Снова на вы?

Сентябрь 1993 года начинался идентично всем предыдущим. Большинство школьников уже успели смириться с распадом СССР и всех их трудов, вложенных в заучивание Устава Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи. Дети помладше все ещё не находили себе места, мечтая стать такими же примерными пионерами, на которых они глядели с широко открытыми от восхищения глазами. Рома же попрощался с комсомольским значком, полученным с большим трудом, достаточно равнодушно. Бороться за такое звание вовсе не было его добровольным решением; его мать настаивала на этом, как и любая другая, но Пятифану далось получить доступ к комсомолу труднее, чем другим, на время прекратив вести себя так неподобающе или, по крайней мере, делать то же самое, что и раньше, только скрывать свои поступки немного усерднее. Если с курением это не стало проблемой, то с драками было сложнее, а они происходят регулярно за каждый неправильный вздох рядом с Ромой, не за то слово и не ту интонацию. В его детстве никто другой, как отец показал ему такой пример решения разногласий, и Пятифан ему следовал, несмотря на то, что учителя не раз грозились, что в комсомоле нет места отпетым хулиганам, да и звание пионера он не заслуживает. Поэтому сейчас он мог себе позволить злорадствовать, глядя на одношкольников, которых эта мысль все ещё не отпускала. Погода изо всех сил показывала, как зря начался учебный год, ведь впереди ещё целый месяц солнца, жары и светлых вечеров. Пушистые облака изредка резали солнечные лучи, но быстро уступали место, несмотря на почти полное отсутствие ветра. "Самолётики" летели с деревьев, красиво кружась, и дети радостно хватали их ладонями, хвастаясь друг другу количеством уже пойманных, пока директриса бойко объявляла начало очередного учебного года: у кого-то последнего, у кого-то первого, но Рома не относится ни к тем, ни к другим. Он учился в девятом классе, это была пора, когда уже нужно было серьёзно задумываться о планах на будущее, ведь после сочинения и экзамена по билетам, предстоящих в следующем году, ворота школы для него и всех остальных будут закрыты. Пятифан очень хотел уйти после восьмого* – но мама и тут вставила свои пять копеек, сказав, что так он только усложнит себе жизнь; сейчас же русый и вовсе старается не думать, каким образом он сдаст экзамен. Среди всех учеников он отличался почти самыми крупными пятнами на репутации: то разбил окно, то подрался с племянником учителя, то курил возле школы – всего и не перечесть. По словам преподавателей, Рома вообще должен целовать им руки за то, что продолжает тут учиться, поэтому тот факт, что на экзамене его допросят особенно дотошно (что уж говорить о сочинении), был ему очевиден. Русый вынул из кармана жвачку "Turbo", тут же кинув на землю упаковку и попадающееся ему не раз изображение машины "ROLLS ROYSE SILVER", ощущая, как вкус персика плавно тает на языке. Наверняка, это ощущение было самовнушением: сама подушечка не вкуснее ароматизированной резины. Но Пятифан ощущал необычайную лёгкость, чувствуя, как в его жизни что-то налаживается, и даже начало противного года учёбы ("Наконец-то предпоследнего!") не могло ему помешать. И вот, совсем недалеко, в паре метрах от Ромы, стоит Ксюша. Её светлые волосы заколоты с двух сторон, на губах переливается чуть заметная капля маминого блеска, складки её юбки развиваются, приоткрывая ноги, а запах очаровывает, вовлекая в сладкую пелену влюблённости. Ксюшенька о чем-то увлечённо разговаривала со своей подругой, та ей поддакивала и улыбалась, обнажая свои откровенно некрасивые зубы, а Рома никак не мог услышать и слова, хотя так хотелось. Но здесь он тоже, как обычно, был не один. Рядом стоял хмурый, как туча, Бяша, обхвативший голову руками от невыносимого пекла. Места в тени дерева быстро заняли ребятишки под предлогом очень важного дела: — Мы самолётики ловим! Чтобы дволнику потом не убилать! — Кричал задорно Миша из второго "Б", демонстрируя масштаб своей помощи в двух раскрытых ладонях. Будь дети постарше, Пятифан не раздумывая пустил бы в ход всю свою красноречивость, когда учителя бы отвернулись, чтобы занять всеми желанное место прохлады под громадным дубом. Но совсем не хотелось ругаться на ребят, которые только узнают, что такое школа и социум, весело протягивая тебе в ладонях листики и парашюты одуванчиков. Ромины крики, без сомнений, сильно бы их огорчили. — Как там у тебя с Ксюшей, кстати? Ты же её звал в парк гулять, да? На прошлой неделе-на. Ты мне так и не рассказал, как все прошло. Русый с трудом слышал сказанное, стоя рядом с девочками лет одиннадцати, с большим энтузиазмом показывающих друг другу свои анкеты для друзей; особенно они визжали на тех страницах, где буквы были выведены рукой какого-нибудь мальчика постарше. Пятифан сжал в ладони лямку рюкзака, чувствуя, как жёсткий край учебника выпирает из него, давя на спину. Делиться как-то совсем не хотелось, но без этого не обойтись, правду он все равно выбьет. Но когда она стоит так близко, её чёлка чуть приподнята вверх, зафиксированная лаком, а не сильный ветер собирается унести её в сторону, дальше от школы, линейки и парня – думать вдвойне тяжело. — Она разоралась на всю деревню, что я к ней пристаю, – буркнул Пятифан, чувствуя, что сейчас совсем рухнет от температуры воздуха или от нервов. — Я всего лишь руку ей на ногу положил, что тут особенного? В общем, пошла она к черту, не сдались мне такие недотроги. Бяша был неглуп, знал, сколько ещё дней подряд он будет караулить её у подъезда с гордым видом и извинениями, одетый в свою лучшую чёрную кофту с белыми полосками на рукавах. Но в этот раз такого не случится. Учителя суетливо бегали вокруг первоклассницы, которую нужно было усадить на плечи будущему выпускнику. Она двумя руками бережно держала колокольчик, а в глазах её читалось детское волнение. Такое бывает лишь раз в жизни и далеко не у всех; ребёнок, хватаясь за шею парня, будто полностью осознавал весь груз своей небольшой ответственности. Полился негромкий звон, заглушаемый десятками басистых голосов взрослых ребят и смехом тех, кто помладше. Девочка с видом гордости и облегчения отдала колокольчик и побежала к ряду своих новоиспеченных одноклассников, встретивших её очень бодро, как свою. Ксюша, виляя бёдрами, направилась ко входу, поправляя свой незамысловатый макияж с помощью маленького зеркала. Солнечный лучик скользнул по глазу Ромы, и тот зло фыркнул: — Вот потаскуха! Полностью осознавая свою неправоту и неоправданность сказанного.

