Герб дружбы

      Портос возвращался с охоты в самом мрачном расположении духа. В последнее время ему всё чаще не удавалось подстрелить хотя бы захудалого перепела, не говоря уж о том, чтобы загнать кабанчика. И хотя в седле он по-прежнему держался уверенно, неудачи на охоте навевали на него грустные мысли о надвигающейся старости.       Подъезжая к поместью, он уже издалека увидел возле центрального входа красивую карету. «Интересно, кто бы это мог ко мне пожаловать с этаким шиком?» Подъехав ближе, Портос рассмотрел на дверце французский герб. Начав кое-что подозревать, Портос спешился и устремился в дом, даже не дав слуге объявить о госте.       Арамис сидел в кресле у окна, о чём-то глубоко задумавшись.       — Дружище! — Портос радостно распахнул объятья, спеша обнять старого друга.       Арамис поднялся ему навстречу, и на его лице появилась искренняя улыбка человека, радующегося встрече.       — Портос, дорогой мой…       Они обнялись, не скрывая предательских слёз радости. Они редко позволяли себе такие эмоции, но в последнее время их встречи становились всё более редкими, время брало своё и меняло здоровье не в лучшую сторону, а потому как никогда хотелось быть искренним.       Портос украдкой посмотрел на Арамиса и с грустью заметил и бледное лицо, и морщинки вокруг глаз, которых с момента последней встречи стало намного больше. Он также видел, как тяжело даётся другу каждый шаг. Значит, с ногами всё стало ещё хуже. Но, тем не менее Арамис оставался тем же стройным, элегантным красавцем с потрясающим стальным стержнем внутри, каким был во времена их мушкетёрской молодости, когда из-за него даже королева забыла о всякой осторожности: та же стать, та же осанка, та же мужественная утончённость.       Они прошли в залу, где Портос жестом распорядился накрыть на стол, как всегда хлебосольно предлагая всё самое лучшее, что есть в погребах и на кухне.       — Как я рад тебя видеть… — Портос налил вина себе и другу.       — Портос, ты мог бы с успехом соревноваться со мной в искусстве дипломатии. — Арамис со своей характерной полуулыбкой посмотрел на друга. — Я заметил, с каким печальным видом ты изучал меня. Да, увы, я всё ближе и ближе к Господу и боюсь, что эта наша встреча последняя.       — Не говори так… — начал было Портос, но Арамис остановил его решительным жестом и всё с той же улыбкой продолжил:       — Я чувствую, что близится мой час. Но я не могу уйти, не закончив земных дел. И одно из них, касающееся нашей дружбы, которая всегда была священна для меня, и привело меня к тебе. Помнишь наш Герб?       — Конечно! Помнится, мы когда-то нарисовали набросок в таверне Кристофа. Скажи честно, после того дня костлявая ещё приходила к тебе?       — Именно. Но тогда мы его нарисовали на бумаге, а сейчас… — не ответив на вопрос, что для Портоса и стало ответом, Арамис достал из стоящей на столе шкатулки свёрток.       — Ты всегда был чертовски несговорчив, если уж что-то решил, — только и буркнул Портос.       Арамис как-то особенно трогательно улыбнулся и протянул свёрток Портосу.       Портос охнул, увидев высеченный из полированного серого камня Герб, на котором красовались четыре шпаги, а в свободных полях ослепляли своей красотой и великолепием рубиновый католический крест, несколько ягод винограда из александрита, алмаз на месте узла головного платка, которые Портос до сих пор любил носить, усмиряя непослушные кудри, и пустые «глазницы» пшеничного снопа.       — Арамис… — восхищённо выдохнул Портос.       — Я потратил около пяти лет и единственный раз использовал должность первого министра в личных целях, чтобы разные мастера в разных городах и частях света сделали этот Герб и огранили камни так, как должно быть, как это достойно нашей дружбы.       — А почему их нет на снопе пшеницы?       — Здесь была часть д’Артаньяна. Россыпь янтаря. Я уже отдал камни нашему капитану, после чего отправился в дорогу, чтобы передать на хранение тебе и Атосу ваши части Герба.       Появившийся слуга доложил, что ужин подан, и друзья решили отложить разговор на утро, поскольку подобные вопросы требуют свежего сознания и отдохнувшей головы.       Ужин был великолепным, и Арамис не уступал своему старому другу в количестве выпитых бокалов вина.       — Многое из этого наследник Лемея запрещает мне, как и положено верному медикусу. — Арамис обвёл взглядом богатый стол и сыто вздохнул. — Признаться, после смерти Лемея Лувр словно бы опустел. Нынешний доктор вполне хорош и врачует в ногу со временем, но когда уходят ровесники, ты понимаешь, что и твоя жизнь делает последние шаги.       