Яркие синяки под глазами

— Не подскажете, какое сегодня число?       Это был сложный вопрос: дни в последнее время тянулись чередой одинаковых событий, разбавленных лишь новыми мыслями и поводами для самокопания. У Антона был сложный месяц, ну, или несколько месяцев, учитывая то, что последнее запоминающееся событие — поездка к родным на выходные — датируется новогодними праздниками.       Но всё же парень подглядывает в маленький экран кассы и, к своему огромному сожалению замечая, что прошло не больше половины рабочей смены, спешит ответить девушке с миловидной внешностью: — Сегодня одиннадцатое марта, пятница. Желаете что-либо заказать?       Глаза, с яркими стрелками жёлтого цвета, несколько секунд разочарованно бегают по лицу бариста, а потом по витринам с выпечкой. Видимо, девушка ожидала какой-то реакции молодого человека на себя, не зря же она уже пару недель ходит в это кафе в его смены и, занимая удобный наблюдательный пункт напротив кассы, никак не может закончить бедный бульварный роман размером не больше трёхсот страниц.       Шастун признаёт, что, возможно, его взгляд и правда иногда был направлен в сторону девушки-всегда-в-бежевом. Но всё же не мог подумать, что она настолько отчаялась, что восприняла его пустые взоры — скорее на оживленную проезжую часть, чем на саму воздыхательницу — за нечто, являющееся знаками внимания и безмерного восхищения. Девушка хоть и была красива и мила, но не смогла бы настолько заполнить голову Антона, чтобы соревноваться с суицидальными мыслями и придуманной реальностью, в которой всё более чем прекрасно.       Поэтому, спокойно дождавшись заказа, парень достаёт одно пирожное и вырисовывает пенкой на кофе какие-то странные узоры. Сердечки и цветы он этой особе, с недавнего времени, принципиально не изображает.

***

      День выдаётся тяжёлым, хотя в последнее время спокойных, не особо затруднительных дней как будто и не было. Сменщик не появляется в кофейне ни во время обеда, ни позже. Поэтому Шастун, нагло свалив новый заказ на второго, только пришедшего сотрудника, идёт «принимать товар», что означало «перетащить несколько коробок продуктов и спокойно курить, пока совесть позволяет или пока не позовут». А совесть позволяет, потому что он уже должен был отправиться домой и доспать свои восемь часов суточной нормы.       Но в зал вернуться всё же приходится, и там, в самый разгар запары, ему сообщают «прекрасную» новость. Теперь ближайшую неделю парень должен будет работать с утра до ночи в две смены, пока график работников не переформируют, за довольно скромную надбавку к зарплате. В непрерывном потоке различных заказов парень успевает лишь кивнуть и только чуть позже задаётся вопросом: «А какого, собственно, хуя?» Но ситуацию это уже никак не исправит.