***

— Тишина в классе! Да что ж такое? — Крайне недовольная Ольга Степановна стукнула ключами от кабинета по столу, что есть силы, и все тут же притихли от неожиданности. — Ребята, сегодня у вас четыре урока, расписание на всю неделю на доске. Пятифан сдерживал поток бранных слов, что так желали вылиться на весь класс в полный голос, закрывая рот ладонью. Каждый день минимум шесть уроков, в большинстве – семь. Вот тебе и девятый класс. В следующем году уже сдавать экзамен, а он думает вовсе не об учёбе. О Ксюшеньке. — Ром, раз так быстро закончится, может к тебе сгоняем? Ты мне обещал дать фотик посмотреть! — Не выйдет, шнурки в стакане*. Принесу его как-нибудь в школу. Дальше Бяша не стал навязываться, он понимал, что когда дома родители приходить с другом – это табу. И хоть явных причин друг не знал, не считал уместным расспрашивать; хоть они и кореши, прилететь пару раз за подобное может. Бяша, конечно, приходил пару раз в гости (было это в году 87, когда Роме едва исполнилось одиннадцать) и ещё тогда догадывался, что отец Пятифана бьёт маму, а, возможно, и самого Рому. — И ещё! Ваша учительница по истории сейчас.. Так сказать, в положении. У всех остальных учителей полно классов и без вас. – Пятифан чуть не рассмеялся от радости – неужели уроков истории не будет, пока не найдётся другая учительница? — Поэтому месяц у вас будет вести практикант их университета, сегодня у вас как раз с ним урок. Русый снова помрачнел и откинулся спиной на жёсткий стул, чуть не уложив голову на парту, стоящую сзади. История – это просто кошмар! У Ромы в голове не укладывается, как можно выучить столько дат, имён и событий за один вечер. На эти летние каникулы и вовсе задали каждому индивидуальный доклад по развитию искусства и правления России восемнадцатого века; у Пятифана в жаркие летние дни совсем не возникло желание тащиться в библиотеку и искать "Интересные факты о правлении Павла первого, – почему его считают самым неоднозначным правителем за всю историю страны?". Да и он придерживается мнения, что на каникулы ничего задавать не нужно, – на то они и каникулы. Звонок оповестил об окончании классного часа, и русый почти бегом выскочил из душного кабинета, таща за собой друга. — Практикант это здорово! Наверняка какой-нибудь парень на пару лет нас старше, вряд ли он будет строгим и вообще всерьёз относится к задаче нам преподавать. Ему по-любому тоже осточертела эта история с датами, может, он вообще нас будет отпускать. — воскликнул Бяша, радуясь тому, что молодая истеричка–историчка как минимум девять месяцев не появится даже на пороге школы. Рома лишь кивнул, тяжело вздохнув; все только начинается, но уже так тяжко. Конечно, как по-другому, если следующая физика. Рома был по-настоящему хорош только в нескольких предметах из школьной программы: изо, математика и... и всё. Математика у него пошла неплохо благодаря складу ума и отцовских наседаний в начальной школе, а рисование было страстью Пятифана, самой глубинной и неприкосновенной, по-девственному личным хобби. Он до сих пор помнит, как ему тогда досталось в четвёртом классе от учительницы, увидевшей на полях карандашный набросок упитанного кота. Русый был разгневан такой реакцией, в чем друг его поддержал, – пухлый зверь на полях всяко лучше неаккуратно выведенных мужских гениталлий, которые появлялись от невыносимых соседей по парте, когда хозяин тетради отворачивался хоть на пару секунд. Такой рисунок, как на зло, оставлял след, несмотря на все усердные попытки стереть его грязноватой старой клячкой. Духота в кабинете ещё больше давила на настроение и на без того сильную головную боль, но когда кто-то из учеников спрашивал разрешения открыть окно, она недовольно бухтела о том, что только недавно поправилась и её тут "сдует" на сквозняке. "Тебя-то сдует, как же", – сердито думал Рома, интенсивно размахивая тетрадью в сторону своего лица, но капли текли со лба в таком же темпе. Наконец-то урок закончился, учительница задала на самостоятельное изучение два параграфа и несколько упражнений, вынуждая Пятифана в край усомнится в решении остаться после восьмого класса. Настолько все и всё осточертело, и Ксюша эта вечно попадалась на глаза каждый раз с новым мальчиком. Они с Бяшей побрели к расписанию, которое не удосужились записать во время классного часа, и после ещё более уныло пошли к кабинету истории. Дверь была заперта: учеников 9А не пускали в кабинеты без учителей, а все из-за Пятифана; он на переменах мог перевернуть парту, разбить стеклянный стеллаж и выпрыгнуть из окна, если урок был на первом этаже, в целях прогулки. Русый никогда не понимал, за что ему так прилетает: "Подумаешь, стекло разбилось, как будто этот стеллаж был кому-то нужен за все время работы школы". К двери подошёл парень, ростом не выше метра восьмидесяти, чуть обгоняя Рому на пару сантиметров, и никто не обратил на него внимания, пока в его руках не оказалась связка ключей, которой он открыл кабинет. Отовсюду тотчас послышались шепотки и девичьи восклицания, мол, какой симпатичный учитель на целый месяц. Пятифан и разглядеть его не успел, но сразу сделал вывод, что тот обыкновенный кот* со смазливым лицом, что так привлекало девушек, судя по сияющим глазам Ксюши. Рома уставился в спину практиканту, рассматривая всю его фигуру. Не сильно широкие плечи облегала белая рубашка, верхняя пуговица которой была расстегнута, немного оголяя ключицы. Брюки же, наоборот, были немного велики, закреплены коричневым ремнем на узкой талии. Пятифана это удивило: "Разве такие талии бывают у парней?" Тем временем все девочки рванули бороться за парты, расположенные ближе всего к учительской, чуть ли не расталкивая друг друга, а русый лишь радостно усмехнулся; все задние парты в его расположении, хоть ешь, хоть спи, хоть играй в "Морской бой" с Бяшкой. А историей пусть поинтересуются девочки, которым так понравился новый учитель. Пятифан снова поднял взгляд на него: тот поправил очки за душку и