Дверь распахнулась, и Арамис замер, кажется, издали слыша, как вторит его взволнованному биению сердца сердце Атоса.       — Арамис! — тот обнял старого товарища.       — Да, дорогой друг, это я.       Арамис постарался обнять в ответ также крепко, но руки немного дрогнули, и Атос заметил это. Он внимательно посмотрел на Арамиса, но ничего не сказал. И заметил, как чуть помрачнел сын. Втроём они вошли в дом.       — Атос, мы достаточно мудры и слишком хорошо понимаем друг друга, чтобы ходить вокруг да около вместо того, чтобы сразу задать прямой вопрос, — улыбнулся Арамис.       Атос внимательно посмотрел на друга:       — Что-то случилось, я это чувствую. Ты бы всё равно не смог ничего скрыть от меня.       — Я бы и не пытался. Ты всегда был проницателен.       Они вошли в гостиную и расположились в креслах у большого окна, выходящего на балкон. Слуга принёс фрукты и вино.       — Став консортом, ты не так часто навещал нас, хотя я всегда буду помнить, как ты гнал коня, чтобы успеть на похороны Алекс. — Атос тяжело вздохнул, невольно затрагивая больную для них тему. — Я послал тебе тогда письмо с обычным гонцом, чтобы просто оповестить. Понимая, как ты загружен переговорами с Испанией, не очень ждал. А ты приехал. Я догадываюсь, что к этому был причастен Виктор, но он так и не признался.       Виктор встревоженно посмотрел на отца, не проронив ни слова и сейчас, хотя это именно он тогда послал к дяде самого быстрого голубя, а после ввёл запрет на разговоры о смерти герцогини в присутствии отца.       — Но даже тогда, — продолжал Атос, кажется, оставив несогласованное с ним решение сына в прошлом, — зная о ваших с Алекс особых отношениях, твоё состояние не вызвало у меня такой тревоги, как сейчас. Я чувствую, как холодеет моё сердце, а душа замирает от мысли, что нынешний визит несёт с собой печальную весть.       Атос, и правда, ощущал могильный холод внутри, который появился, едва он увидел Арамиса.       — Простите меня, — тот посмотрел на друга и племянника тем серьёзным взглядом, который Атос редко у него видел, и который всегда означал, что сейчас Арамис скажет нечто важное. — Ты прав, Атос. Я приехал…       Арамис вдруг замолчал, словно никак не мог заставить себя сказать главные слова. Ему казалось, что пока эти слова не сказаны, всё ещё можно повернуть вспять, изменить, остановить колесо времени.       — Ты приехал попрощаться, — понял Атос, и сердце пронзила острая боль.       Вот оно. Вот что терзало последнее время, что Атос никак не мог объяснить логикой и разумом. Вот что приходило в ночных кошмарах, когда удавалось победить бессонницу и забыться зыбким сном. Вот что виделось в порывах ветра и шуме ливня, в багровом закате и сиянии холодной луны. Атос понял наконец, почему его сердце так болело последнее время. Оно уже почувствовало за сотни миль, что один из его друзей ступил на путь, ведущий туда, откуда возврата нет. И сердце, способное перенести многое — радость и предательство, победы и поражения, страх и ожидание — заболело от одной только мысли, что один из тех, кто стал частью его самого и частью кого был он, скоро покинет этот мир. Навсегда.       Атос вдруг понял, что этого он не сможет перенести. Да, у него был сын, и ещё были живы двое. Но Атос не мог это объяснить, просто знал — как только первого из их четверки не станет, он не сможет жить дольше. «И этим кем-то станет именно Арамис», — вдруг понял в эти минуты Атос, глядя на сидящего напротив друга. Почему так сложилось, что первыми он потерял их — сестру и брата, жену и верного друга?       — Да, Атос, — Арамис не мог прочитать мыслей друга, но почувствовал, что тот всё понял, — я приехал попрощаться. Это наша последняя встреча, — Арамис замолчал на мгновение и добавил, — в этом мире.       — И ничего не изменить, — скорее утвердительно, чем вопросительно, тихо произнёс Атос.       Виктор ошеломлённо притих, опустив глаза.       — Никогда я ещё не был так близок к Господу, как сейчас. Мне осталось совсем немного. — Арамис поднял на друга взгляд, смиренный перед волей Всевышнего. — Мне не страшно. Я не боюсь ни встречи с Ним, ни Страшного Суда. Я жил, как мог и как считал правильным и достойным дворянина и мужчины. Я совершал ошибки и часто грешил, но никогда мои помыслы не были корыстными или эгоистичными.       