***

— Не знаешь, почему Лёхи нет? Он обычно заранее предупреждает, если что. Но сегодня ни в чат не написал, ни лично ничего не сказал, — недалеко от кассы Самойлова и Попова поправляют элементы декора, пытаясь расставить книги на полке по цвету. — А ты не слышала? Его недалеко отсюда, на пешеходном переходе, машина сбила, не насмерть, конечно, но в больницу увезли без сознания, — девушка продолжает елозить тряпкой по полкам, собирая пыль, а Лиза замирает на месте с несколькими книгами в руках, пытаясь переварить информацию. — С ним всё хорошо? — на лице девушки читается непонимание и страх, но подруга не может ответить ничего внятного. — Не знаю, но слышала, как Матвей разговаривал с врачами по телефону, вроде жить будет, — спокойствие русоволосой начинает нервировать, поэтому официантка, бросая книги на диван, стремительно направляется к кабинету менеджера. Она выглядит взбешённой, и через пару минут дверь ударяется о стену с таким грохотом, что становится понятно — девушка обижена.       Вообще-то, Шастуну думается, что реакция Елизаветы на реакцию подруги слишком бурная. Конечно, речь идёт о жизни человека, но Василиса всегда сохраняла хладнокровие. Парень мог умереть, но не умер, и, вроде как, даже в стабильном состоянии — переживать не из-за чего.       Возможно, на восприятие ситуации влияло то, что парень сам не знал, как реагировать на информацию о том, что его товарищ сейчас в больнице. Подчиняясь здравому смыслу, он хотел бы принять сторону Поповой, которая заботилась о других (иногда даже сверх меры) и выглядела тем символом человечности, которого стоило бы держаться; но при этом Антон понимал реакцию Васи, а, точнее, разделял с ней полную безэмоциональность по данному поводу.       Самойлова была других взглядов на всеобщее существование, нежели добрая половина их коллег, поэтому она редко с кем общалась. Легче было назвать людей, которых девушка к себе подпускала, не довольствуясь лишь короткими ответами и язвительными замечаниями.       Что парень находил жутким — всегда была чётко видна разница в её общении с близкими людьми и просто знакомыми; взгляды, интонация, эмоции — всё выдавало, как девушка относилась к стоящему перед ней человеку. И, если он в круг знакомых не входил, конечно же не мог сказать о ней ничего правдивого.       Антон же общался с Василисой неплохо, у них были общие представления о многих вещах, и, на удивление, они не ограничивались философскими темами, о которых люди рассуждают на досуге.       Хотя в основном молодые люди всё равно заводили разговор о различных проблемах, которые в конечном итоге перетекали в размышления о смерти и всеобщем хаосе.       Парень думал, что все, кто говорил с Василисой, в конечном итоге впадали в депрессию от познания этого мира с её точки зрения. Но, как говорится, когда ты уже на дне, дальше некуда, поэтому Шастун часто сам заводил разговор про жизнь и «вообще какого хрена обезьяны в какой-то момент начали эволюционировать?!».

***

      Всё вокруг пытается усложнить жизнь парня. Особенно коллеги, которые не только светили радостными лицами перед уставшим человеком, но и обсуждали свои планы на лето и отпуск весь день, чем сильно нервировали того, у кого этих самых планов не было.       Сначала не иметь планов на следующий день, месяц, год было интересно: оставалась внутренняя надежда на то, что завтра сможешь сделать что-то безрассудное, так нужное тебе для разрядки. Но со временем то ли эта идея изжила себя, так как времени на безбашенные поступки становилось всё меньше, а эмоциональная окраска каждого следующего дня — будто на тон серее; то ли в жизнь парня всё-таки протиснулось это противное: «Тебе уже далеко не восемнадцать, ты должен думать своей головой», — и вычеркнуло из поведения всю подростковую чушь.       Но в свои двадцать три Антон не знает, что делать, если вроде как всю жизнь состоял лишь из этой чуши, а теперь живёшь в огромном городе, изредка общаешься с родственниками по видеосвязи, и в каждом заученном движении, в каждой вынужденной привычке (потому что перед выходом обязательно нужно проверить газ: кроме тебя это никто не сделает, а ещё все коммунальные услуги старайся оплачивать в один день: так удобнее) большими красными буквами выбито: «Добро пожаловать во взрослую жизнь», — хотя хотелось бы обратно хоть в универ, хоть в школу, да хотя бы в садик. Он даже был готов есть эту чёртову манку с комочками.       Выходит с места работы Антон уже за полночь и плетётся в ближайший круглосуточный гипермаркет. Ведь то, что его так надолго задержали на работе, не значит, что завтра, а, точнее, уже сегодня нужно оставлять себя без главного приёма пищи. И, даже если он собирается весь выходной просидеть дома, укутанный в плед, с «Бесстыжими», повествование которых он, вероятнее всего, потеряет через несколько минут и после первого перепиха героини, это не значит, что у него будет время выйти на улицу.