тоже посмотрел на Рому. Русый аж вздрогнул, отворачиваясь: он не ожидал такого пристального и холодного ответа. — Что думаешь, Бяш? О новом "мучителе". — Поинтересовался Рома, зевая. — Да ничего пока. Вроде, симпатичный. "И он туда же!" — фыркнул Рома, но вслух говорить ничего не стал Со звонком все, наконец, уселись, хоть и не перестали галдеть, а новый учитель быстро перебирал в сумке какие-то бумаги, что-то ища. Выглядел он немного нелепо, но держался уверенно. Рома все ещё не понимал, зачем им в преподаватели сгодился почти их ровесник, да и ещё и на такой некороткий промежуток. — У вас не принято вставать в начале урока, чтобы поприветствовать учителя? — неожиданно для всех послышался размеренно громкий голос, и все тут же замолкли, а девчонки прикрыли рот рукой, восторженно разглядывая парня. — Зовут меня Антон Викторович, буду вести у вас уроки истории в течение месяца. Настоятельно вас прошу, даже рекомендую, относится ко мне как полноценному учителю, несмотря на небольшую разницу в возрасте. Пятифан нахмурился, и Бяша последовал его примеру, стараясь не отставать от товарища в его отношении. Но когда все встали, а Рома остался сидеть, друг побоялся вновь поддержать инициативу и поднялся со стула. — А вам, молодой человек, отдельное приглашение нужно? — Я вас за учителя не считаю, я когда родился, вы также в песочнице ковырялись, с чего бы мне вставать? Несколько ребят прыснули, а Бяша сдержал улыбку, чувствуя напористый взгляд практиканта. Тот же кивнул всем остальным, одноклассники сели; девочки с неприязнью посмотрели на довольного Рому, который был уверен, что поставил в тупик Антона и показал, что он не из робкого десятка. — Что ж.. раз у нас пошли подобные светские разговоры, то и я не о приятном. Хочу узнать уровень ваших знаний на примере вопросов для средней школы из истории Петра Великого. — Блондин начал ходить по классу, раздавая по половине листа в клеточку, но подойдя к Роминой парте вручил ему целый. — Эй, а почему мне больше писать? — У вас много уверенности, и я надеюсь, не только в перепалках, но и в школьных знаниях. Вам нужно будет письменно ответить не только на те вопросы, которые я задам всему классу, но ещё и на эти. Учитель облокотился на парту и начал карандашом писать вопросы на полях: "В каких годах была создана регулярная русская армия? Какая повинность была издана 20 февраля 1705 года и для чего?". Русый неохотно отметил, что пахло от Антона Викторовича уж очень приятно, но запах этот пропал так же быстро, как и появился: тот ушёл обратно за свой стол и начал диктовать всем остальным. Рома недовольно отбросил ручку в сторону, демонстративно устроившись на стуле полулёжа, и уставился на практиканта, который, вторя действиям Пятифана, смотрел в его глаза не отрываясь с безразличным холодом, но продолжал говорить, будто знал вопросы для теста наизусть. Спустя несколько минут Рома удосужился взглянуть на друга, который что-то отчаянно быстро писал, периодически грызя колпачок ручки, пока в голову не придёт нужная дата события. Русого это крайне возмутило, как и то, что Ксюшенька редко отрывалась от преподователя, вместо того, чтобы выполнять задание, и то, что все повинуются малолетнему учителю так бесприкословно, словно это не что-то из ряда вон выходящее. — Ты же говорил, что не знаешь историю от слова совсем? — Так вопросы очевидные, — настороженно промолвил Бяша, продолжая выводить буквы. Рома тотчас подскочил из-за стола, чуть его не опрокинув, и еле сдержался от ненормативных словосочетаний, вертевшихся на языке, оглядывая весь класс, который обернулся на шум. Пятифан жутко любил внимание, даже если оно ему уделялось за плохие проступки, за наглость или за драки, за всё, что угодно, но только не сейчас; десятки глаз испепеляли его до костей, и все их обладатели, казалось, осуждают его и унижают, дескать: "Даже для Бяши очевидно, а ты и слова не написал". Русый вылетел из класса как ошпаренный, исключая возможности, что ему показалось всё это давление. Дрожь охватила всё тело, ему почудился привкус железа во рту, и он на трясущихся ногах свалился на пол, закрыв лицо ладонями. Будто наяву, Рома слышал голоса, реплики которых он знает наизусть и не забудет, наверное, уже никогда. — Нужно было уходить от тебя! Я так и знала, так и знала, что ни чем хорошим.. — Голос Карины утих, как только рука человека напротив поднялась вверх. — Вот же сука! Если бы не я, вас бы тут не было, я вам дал все, неблагодарная тварь. Ещё родила и воспитала такую бестолочь! Отец быстрыми шагами направился к сыну, вжавшемуся в угол дивану, в надежде, что о нем забудут. Рома, дрожа от страха, лишь жалобно выдавил: — Мама! Но Карина стояла неподвижно, тряслась, обливаясь слезами. Она отвернулась и рухнула на стул, слыша крики и удары, как по груше для битья, жёсткие и быстрые. Действительно, как наяву. Пятифан также сейчас вжался в эту стену, как тогда в старый диван, также закрывался руками, словно от ударов и также хотел просить помощи у единственного человека, способного её оказать. Но мама её не оказала, она боялась сама; ничего с тех пор не изменилось. — Рома, что с вами? — быстрыми шагами кто-то направился к ученику. Убрав руки с лица Пятифана, Антон тут же за них схватился. — Рома, послушайте, все в порядке! Вы так расстроились из-за оценки? Вы ещё сможете её исправить, зачем так огорчаться? Русый наконец-то поднял взгляд опухших глаз, прослушав половину сказанного. Антон Викторович, сидящий сейчас рядом с ним на полу, крепко держащий его за обе руки и что-то так пылко говорящий, казался сейчас куда менее реальным, чем события прошлого. Ему стоило больших усилий начать прислушиваться к речи. — Рома, сходите в уборную, умойтесь. И возвращайтесь в кабинет, — слова практиканта на этот раз звучали куда менее тепло, и руки он убрал мгновенно; взгляд вдруг стал то ли испуганным, то ли привычно холодным. Антон быстро отправился обратно в класс, оставив Пятифана одного со своими мыслями.