Атос подался вперёд и сжал руку друга, не пытаясь справиться с тем, что его собственная дрожит.       — Я знал в своей жизни не так много искренних в своих стремлениях и деяниях людей. Четверых из них я был горд называть своими друзьями. Тревиль всегда будет жить в памяти, пока живы мы. Мы все, совершавшие ошибки, оступавшиеся, грешившие, может, более достойны милости, чем множество тех, кто бахвалился своей непогрешимостью и святостью. И я надеюсь, что Господь подарит нам встречу по ту сторону жизни с нашими любимыми и друзьями.       Арамис нервно, но тепло улыбнулся:       — Я об одном сейчас молю Бога, чтобы он дал мне возможность завершить мои дела на земле прежде, чем он призовёт меня к ответу.       — Одно из этих дел и привело тебя к нам в этот раз, — понял Атос.       — Да. Ты помнишь наш Герб?       — Конечно, — тепло улыбнулся своей сдержанной улыбкой Атос при воспоминании о славных временах.       — Я взял на себя смелость воплотить этот Герб в камне, — и Арамис протянул тот самый свёрток, что он уже показывал д’Артаньяну и Портосу. — Здесь отсутствуют части д’Артаньяна и Портоса. Я уже передал их им, теперь вот привёз твою часть.       — Удивительная работа, — покачал головой Атос, проводя пальцем по горошинам александрита.       — Да, ведь они были огранены самым искусным из арабских мастеров, — кивнул Арамис. Как и прежде при встрече с д’Артаньяном и Портосом, Арамис достал камни из Герба и протянул их Атосу. — Завещай их Виктору, пусть он передаст их своим детям и так далее.       — Пока однажды камни не объединяться снова вместе, — продолжил мысль Арамиса Атос. Повернув голову к сыну, он увидел, насколько серьёзен Виктор. Всегда ответственный, но таким Атос его прежде никогда не видел.       — Если это произойдёт, — кивнул Арамис, — наши потомки узнают мою тайну, а ещё обретут то важное и ценное, что дороже бриллиантов и янтаря, рубинов и александритов. Нечто, что выше всего, что неподвластно ни королям, ни кардиналам, на что даже Господь не может повлиять. Только благословить.       Атос молча сжал камни в руке.       — Ну, вот и всё, — вздохнул Арамис. — Что касается Герба, я сделал всё, что считал нужным.       — А твоя часть и сам Герб?       — Я спрячу их порознь в надёжных местах. И поверь, недостойный человек не коснётся их.       — Может, погостишь у нас? — сменил тему Атос, ему действительно хотелось задержать Арамиса в Андорре, словно таким образом он надеялся продлить его дни на этой земле.       — У меня слишком мало осталось времени, — покачал тот головой. — Я переночую у вас, а утром отправлюсь обратно в Париж. Надеюсь успеть.       — Значит, мы больше не увидимся. — Атос безуспешно пытался проглотить вставший в горле колючий ком.       — Увидимся, обязательно увидимся. Просто не на этой земле, а в лучшем из миров.       Улыбка Арамиса ножом врезалась в сердце Атоса. Бессилие и беспомощность — вот что он чувствовал сейчас.       Утро занималось над горной грядой, когда Арамис, Атос и Виктор вышли из дома. У парадного крыльца уже ждала запряжённая четвёркой карета. Лошади, готовые отправиться в путь, беспокойно рыли копытами влажную от росы землю.       Друзья какое-то время стояли молча. Множество слов крутилось на языке, но ни одно из них в полной мере не могло описать чувства, которые они сейчас испытывали.       — Обойдёмся без лишних слов, Атос, — первым прервал молчание Арамис. — Я не буду говорить вам «прощайте», я не прощаюсь.       Атос знал, что всю ночь Арамис провёл в фамильном склепе у могилы Алекс, так же обещая сестре скорую встречу.       — Ты прав. Потому что я знаю, что там, — Атос поднял глаза к небу, — тебе не придётся долго ждать.       Арамис хотел было возразить, но перехватил взгляд Атоса и лишь крепко обнял.       — Дядя, — Виктор придержал дверцу, — я обещаю, что сохраню часть отца и сделаю всё, чтобы мои потомки стали достойны Герба. Я клянусь вам.       Арамис улыбнулся, обняв племянника, его взгляд в последний раз пересёкся со взглядом Атоса, хлопнула дверца, и карета, набирая ход, покатилась в путь.       «Какое яркое сегодня солнце», — подумал Атос, провожая её взглядом. — «Слишком яркое, слишком горячее. Прожигает насквозь, словно провёрнутый в сердце кинжал. Больно. Очень больно».       И он медленно пошёл в дом, понимая, что с этой минуты пошёл обратный отсчет его дней.