все то, что было до тебя

когда родные берега окажутся чужими и зарастет тропинка к дому, когда трава иссохнет, ставши черной-черной, когда осока ранить перестанет и пуха камышей мы не застанем, когда забудется набат в церквях разграбленных колоколов, расплавленных на бешеные танки, — они примнут и яблоню в саду, — и стены обветшают, упадут, как мы не видели, чтоб падали бы звезды к концу — к концу августа, к концу лета, к концу жизни, к туману и инею на рассвете. я не вернусь, но не смогу забыть, как на меня смотрели чрез слюдяные окна глаза икон, покрытых золотом, — огонь, кровь, крики, кто-то плачет, нет, рыдает, колени в грязь зарыв — то родины оставшаяся память: черна земля и черен дым. …не лги мне, будто я не приспособленец, родившийся на проклятой земле. и дымом этим полны легкие. и дрожь такая, будто вспомнили об августовском холоде, когда выискиваешь в небе летящую навстречу перемен звезду — свою, родную и единственную, — и ты — канат, и голова твоя звенит от крика «вон! она! летит!», и ты сгораешь, богом не прощенный, и превращаешься в тот дым, которым вся страна смердит.