***

— Я боюсь её оставить, Бяш. Ну серьёзно! — Да что он ей сделает? Заснёт, наверное, через часок и все. Рома поплотнее прижал к уху телефон-раскладушку плечом, разглядывая в зеркале, как сидит новая рубашка. — Да и как ты кошку в школу пронесёшь? Охранник же не пустит. — Не унимался Бяша. — В рюкзаке, как же ещё. Мне кажется, он снова её пнет или ещё что-нибудь похуже. Так уже было, отец сейчас как раз пить собирается. "Как и обычно, как и каждый день", – подумал русый, но говорить не стал, сбросив звонок. Пятифан действительно переживал за Мусю, вспоминая, как она тихо постанывала от боли,после того, как разъяренный, пьяный отец пнул её в живот, когда остался один дома и бить было некого. А прятать её бесполезно: все равно же вылезет. Как и из рюкзака во время урока; но об этом думать не хотелось: её там, по крайней мере, никто не побьёт. — Залезай, милая. — Прошептал Рома, освободив весь рюкзак от учебников. Набросив его на плечо, русый направился в школу. По дороге, несмотря на то, что он уже опаздывал, Пятифан достал плеер и наушники и включил свою любимую песню "Ничего не говори" – Рок острова. Настроение немного поднялось, захотелось даже идти в припрыжку, но Роме, как отпетому хулигану в глазах знакомых, такое было не дозволено; да и Муся не была бы в восторге от такой активной прогулки. Рома влетел в кабинет, где проходил урок русского языка, столкнувшись с недовольной учительницей в дверном проёме. — Почему опять опаздываешь, Пятифан? — Извините. — Буркнул Рома, быстро усаживаясь к сонному Бяше. — Опять эта лапоста* Сергеевна доебалась! Чего она ещё не привыкла? — Как там кошка? — поинтересовался друг, глядя на небольшую щелку в ранце и сияющий через неё глаз. Изложить состояние Муси не удалось: Валентина Сергеевна стукнула по столу кулаком, прикрикнув на говорящих, и пришлось (до поры до времени) делать серьёзный ученический вид. Пока щель в рюкзаке не расширилась два раза и из неё не показалась мягкая подушечка Мусиной лапы. — Пятифан! Что это такое?! — учительница пошатнулась от неожиданности, и Рома перепугался, не грохнется ли она сейчас в обморок (не то чтобы это сильно бы его расстроило, но влетит за это чуть ли не исключением). — Быстро неси её домой! А потом возвращайся и сразу к директору, если не явишься, пусть твой отец придёт за документами. Она громко чихнула, схватившись за горло, и побежала, вероятно, в туалет. "У неё ещё и аллергия на кошек, вот дерьмо", – пронеслось в голове Пятифана, но не без усмешки. — Ой, киса! — воскликнули девочки, и Рома с удовольствием отметил, что среди них была и Ксюша. Они подбежали к парте и принялись доставать Мусю, что-то шепча от умиления. — Ром, и что теперь делать-то? Бяшин вопрос прокручивался в голове Пятифана ещё до того, как был озвучен. Домой нести кошку точно не вариант по той же причине, по которой она и находится здесь, нежится и мурчит под прикосновениями женский рук. Но что в таком случае делать не было и малейших предположений, ведь девать её действительно больше некуда. И тут внезапно в голове отозвался бархатистый голос, так искренне его успокаивающий. Хоть потом его холодное поведение так и осталось Роме неясным, больше вариантов не было совсем; в конце концов, Антон Викторович был таким же человеком, что и Пятифан, даже вполне годился ему в кенты*. Немного помешкавшись, то ли от веса пухлой кошки в одной руке, то ли от небольшого волнения, Рома отворил дверь, не постучавшись. Практикант поднял глаза, тут же расположив пальцы на висках: он будто совсем и не удивился, от русого можно было ожидать чего угодно, как сообщил ему преподавательский состав. Рома был рад тому, что у учителя сейчас не было урока, но это не означало, что их не будет после. — В чем дело, Пятифан? Почему молчите? — Антон высунулся из-за стола, заваленного бумагами, книгами и учебниками до такой степени, что были видны только края деревянной столешницы. — Мне негде оставить кошку и, — Рома замялся, уже находя свою идею глупой и неразумной, ведь только позавчера он считал его недоучителем, насмехался над ним и всячески показывал свое главенство, а сейчас надеется на помощь. — Я подумал, что вы единственный, кто может согласится подержать её до конца учебного дня. Антон Викторович тяжело вздохнул, оглядывая весь кабинет и ученика с ног до головы. Потом он наклонился к ящикам под столом и долго там рылся; после постелил несколько газет на пол и кивнул Роме подобородком в этом направление. Тот, немного смутившись, разместил Мусю в указанное место, и она сразу начала тереться об ноги практиканта. — Вы ей понравились, — русый выдавил скромную улыбку, не зная, как можно отблагодарить за такое терпеливое к себе отношение и уступки, но получив такую же в ответ, все же сказал. — Спасибо вам огромное! Антон лишь кивнул, снова прячась за стопкой бумаг, а русый поспешил на прерванный урок. Всё прошло достаточно спокойно, как показалось Роме, исключая того факта, что учительница пропала почти на пол урока; в целом, ни для кого не было секретом, что в его представлении все в порядке. "Были проблемы и похлеще" – единственное, что проносится в голове Пятифана, столкнись он с какой-нибудь проблемой, когда для всех остальных это было просто катастрофой. Так и произошло на этот раз: Рома вскоре позабыл о том, что эта ситуация в целом произошла и какие могла понести за собой последствия (с учётом и без того толстой папки его личного дела в кабинете директрисы). Как только Бяша уселся рядом за общий стол в столовой, а весь класс был по обыкновению в восторге от редко им перепадавшим бутербродам со вкусной колбасой, их обед был прерван. Для ребят лишь на пару минут, а для русого – окончательно. — Рома, — недовольно буркнул завуч, постучав тому по плечу, — В кабинет директора. Сейчас же. Пятифан удивлённо приподнялся со стула, хотя удивляться, разумеется, было совершенно нечему. Но так как тот вовсе позабыл о конфузе с питомцем, пока остальные обсуждали это каждую перемену, он до последнего не догадывался, в чем же мог вновь провиниться. Завуч схватил Рому за локоть по дороге в кабинет, как будто у того была возможность убежать от с каждым шагом настегающего обвинения. В кабинете директрисы пахло как обычно, этот запах ученик знает ещё с начальной школы, так часто приходилось ему здесь появляться: цветочный аромат туалетной воды, отчаянно пытающийся замаскировать остаток сигаретного дыма. Директриса продолжала прятать пепельницу в нижний ящик стола, закрывающийся ключом (дескать, не положено в школе), будто о её пристрастию к никотину никто не догадывался. Пятифан с каждым разом всё больше убеждался в том, что в это помещение вложено больше денег, чем в снабжении мебелью всей школы: шкафы из красного дерева, наполненные книгами (в основном сборниками стихов об ужасной неразделенной любви), поблескивали глянцем, за ними стоял недёшевый, на вид, сейф, в вазе каждый день стояли новые цветы. Она надеялась, что это выглядит так, будто у неё нет отбоя от ухажеров, хотя в учительской вечно идут дебаты, сколько в месяц денег она тратит на этакий самообман. Ожидаемого диалога тет-а-тет не произошло; в кабинете была не только директриса, но и Валентина Сергеевна с Антоном Викторовичем. Завуч почему-то тоже предпочёл остаться. — Рома. Сил моих нет видеть тебя снова! — директриса демонстративно вздохнула и, сцепив руки, затараторила: — Ты совсем не понимаешь, что вытворяешь? Чуть до смерти не довёл Валентину Сергеевну, ты хотя бы извинился? Пятифан пропустил эти слова мимо ушей,  поглядев на Антона. Тот лишь повел плечами. — Я уже не знаю, что с тобой и делать. Ещё и заставил себя прикрывать бедного практиканта! Да как тебе вообще в голову пришло тащить в школу кота? — женщина перешла на вопль, но её крики заглушил звонок. — Ещё что-нибудь вытворишь – вылетишь отсюда раз и навсегда. Тебе все уступки делают, а ты и капли благодарности не испытываешь, бессовестный, — Рому никак не испугали её угрозы. Он прекрасно знал, что никто его не исключил; для этого надо было собрать комитет и собрание, оформлять много бумаг. Русый знал, что ей не хотелось этого делать, слишком много мороки. — Но на этот раз ты так просто не отделаешься. За что боролся, на то и напоролся, как говорится. У Антона сейчас четыре класса во второй смене, будешь оставаться и помогать ему. Со всеми. До конца его практики. Свободен.