Арамис задумчиво посмотрел в окно, где в ночном небе мерцала яркая звезда — как женщина, что осветила его жизнь и подарила чудо любви и детей. Двадцатидвухлетняя дочь выросла боевой умницей, шокируя придворных собственным мнением и твёрдостью характера его отстаивать, но тем самым медленно, но верно, меняя в обществе отношение к женщине. Людовику было уже двадцать восемь. Он был красив, умён, смел. Да, он был королём, но при этом они с Анной постарались вырастить его ещё и достойным человеком. И результат без бахвальства радовал. Все эти годы, как и сказал когда-то Атос, Арамис был рядом с сыном, но до сих пор они с Анной так и не смогли подобрать нужный момент, чтобы открыть Луи тайну его рождения.       — Арамис, — Портос, конечно, понял причину задумчивости друга, — то, что терзает тебя, разрешится само. Королева обещала тебе, и она сдержит слово.       — Этого я и боюсь, — неожиданно признался Арамис, — реакции Луи на правду.       — Как бы всё ни сложилось, Господь всё видит и всё знает. Ты много сделал для короны, на голове ли Людовика она была, прекрасной Анны или твоего сына. Ты защищал её даже тогда, когда Людовик решил тебя повесить за правду. Все твои деяния мушкетёра и помыслы министра всегда имели самые искренние побуждения и стремления во благо любви, дружбы и были полны благородства и преданности. Всё, что ты делал, ты делал во имя самых светлых и благородных целей. Положись на волю Господа, и всё само собой разрешится.       Арамис с непривычно меланхоличным видом улыбнулся в ответ. Такой Арамис был непривычен, даже пугал, потому что Портос мог бы защитить его от любого врага, но не от приближающейся смерти. И осознание этого заполошило сердце.       — Ты устал с дороги. — Портос растерянно решил свернуть разговор. — Я уверен, что твоя любимая комната в южном крыле уже готова.       — Да, надо бы отдохнуть, — опять же непривычно покладисто согласился Арамис. — Завтра нас ожидает серьёзный разговор. А сегодня я ещё хочу написать письмо Анне о нашей встрече. После визита к тебе я поеду к Атосу, а рассказать хочется уже сейчас. У тебя же есть надежный посыльный?       — Твоё письмо получит только Анна, либо оно не достанется никому, — серьёзно ответил Портос.       Арамис одобрительно улыбнулся, и друзья отправились по комнатам отдыхать.       Войдя в выделенные ему покои, Арамис скинул камзол и сел за стол. Он зажёг свечу и взял в руку хорошо очинённое перо. Сегодня ему предстояло написать, пожалуй, самое важное письмо в его жизни. Сколько он их написал за годы на посту первого министра, но никогда раньше не волновался и не выбирал слова так, как сейчас. Да, решать будет Анна, но он хотел успеть посоветоваться с ней, предложив слова признания взять на себя. Он должен сказать всю правду своему сыну, попросить прощения и, быть может, попрощаться. Поездка могла закончиться в любой момент, но об этом Арамис не стал говорить старому другу, и он не хотел сожалеть о том, что не сделано. Если Анна решит не отдавать письмо Луи, так тому и быть, а если решит иначе… Арамис вспомнил глаза сына, копию его собственных глаз, когда тот в детстве и юношестве восторженно делился с ним успехами в фехтовании и верховой езде или победами на поле государственного правления уже в более зрелом возрасте; вспомнил, как наблюдал в нём свои собственные черты: скрытность наравне с горячностью, нетерпимость к хамству и дипломатичность, умение скрывать эмоции и бесстрашие в защите любимых и дорогих людей. Похоже, ещё одна тайна канет в историю — о том, как во время одной из попыток покушения Луи закрыл мать собой, и в этом порыве Арамис вспомнил тот, другой — с которого и началась их с Анной история, тогда он закрыл ее собой во время побега Вадима.       Господи, да Луи был копией самого Арамиса! Но все списывали сходство их характеров на духовное родство, на то, что Арамис как консорт королевы-матери воспитывал будущего короля, а как министр учил и наставлял его. И только несколько человек знали правду о рождении Людовика XIV де Бурбона.       Арамис закончил письмо, запечатал его, ничего не написав на конверте, и взял следующий листок бумаги. Нужно было написать ещё той, которую он любил и которая любила его. Ночь уже вовсю властвовала над поместьем дю Валлон, когда Арамис закончил второе письмо, вложил его вместе с первым в конверт и запечатал своим герцогским перстнем-печаткой.       Теперь можно немного вздремнуть. Сон долго не шёл, и лишь под утро, когда солнце стало показываться над горизонтом, Арамис чутко заснул.       

