Снова на вы?

Верхушки деревьев неспешно покачивались из стороны в сторону, движимые потоками ветра. Они были присыпаны снегом от основания ствола до макушки; как и шапка Антона, которая уже успела промокнуть. Погода была отличная: светило солнце, мороз наконец-то снижал обороты, уступая место началу весны. Март обещал быть прохладным, но небо, переставшее быть вечно хмурым, не могло не радовать весь город. Рома бодро шагал к дому, размахивая пакетами из продуктового как пятиклассник. Петрова всегда забавляла в нем эта черта: будто он долгое время запрещал себе быть ребёнком, прошёл этап детства не самым лучшим возрастом и поставил крест на любом проявлении этого ребячества. Но стал свободным, стал другим. Пятифан сейчас идёт с тем человеком, от которого не нужно ничего скрывать, перед Антоном русый позволял себе быть таким, как он всегда хотел: задорным и наивным. До дома оставалось ещё несколько кварталов, и Пятифан все же решился на тот разговор, который так долго откладывал. — Слушай, Антош: можно с тобой кое-что обсудить? — немного робко протянул он, зная, что такое ласковое обращение обескуражит спутника, и Петров не сможет отказать. — Что такое? — Я много смотрел передачу Дарьяловой*, как же она называлась? "У всех на устах", вот! И я подумал, что если ты ответишь на пару моих вопросов я узнаю тебя и твои мотивы лучше. Но я не настаиваю, не хочу, чтобы это превратилось в энерговысасывающий процесс для нас обоих, если ты против такого разговора. "Где он только терминов таких нахватался?" — подумал блондин, поправив очки за душку. Он знал, что раз такой опрос устраивает этот парень, значит никакой пощады не будет. — Зачем так деловито? Мы с тобой в отношениях, можешь спрашивать, что хочешь и когда хочешь. Но это не значит, что ответить я смогу на всё. Внутри русого что-то сжалось от предвкушения: как он хотел спросить это уже два года с их встречи в раздевалке и как боялся! Все нутро терзало любопытство: Роме ужасно хотелось увидеть, как краснеет его молодой человек от неловких вопросов. Но оно же останавливало, заставляя держать себя в руках. Но сейчас все идёт как нельзя лучше, и предлог для "расспроса" вышел вполне убедительным. — Когда ты понял, что я тебе нравлюсь? — наконец прервал тишину Пятифан, едва удерживая желание многозначительно потереть ладонями, словно муха, чтобы показать, что этот вопрос – ещё самая невинная капля из моря. Антон съежился, лицо его чуть покраснело; он не спешил разбрасываться ответами, для Петрова это было совсем в новинку, смущающе. Такого эффекта Рома и ожидал. — Я не знаю, если честно. Ещё тогда, когда ты убежал в коридор и плакал, шептал "Мама", я уже понял, что я испытываю не только жалость. Сразу, как в моей голове появлялось желание прикоснуться к тебе или сказать фразу, хоть на миллиметр выступающую за рамки дружбы, я пытался оттолкнуть тебя. Я знаю о своём гомосексуализме практически с детства, и испытывать подобное мне было совершенно не ново. — Петров замолчал на несколько секунд, потерев глаза, будто они начали слезиться, — А ты.. был обыкновенным парнем, болтал о девчонках, о драках. Я боялся опорочить тебя, ещё не зная, что мой нрав – совсем не болезнь, и им нельзя заразить. Было страшно тебя отпустить, но оставить рядом – ещё хуже. Рома невозмутимо пошарился в пакете, закинул в рот пару долек мандарина и взглянул в ясные глаза, которые уже его разглядывали. Он не раз ловил себя на мысли, что за прошедшие года в Антоне совершенно ничего не изменилось; такой же чуткий, немного строгий, но добрый и ласковый. Эти же голубые глаза смотрели на него сейчас совершенно также, как тогда, в 213 кабинете истории, где все началось и могло навсегда разрешится. Рома разглядывал сложившуюся картину: очередной кусочек сложился к огромному пазлу всех "тайн" Антона Викторовича. — А что по поводу этого? — русый замялся, но смело кивнул подбородком на пах собеседника. — Я вызывал у тебя подобные ощущения в то время? — Рома! Как не стыдно спрашивать такое? — в ответ тот только засмеялся и пожал плечами, в ожидании ответа. — Я не хочу на это отвечать. — Ну пожалуйста! Мне очень интересно. Парни уже подошли к дому, Петров открыл дверь в подъезд, а после и в квартиру, оттягивая время. Но верхняя часть песочных часов в голове Пятифана почти опустела, и он был намерен получить ответ любой ценой. Рома накинулся на парня сзади, чуть не повалив того на пол, и зарылся носом в его волосы. — Ромочка, ну куда без этого. Ты думаешь, как я могу ещё реагировать на то, что ты часами сидишь на моих коленях после занятий. Это неловко, ну правда, мне жутко стыдно, ведь ты тогда был ребёнком. — У нас разница в возрасте два сраных года, каким ребёнком? Ты и не приставал ко мне никогда, боялся. И сейчас та же история. От тебя никогда инициативы не дождёшься! — Я стесняюсь, Ром. — Насупленно пробормотал Петров, утыкаясь подобородком в шею смеющегося Пятифана. Они уселись на диван, попутно переключая программы на телевизоре. Остановились на "Москва слезам не верит". Рома скинул с себя кофту и улегся вдоль дивана, положив голову на чужие колени. За окном усилилась метель, голоса из фильма приносили детские воспоминания и согревали, как какао. Пятифан чувствовал, как пальцы Антона мягко гладят его спину, как он проваливается в сон после тяжёлого дня, утопая в ощущение нежности и ласки, которую наконец-то испытал с тем самым человеком, с которым узнал, что такое любовь, и с кем развил и продолжает развивать её. — Вчера на этом же диване ты не так уж и стеснялся. — Закончил мысль диалога Рома, вспоминая, как вчера хрупкое тело Антона вжималось в этот диван, от наслаждения шепча имя Пятифана, царапая спину. За эти отношения Рома понял многое (самое главное!). Секс – наибольшее, что могут дать друг другу нелюбящие люди и наименьшее, что могут возлюбленные. Жизнь без Антона возможна, он прожил без него четыре года, но как она отвратна, как она сера и бесперспективна. Но сейчас абсолютно все его желания сбылись, он не может поверить в то, что это происходит с ним. И если то, что они оба испытывают – пропаганда, мерзость и болезнь, то в чем тогда смысл гребаного мира, если однажды испытав к кому-то это окрыляющее чувство, ты чувствуешь без него вечный голод любви?