***

— Всем тихо! Дети (так предпочитал называть Рома одношкольников на два‐три года младше) вовсе не собирались угоманиваться, заметив кошачий хвост под столом Петрова, а как объяснить нахождение Муси тот не имел и малейшего понятия, а тем более как заставить детей замолчать. При всей его напущенной строгости, чуть громкие крики – единственное, на что он был способен. — Эта кошка, — начал Пятифан многозначительно и громко, — Здесь сидит не просто так. Её задача – не подпустить к вам самого страшного создания во всей этой школе. Антон недоверчиво нахмурился, глядя на подопечного, но влезать не стал: дети постепенно начали прислушиваться и умолкать. — Нам уже не пять, выдумал тут байки гонять! — высказался смельчак с последней парты, и Рома с неохотой узнал в нем себя. — Вы просто не представляете, о ком идёт речь! Почему, как вы думаете, детям велено приходить в школу именно в восемь утра и не уходить позже семи вечера? А все потому, что она бродит по коридорам с девяти вечера до шести утра, заглядывает под парты и ищет двоечников, шутников, болтунов и прочих негодяев. А слишком заядлых хулиганов она убивает, не дожидаясь ночи, загнав его в угол и жестоко расправясь. Она.. Русый сделал сценическую паузу, глядя на заинтересованные лица учеников, которые смертельно жаждали узнать, кто же способен на такие ужасы. — Это призрак руссички! Дети засмеялись, совсем забыв о кошке, кто-то даже сполз со стула, закрывая рот рукой. Рома, довольный собой, поглядел на практиканта. Антон Викторович хоть и был недоволен тем, что часть урока посвятилась такой неуважительной по отношению к Валентине Сергеевне страшилки, но одобрительно кивнул, благодаря за помощь. Весь урок прошёл неожиданно задорно и быстро даже для Ромы, который увлёкся воспитательным процессом. А после к нему даже подошли несколько совсем молодых девчонок с вопросом, занято ли его сердце. Пятифан отшутился, не заметив, как исподлобья смотрит на него Антон, выдавливая улыбку через силу. — Теперь их сердце определённо занято вами. — Это уже не моя забота, на малявок* не засматриваюсь. — Хохоча ответил русый, передавая сданные учениками тетради в руки Антона. Тот коснулся его пальцев, пока брал протянутое, и тут же отдернул руку, будто Рома был ему настолько противен. Пятифан смутился, не ожидая этого: он в целом не понимал, почему они все ещё общаются в таком официальном тоне: "Он хороший парень, мы могли бы стать кентами", – думал до этого ученик, но сейчас уже начал сомневаться, что это желание взаимно. Как-то слишком внезапно дружелюбие практиканта сменялось на леденящее равнодушие. — А какие, я стесняюсь спросить, достойны вашего "засматривания"? — робко спросил он, делая вид, что погружен в проверку домашних работ. — Есть одна киска*, но у нас с ней ничего не выйдет. Рома ожидал дальнейших вопросов, желая поделиться проблемой невзаимной симпатии, но повисла нагнетающая тишина. Тогда ученик присел на колени, ласково зовя кошку, и та тут же приземлилась рядом с ним на полу, немного шокированная сегодняшними приключениями. Пятифан недолго её лелеял, вскоре пятиминутная перемена подошла к концу, и пришла новая группа неугомонных учеников. День пролетел незаметно, но у русого почему-то не вызвало это никакой радости: идти домой к пьяному отцу и вымотанной матери не хотелось, а тут он чувствовал тепло и спокойствие, работать в компании такого учителя оказалось неожиданно приятно, хотя под начало дня Рома думал, что это наказание – просто конец света. Он наконец обратил внимание на то, что Антон никуда не торопился и не собирался домой, а притих, скрыв голову под той же стопкой бумаг, увеличившейся чуть ли не в половину. Пятифан вытащил сонную кошку из рюкзака, облокотившись на стол. Практикант совсем его не заметил, красной ручкой что-то активно записывая на полях листа, и Роме предоставилась возможность разглядеть его поближе и подробнее, пока тот был занят. Бледные веснушки расположились на носу и чуть-чуть рассыпались на щеках, ресницы были будто подкрашены (может, и не будто), настолько длинными они выглядели. Брови были ещё светлее волос, нос немного курносый. Несколько ребят в классе прозвали парня Белоснежка Викторович, до такой степени он выглядел женоподобно и бледно. В ту минуту наглого рассматривания Рома вполне разделил мнение прекрасного пола о его нежной симпатичности, которую отрицал от неприязни. И желание стать друзьями все росло, как минимум потому, что это было бы достаточно выгодно. — Сколько ещё осталось? Антон Викторович оторвался от домашней работы одного из учеников и чуть дрогнул; Пятифан так и не понял, из-за чего именно. — Я думал, вы уже ушли. Вот, — практикант указал на нужную стопку, и посмотрел Роме в глаза, — Вам разве не пора? — Нет, я с удовольствием. Так они просидели ещё несколько часов, лишь изредка разговаривая: ученик спрашивал, как правильно оценивать, что можно считать за ошибки и лишь изредка отвекался на вопросы не по теме проверки тетрадей. Работа Антона закончилась и он сел рядом с Пятифаном, немного помогая. — Спасибо тебе, Рома. Ты сегодня очень выручил. — Искренне отозвался практикант, сменив обыкновенно холодное расположение духа на сверкающие от улыбки глаза. — Ого, мы наконец-то на ты? — подшутил русый, снова укладывая кошку на жёсткую внутреннюю ткань небольшого рюкзака, — Мне приятно тебе помогать! — Можно и на ты, — вздохнул Антон, — Но только наедине. Пятифан, совсем не соображая, рывком обнял учителя, положив подбородок на плечо. Тот похлопал Пятифана по спине ладонью и быстро отстранился; хоть и длилось это всего секунду, Роме подумалось, что сделал он что-то ужасное. По крайней мере то, как быстро Антон Викторович опять стал равнодушным и странным. Но в это мгновение русый почувствовал такое тепло и комфорт, будто он был с другом, с которым провел по меньшей мере всю жизнь и никого ближе ему не было. Наверное, такой порыв возник только потому, что никто прежде не видел его паническую атаку и не поддержал в нужную минуту, как тогда, два дня назад, сделал он. И уже стало неважно, хочет ли стать Антон друзьями: Рома считал его товарищем на уровень выше Бяши. В том же темпе пронеслись ещё две недели; Пятифан помогал угомонить класс, когда практикант не справлялся (а самостоятельно справляться у него не получалось совсем), помогал со составлением теста, с материалом урока, с проверкой уж очень многочисленных тетрадей и так день за днём: в этом бесконечно однообразном потоке времени Рома совсем забыл, что их слаженная работа скоро прекратится и все вернётся на круги своя, оставив его наедине с родителями, классом, учителями, экзаменами и другими неприятностями. За последний год часы, проведённые в компании Антона, были самыми весёлыми, насыщенными и радостными, те раскрылись друг другу ни как ученик с учителем, а как два давних друга. Но все пошло совсем по-другому, все изменилось и испортилось до крайности за один день.