***

             Когда Портос вышел к завтраку, Арамис уже сидел в кресле на веранде и задумчиво смотрел куда-то вдаль. По кругам под глазами Портос понял, что друг снова практически не спал. Портос ничего не мог сделать, ничем не мог помочь, и сердце разрывалось от бессилия и осознания того, что он может лишь наблюдать, как Арамис угасает.       — Славное утро! — Портос постарался спрятать тревогу за напускным весельем.       — Потому я и расположился здесь, дабы воспользоваться подарком природы и прогреть свои старые косточки, — кивнул Арамис, подняв на Портоса смешливый взгляд. — И перестань прятать свои чувства, друг мой. Неужели ты думаешь, что после стольких лет я не прочитаю на твоём лице истинных мыслей.       — Прости меня. — Портос сел рядом. — Просто мне больно понимать, что я ничем не могу тебе помочь. Это убивает меня. Я не привык бездействовать.       — В моём случае уже никто не сможет ничего сделать, — улыбнулся Арамис. — Моё время истекает, и я прекрасно это понимаю. Я не боюсь смерти и каждый день прошу у Господа не продлить мне жизнь, а дать возможность за отпущенные мне оставшиеся дни или недели успеть сделать то, что я должен закончить, прежде чем покину этот мир.       — Понимаю. — Портос вдруг почувствовал, что готов разрыдаться.       Арамис заметил это и ободряюще похлопал Портоса по руке.       — Я уверен, что там, — Арамис посмотрел на небо, — мы однажды встретимся и снова будем вместе. Если так сложится, я подожду вас там, обещаю.       — Смотри же… — Портос хмыкнул, старательно пытаясь не расчувствоваться, — ты обещал…       Они помолчали какое-то время. Наконец Арамис взял в руки лежавший всё это время на столике рядом с креслом Герб Дружбы. Он аккуратно кинжалом с инкрустированной рукоятью поддел крупный алмаз, вытащил его из углубления и протянул Портосу.       — Это твоя часть Герба. Храни её как самое дорогое, что может быть. Завещай этот камень своим детям, чтобы они завещали его своим, а те своим. Пусть этот алмаз через века передаётся в вашем роду из поколения в поколение, пока однажды не объединится с остальными частями. И тогда, если Господу будет это угодно, тайна будет открыта нашим потомкам.       Портос взял камень, сжав в дружеском порыве руку Арамиса.       Так они и сидели, не разжимая ладоней, пока не появился слуга и не доложил, что завтрак накрыт.       Около полудня карета первого министра была готова отправиться в путь. Арамис и Портос стояли возле неё и никак не могли расстаться. Они понимали, что больше не увидятся, но молчали, потому что никакие слова не могли сейчас передать всю глубину их чувств друг к другу.       Арамис вытащил из кармана камзола написанное ночью письмо.       — Портос, я прошу тебя отправить это письмо Её Величеству. Важно, чтобы она лично получила его.       — Не волнуйся. — Портос взял письмо из рук друга. — Его доставит один из самых преданных мне слуг, который скорее даст себя разрубить на куски, чем отдаст это письмо кому-либо, кроме королевы-матери.       Арамис подошёл к карете. Склонившийся в почтительном поклоне слуга открыл дверцу. Уже готовый сесть в карету, Арамис обернулся и посмотрел на Портоса тем характерным лукавым взглядом, который снова воскресил в памяти последнего славные дни их молодости, когда они любили и ненавидели, воевали и кутили, словом, жили и были счастливы. Портос не выдержал и порывисто обнял Арамиса, вложив в этот порыв всю любовь и преданность к своему другу.       Так они и стояли какое-то время, пока Арамис не заставил себя разжать объятия и сесть в карету. Он дал знак кучеру, и лошади тронулись, набирая ход. Никто не видел, как внутри кареты он с болью вздохнул, и скупые слёзы сорвались из-под седых ресниц. Арамис плакал.       И никто не видел, как, провожая взглядом удаляющуюся карету, плакал Портос.