***

По дороге в школу Рома разглядывал небо: сильный ветер сдувал пушистые облака, и ученику во многих из них узнавалась расплывчатая форма сердца. Солнце освещало макушки спешащих в разные стороны людей, среди которых Пятифан разглядел Ксюшеньку; раньше бы он засмотрелся на её бедра, виднеющийся из-за подскакивающей короткой юбочки, на то, как переливается розовый блеск на её губах, может быть даже и подошёл, взяв её портфель и вежливо проводил до школы. Но сейчас ему не хотелось ни подходить к ней, ни помогать и уж тем более с ней заговаривать: Ксюша в его глазах померкла на фоне нового друга. Тот и пах приятнее, и выглядел лучше, и общаться с ним было в разы интереснее. В последнее время единственное, что приходило в голову русого перед сном и после пробуждения, это чёткий образ Антона; зевающего, бодрого, уставшего, радостного, равнодушного и любого другого. Поход в школу был в разы радостнее, чем даже привычные встречи с друзьями, где он напивался до беспамятства, до ватных ног и возвращался ближе к ночи. История, которая казалось занудой, скучной и сложной, стала второй Роминой страстью после рисования. И женское внимание его не обделяло, но, к сожалению, не в хорошем плане: каждая из них желала поинтересоваться, какие девочки нравятся Антону Викторовичу, какие конфеты он любит и заинтересовала ли его одна из них. Пятифана это ужасно (беспричинно!) раздражало, и он лишь рявкал на всех, что понятия не имеет и не их это дело. Так происходило ежедневно. Ксюша зашла на порог школы, и Рома немного выждал, пока она уйдёт, чтобы не столкнуться с ней в раздевалке. — Нас кенты позвали в гараж, представляешь! Уже и не знают, как до тебя достучаться. Ну правда, Ром, ты уже давно у нас не появлялся, давай разок сходим выпить вместе. В гараже, представляешь! Не за, а в! — на отрицательный качок головой от собеседника Бяша совсем рассердился и ляпнул, не думая: — Да что с тобой происходит? Влюбился, что ли? — Может, и так. Какое тебе дело? Не хочу и все. — Этот Викторович тебя скоро в могилу сведёт. Как можно заставлять тебя сидеть с ним до ночи, тетрадки проверять? Что ты ему отпор не дашь? — Никто меня не заставляет, ясно? — крикнул во всю силу Пятифан, начиная перекладывать свои вещи на соседнюю парту, не выдерживая наставлений друга. Он же совсем ничего не понимает! Рома просто нашёл себе такого товарища, о котором и мечтать не мог, и вот тебе на. Больше они с Бяшей не разговаривали; после седьмого урока вымотанный Пятифан пошёл в кабинет практиканта, немного недовольный и раздраженный. Он зашёл, как обычно, без стука и бросил свой рюкзак на первую парту. Антон испуганно поднял голову на звук и встретился глазами с учеником, мягко улыбнувшись. Он отложил книгу и заговорил первым: — Привет, что-то случилось? — Ничего особенного, просто до кого-то никак не может дойти, что он не единственный друг во всей вселенной. — А, так ты про Бяшу. Из-за меня поругались? — хоть Антон и состроил немного печальное лицо, глаза его блестели. Не дождавшись ответа, он продолжил, — Это из коридора так табаком несёт или снова от тебя? Обещал же, что бросишь! Пятифан закатил глаза и вышел в туалет. О Роминой никотиновой зависимости практикант узнал ещё на второй день своего здесь пребывания, столкнувшись с курящим Ромой за углом школы. Тот совсем не испугался его, даже бровью не повёл, но дал обещание (в большинстве своём, чтобы от него отвязались), что такого больше не повторится. Пятифан в самом деле думал бросить из-за одного только неодобрения Антона Викторовича, но получалось пока плоховато. Закрывшись в кабинке, русый снова хотел достать сигареты, но живот снизу начало тянуть, и он взглянул на свой пах. — Вот же блять вовремя! — злобно прошептал Пятифан, расстегивая ширинку. Эрекция происходила нередко и без причины, поэтому Рома и раздумывать не стал, что послужило поводом на этот раз. Через десять минут прозвенел звонок, и покрасневший Пятифан с небольшим опозданием зашёл к ученикам. Тишину нарушали лишь проносящиеся по странице тетрадей ручки: все молча выполняли данный им тест. Рома ходил по рядам, вычисляя тех, кто мог списать. Они уже не раз натыкались на всякие виды шпаргалок, которые нельзя было назвать иначе: извращение. То распиливали пополам ластик, засовывая внутрь бумажку с датами, то писали на голени, то приклеивали под столешницу, постоянно роняя ручку, чтобы наклониться под парту и разглядеть правильный ответ, — что только не приходило в голову тем, кто не собирался учить материал. Урок окончился, шумные одношкольники с криками выбежали из класса, а Рома пододвинул стул к учительской парте. Уже стало традицией каждую перемену сидеть рядом и разговаривать обо всем на свете. Чаще всего их диалоги состояли из того, что Пятифан рассказывал свои пьяные приключения, над которыми учитель искренне хохотал. Но не сейчас. Рассмотрев внимательно лицо Антона, русый мельком глянул на стол. Закладка, предназначенная для книги, которую Рома использовал немного для иной цели, торчала из под книг. — Твою мать! — Не выражайся. — Воскликнул практикант, ещё не понимая причины агрессии. Пятифан подскочил из-за стола и ринулся к своему рюкзаку. Найти скетчбук не было трудно: он чуть высовывался из внутреннего кармана рюкзака. Именно для него и предназначалось то, что лежало сейчас на столе. — Зачем ты трогал мой скетчбук?! — Я искал сигареты в твоём портфеле и наткнулся на него. Ты замечательно рисуешь, Рома! И последний рисунок.. Пятифан вспомнил о том, что было на последней тронутой странице и стукнул кулаком об стену такой силой, что вся рука до локтя онемела. Тот портрет, который Антон увидел, был его собственный. Русый действительно никогда не встречал человека, особенно парня, которые так безжалостно к себе притягивали, с которым так хотелось быть рядом и дружить, как ни с кем более, и Рома зарисовал эти чувства в виде лица Антона в профиль. Такого нежного и хрупкого, с чуть опущенными веками и потрескавшимися губами. На этот портрет Пятифан даже не пожалел белой акварели, которой оставалось совсем на дне: настолько ему хотелось изобразить весь свет, излучающийся из него, который сиял всегда только Роме и никому больше, никакой девчонке. Петров подбежал к ученику, схватив его за локоть, и начал рассматривать открытую рану, образовавшуюся от удара. "Как так надо было треснуть, чтобы на костяшках остался порез?" — испуганно подумал Антон, другой рукой держась за плечо Пятифана, чтобы тот не вздумал убежать от обиды. — Ромочка, что ты творишь? Думай головой сначала, так и без руки остаться можно! Практикант продолжал что-то говорить, с яростью и долей сожаления, но Пятифан перестал его слышать и что-либо чувствовать, кроме пробежавшей по телу дрожи, покрывшей мурашками с головы до ног. Рома был готов нанести себе сколько угодно побоев, лишь бы услышать из его уст это отчаянное "Ромочка". Ничего не соображая, ученик побрел за Петровым в медпункт. Открыв дверь и никого не обнаружив внутри, Антон выдал: — Жди здесь, сейчас поищу медсестру. Я мигом. — Ну уж нет! Ты полез в мой альбом, ты меня вывел из себя, тебе меня и залатывать. Антон грустно улыбнулся и полез в шкафчик, будто знал этот кабинет как свои пять пальцев. Он достал бинт и перекись из аптечки, предварительно найдя вату. Протерев ею остатки запёкшейся крови, Петров на секунду замер, оглушенный звонком, и следующий кусок облил перекисью водорода. Он начал медленно проводить по чужим костяшкам, и заметив, как поморщился от боли Пятифан, начал аккуратно дуть ему на руку. Рома почувствовал, как забилось его сердце в тот момент. Буквально услышал и побоялся, что не он один. И вдруг перестал бояться. Русый сделал то, о чем давно мечтал, но не хотел себе в этом признаться и отрицал всеми возможными способами; он обхватил одной ладонью нежную кожу лица, другой – шею Петрова, потянув на себя, и мягко прильнул к его губам, с головой утонув в удовольствие. Голова начала кружиться, он закрыл глаза, напористо надавив на подбородок Антона, чтобы его рот приоткрылся, и продолжил поцелуй, такой смелый и желанный, какого ещё не было никогда, ни с одной девочкой из всего (многочисленного!) списка завоевательниц его сердца. Рома считал, что такое невозможно, хоть и знал, что отношения между двумя парнями существуют, но думал, что это отвратительно и противоестественно. Но Петров – другое дело. Совершенно иное. Никто прежде не вызывал таких чувств, никто не вызывал такой огромной тяги, никто прежде не относился к нему так трепетно. Но Антон отдалился, не позволив чужому языку прильнуть к своему, привстал, вместо того, чтобы утонуть в объятиях друг друга, нахмурился, вместо того, чтобы говорить слова любви. И Рома задрожал, ещё не понимая, какую ошибку допустил, предполагая взаимность. — Что это сейчас было?

***

Бяша внимательно рассматривал доску, списывая уравнение; он уже бросил все попытки расспрашивать соседа по парте о его состоянии. Рома уткнулся лицом в руки, уложенные на парте, пробуя поспать. Последние две ночи этого совсем не выходило. Все изменилось. Всё почернело, поблекло, потеряло какой-либо смысл. Каждое действие, раньше бывшее обычной рутиной, давалось с огромным трудом; он не мог смотреть в зеркало, пока чистил зубы, глаза застилали слезы от одного только своего вида. "Ничтожество. Педик. Ненормальный". Думал Пятифан, как только видел свое отражение где-либо. Он твёрдо считал, что опорочил честь Антона, как учителя, как друга, в целом как человека своего же пола. Наверное, Петров думает точно также. — Брат, ну выкладывай уже, че случилось? Опять Ксюша отказалась? — Бяш, послушай, — еле выговорил Рома, не собираясь отвечать ни на один заданный вопрос, — Меня сегодня не будет на истории, прикроешь? Отсижусь в туалете, к следующему уроку буду. — Вот так новости! Не ты ли был неделю назад главным ботаником-гумманитарием? Променял меня на этого зануду, а теперь предлагаешь перед ним за тебя отчитываться? Увидев безжизненный Ромин кивок, Бяша не смог отказать. Поэтому на следующей же перемене русый отправился в туалет, а товарищ, как и было обещано, наплел о плохом самочувствии кента. Рома потерял счёт времени, сидя на других уроках. За этот короткий школьный день он успел схлопотать три двойки, что его абсолютно не волновало, и еле досидев на последнем, на котором все же удалось вздремнуть (правда, без замечания в дневник не обошлось), отправился по коридору к раздевалке. Но его тут же взяли под локоть и куда-то поволочили, и Пятифан не успел опомниться, как Антон Викторович уже закрывал за ними дверь в кабинет на замок. Рома знал, где находиться пожарный выход, из каких окон возможно было выпрыгнуть, в случае чего, но тут никаких путей побега не оставалось. Идея сигануть с третьего этажа тоже не блистала перспективами. — Рома, нам нужно поговорить. Убегать ещё две недели у тебя не выйдет. — Ещё как выйдет, если надо будет. Отъебись от меня! Не хочу я ни о чем разговаривать! Я понял, что сделал глупость, что ты теперь презираешь меня и нашей дружбе пришёл конец, не надо меня сейчас за это стыдить, дай мне уйти. Через секунду Пятифан обмяк в объятиях, боясь пошевелиться. Ладони Антона мягко гладили того по спине, в шею уткнулся холодный кончик носа. — Ромочка... Я этого и боялся. Боялся тебя этим заразить, пытался отдалиться от тебя, как только понял, что все начинается заново. Как ужасно и непрофессионально было развивать к тебе чувства, как учитель к ученику! Я ненормальный, Рома, не ты. У тебя вся жизнь впереди, учёба, девушки, работа, семья. — Что ты такое говоришь! Антон, я, — Пятифан замолк, чувствуя, как пелена слез облегчения застилает глаза, — Тебя люблю. Что может быть в этом плохо и ненормального, если я испытываю такое впервые? И на этот раз Петров позволил себя поцеловать. Так, как хочется Роме: пылко и горячо, чувственно и вседозволенно.

***

Их тайну хранила только запертая на ключ дверь. Каждую перемену, а потом и вовсе до ночи, они тратили время не на проверку работ, а на нежности, о которых оба мечтают каждый раз, когда их прерывают стены другого кабинета, приход учащихся или завуч, желающий контролировать Ромину исправительную практику. Один раз они засиделись до десяти часов, поняв, как мало времени осталось, которые они способны посвятить друг другу в стенах этой школы. Пятифан знал, что через три дня, когда практика Петрова подойдёт к концу, ничего не закончится. Они будут видеться, после окончания учёбы русого наверняка съедутся, и жизнь пойдёт в гору. Но тревога за то, что этого может не произойти, росла в Роминой груди в геометрической прогрессии, как бы он её не отгонял. — Далеко живёшь? Я тебя провожу. Уже поздно, минимум как учитель я не могу отпустить тебя одного. — А все учителя целуются со своими учениками, пока дверь закрыта? — хохотнул Пятифан на недовольное лицо Петрова, которого он уже давно не воспринимал как кого-то на должность выше. В темноте по безлюдным улицам они могли идти, взявшись за руки. Впервые выйдя в такой компании из гимназии, Рома трепетал от восторга. Он давно представлял себе, как будут развиваться их отношения во вседозволенности, когда не надо прятаться в кабинете или в кабинке учительского туалета, а вот так идти по улице рядом с друг другом, чувствуя тепло ладоней. Днем, разумеется, при людях, так не получится. От них тоже нужно скрываться. Русый поражался тому, что раньше, увидев парней, которые просто шли слишком близко друг к другу, он бы питал к ним искренние отвращение. В честь этого осознания страница альбома для рисования была посвящена надписи: "Любовь не про пол" и зарисовке двух мужских рук, держащих друг друга. Подходя к дому Ромы, они остановились возле калитки. Старый, частный двухэтажный дом выглядел безжизненно. Свет нигде не горел, но двери не были заперты в надежде на то, что сын удосужится переночевать дома. Пятифан потянулся к лицу Антона, но тот отпрянул. — Там же твои родители, вдруг увидят? — Спят они давно, не увидят. Они уже не боятся, я часто по ночам не возвращаюсь. Рома быстро поцеловал Петрова в губы, немного невинно и по‐детски, и пожелав друг другу спокойной ночи они разошлись, оставляя у него в животе и чуть ниже трепыхающие и щекотящие чувства. Едва русый переступил тёмный порог квартиры, в нос дал запах алкоголя и ещё чего-то знакомого. Пятифан поздно сообразил, что это аромат маминых духов. Ещё более знакомый звук заставил бабочек из живота улетучится, на смену им пришёл сдавливающий страх. Навстречу ему шла мать, немного стуча отцовским кожаным ремнем себе по ладони. Рома отпрянул и попятился назад, пока не упёрся в дверь спиной, не поняв, как удачная возможность сбежать могла бы быть, но уже поздно. Впритык приблизилась мама, рукой прижав его к стене, и начала яростно кричать. Пятифан перестал слышать. Все тело ныло. На спине, как он чувствовал, остались глубокие царапины и раны от ремня. Он так и не понял, как она умудрилась в темноте разглядеть их с Антоном. Слыша, как она рыдает из-за того, каким позором семьи оказался её сын, он, превознемогая боль, сел на колени и после смог встать. Хлопнув дверью он побежал в направлении школы. Русый постелил запачканный кровью пиджак на ступеньку лестницы школьного крыльца, ожидая прихода охранника, чтобы поспать в физкультурной раздевалке. Рома ни раз сбегал из дома и приходил сюда; мужчина особо не интересовался его проблемами, но в здание пропускал. Пятифан смахнул слезу с щеки, сотрясаясь то ли от холода, то ли от боли. Конец сентября неожиданно показал свои почти морозные ночи.

***

"Вот и всё" — подумал Рома, шагая рядом с Бяшей, у которого он ночевал последние три дня, боясь встречи с родителями, в последний день практики Петрова. Он отогнал от себя эту мысль, вспомнив, что номер Антона русый теперь знал наизусть. Они ещё обязательно встретятся совсем скоро, да хоть завтра. Но страх обгонял уверенные надежды. Пятифан в последний раз отвёл с Антоном четыре урока для учеников средней школы, в последний раз обнял его в этом кабинете. — Мы сможем завтра встретиться? — Я не знаю, Ромочка. — Прошептал блондин на ухо, прижимаясь к нему всем телом. — Сейчас будет завал в университете. Но потом – обязательно. Точно встретимся. Когда их объятия разомкнулись, когда Антон отправился в одну сторону, а Пятифан – в другую, сердце отчаянно сильно билось, предвещая беду. Этим же вечером они созвонились: русый лежал на кровати, гладя себя по волосам, представляя, что это не его рука, а Петрова, слушая его подозрительно печальный голос. Рома прижимал к себе подушку, видя в ней такого дорогого человека, но уснуть не мог. Так было ещё около месяца. Пятифан каждый вечер набирал номер, наслаждаясь драгоценными пятнадцатью минутами разговора, потом время звонка сократилось в два раза: Петров говорил, что у него проблемы с учёбой. — Ну давай же! Рома уже десятый раз за два дня пытался дозвониться, но номер был недоступен. Трясущимися руками он стал набирать сообщение, ещё не догадываясь, что адресату оно никогда не дойдёт. "Привет, Антон! Что-то случилось? Перезвони мне, как сможешь. Пожалуйста, давай увидимся хотя бы на пару минут. Я могу прогулять уроки и прийти к тебе в универ, дождусь конца пары и встретимся в туалете. Я так хочу тебя увидеть, так хочу поцеловать! Я ужасно скучаю и люблю тебя, Антон Викторович". Рома не знал, что на немного более продвинутых телефонах-раскладушках есть функция блокировка номера.

***

— Пятифан, неплохо постарался. Но можешь и лучше. Рома стоял, пытаясь отдышаться. Три года назад, поступая в университет Российский государственный университет физической культуры, спорта, молодёжи и туризма он выбирет направление заплывов на скорость и сейчас займёт второе место в полуфинальном соревновании. Грудь вздымалась в попытках вдохнуть глубже, и он улыбнулся, взяв из рук тренера полотенце. Пятифан часто думал о том, что если бы его семья не узнала о его бисексуальности, если бы отец перестал пить и был бы жив, он поддерживал общение с матерью – они бы гордились им. Но Карина повторила судьбу Роминого отца – спилась. И она не знает не то, что о достижениях сына; даже о месте его обучения и местонахождения в целом. — У меня, к слову, есть новость. Для тебя, наверное, хорошая. У вашей группы теперь новый тренер. Шагай в раздевалку, познакомитесь. Довольный Рома кивнул, помахал подруге на трибуне, которая искренне болела за него во время заплыва, и отправился в назначенное место встречи. Раздевалка была ещё пуста: из неё вышла уборщица и русый пошёл к своему шкафчику, набросив полотенце на плечи. Из-за угла показался высокий молодой человек со светлыми волосами и подал Роме руку для приветствия. — Добрый день! Вы показали отличные результаты на заплыве. Вам уже сообщили, что я ваш новый тренер? Петров Антон Викторович. Пятифан остолбенел, из его уст послышался истерический смешок. За прошедшие четыре года оба сильно изменились, но все же сходство, которое Рома заметил, как только взглянул на новоиспеченного тренера, ему не показалось. Все ещё слабо веря в происходящее, русый выдавил: — Антон? — Рома? Это вы? Рукопожатие отошло в сторону, и несмотря на горькую обиду, засевшую на четыре года внутри Ромы, тот прижался к нему в объятиях. — Снова на вы? — рассмеялся Пятифан. Через час разговоров Рома все же решился задать вопрос, который все это время не давал ему покоя. — Почему ты заблокировал меня тогда? Почему обещал встречи, если знал, что их не произойдёт? — Разве тебе не пришло моё последнее сообщение? — робко спросил Петров, открывая сообщения на телефоне. Он отдал его в руки Пятифана, и тот принялся читать, погружаясь обратно в атмосферу того времени. Того месяца, когда он обрёл первую любовь, когда был счастлив, когда осознал себя настоящего, и когда все разрушилось за мгновение. "Милый мой Ромочка. Мне страшно это писать. Ещё страшнее представлять, как ты будешь читать это. Ты стал смыслом моей жизни за такой короткий период времени, но я не тот человек, который тебе нужен. Я разрушу все твои надежды. Что бы ты не говорил мне, как бы не было прекрасно то, что мы оба испытываем, это все ещё остаётся болезнью, все ещё ненормально. И именно я привил тебе свою любовь, я тебя испортил и извратил. Я не хочу бросаться из крайности в крайность. Мы переживём это, мы останемся в прошлом. Как бы я тебя не любил и не люблю до сих пор до смерти, я понимаю, что если я останусь будет гораздо хуже, чем если я уйду. Прости меня. Ты достоин хорошей девушки, карьеры, репутации, семьи. То, что на это у меня нет ни единого шанса, то, что я неисправим, я знаю уже давно. Но не ты. Ты нормальный человек, здоровый. Прощай, Ромочка". Пятифан подавил в себе желание прямо сейчас утихомирить эту долгую боль и страдания, не позволил себе поцеловать Антона, как тогда, в ранней молодости. Но сейчас он совсем рядом. Совсем такой же, как тогда, только немного выше и солиднее. У Ромы обязательно будет шанс поцеловать Антона Викторовича и встретиться с ним снова; теперь нет никаких сомнений. А сейчас они продолжат узнавать друг друга практически с нуля, вести дружеские разговоры. Несмотря на то, что у обоих в голове желание поцелуя. Такого же, как четырехлетней давности. Поцелуя их прошлого и будущего.