***

      С прилавков на Шастуна смотрят остатки горошка и кукурузы по скидке, чёрствые булки с джемом, несколько болгарских перцев в пластмассовой упаковке по цене, кажется, человеческих почек и целый прилавок различных киндеров, на которые смотришь с желанием забрать всё это с собой и в пять, и в восемнадцать, и в двадцать три. Прикидывая в уме, сколько можно прожить исключительно на шоколаде и воде, Антон кидает к спокойно лежащим в корзинке упаковкам заварной лапши несколько плиток молочного в родной упаковке.       Магазин почти полностью пустой, будто из фильмов про апокалипсис, и даже свет кое-где мигает точно так же. Антон бесцельно бредёт по помещению и лабиринтам стеллажей, в итоге набирая себе в корзинку ещё килограмм лимонов, курицу, которой суждено быть замороженной до конца своих дней, пару жвачек, потому что, если натыкаешься на них не на кассе, а в отделе рядом с соленьями, это знак вселенной, пачку макарон, помидоры: свежие — для готовки, и консервированные — для души, — немного специй, а потом всё-таки ту самую кукурузу по скидке.       Почти перед самой кассой ему приходится вывернуть обратно в отдел с выпечкой, потому что хлеба дома тоже нет. Он грустно прикидывает, что потратит сегодня дофига, а жить ещё три недели, но тут же думает, что, даже если числа эдак третьего, перед зарплатой, ему придётся есть побелку с потолка, он ничего не положит обратно, потому что: во-первых, если ты не можешь позволить себе немного продуктов, которые хочешь, то жизнь становится ещё более унылой; во-вторых, потому что идти по тому же маршруту, возвращая продукты на места, ему было лень, а он видел, как засыпали продавцы, гуляющие между прилавками — и загружать их дополнительной работой не хотелось.       Единственное, чего хотелось Шастуну сейчас, — это моментально оказаться в постели, пусть холодной и с мятыми простынями, потому что игнорировать будильник и еле успевать на работу уже стало привычкой, но всё равно там, где можно будет забыть о существовании окружающего мира на целые сутки. — А ты чего тут, Антон? Напал ночной жор, а дома еды нет? — парень не заметил, когда к нему подошёл его знакомый Дима, поэтому чуть не споткнулся о свои же продукты, еле удержавшись за стеллаж. — Дима, блять. Что ты так пугаешь? — глаза напротив сквозили усталостью и маленькими смешинками. — Да нет, у нас Лёха в больнице — теперь следующую неделю полный день работать буду, с утра до ночи. — Что-то серьёзное? — даже не знающему Позова человеку было бы ясно, что вопрос задан скорее для проформы. Шастун лишь думает, что тут может быть немного профессионального интереса, хотя навряд ли много людей срочно забирали в больницу на скорой из-за кариеса. — Под машину попал, пока ничего не известно, — парень всё-таки кладёт в корзину нарезанный батон и поднимает её с пола, замечая, как Дима берёт пачку печенья с той же полки. — А ты чего? Сладенького захотелось? — парень улыбается, направляясь к кассе, и оглядывается на Позова в ожидании ответа. — Да у меня Савина болеет. Вроде обычное ОРВИ, но температура с вечера так и не спала. Вот в аптеку заезжал, а печенье так, для успокоения моральных травм от компресса, — мужчина выглядит уставшим, но его губы всё равно искривляются, изображая что-то наподобие улыбки. Наверняка Дима сейчас тоже мечтает провалиться в царство Морфея и не вспоминать о проблемах до утра. Если учитывать, что в магазине они находятся в полтретьего ночи, обоим бы это не помешало.

***

      Уже через пятнадцать минут оба садятся в машину Позова, потому что, в принципе, по пути, а не виделись они достаточно давно, чтобы не знать самых актуальных новостей из жизни друг друга. — Ну что, Шаст, рассказывай, как жизнь? — Поз выворачивает с парковки на пустую дорогу, и, с учётом, что ехать им всего минут десять, есть время рассказать только самые актуальные новости. — Да что-что, ничего не меняется. Руки у меня растут всё из того же места, только поломки я уже из своего кармана оплачиваю, — Антон откидывается на сиденье и прикрывает глаза. — Что, чашек на кругленькую сумму разбил? — Диме, похоже, смешно, ведь действительно: что можно сломать в кофейне на половину своей зарплаты? — Кофемашину чистил, резьбу у чего-то там сорвал, и денег как ни бывало, — усталый выдох проносится по салону, и парень думает, что теперь у него только два варианта: или научиться правильно чистить нечто (и для начала хотя бы запомнить его название), а потом собирать эту ад-машину, или смываться после смены раньше коллеги, оставляя эту работу на него. — Ну, и пару кружек тоже вроде разбил. — Эх, Тоха, время идёт — ты не меняешься, — мужчина уже открыто улыбается, и от этой тёплой улыбки друга Шастун снова возвращается на несколько лет назад, в маленькую кухоньку дачи Позовых. — Как руководство тебя вообще подпустило к дорогому оборудованию? — Да не знаю, — ответ остаётся в комфортной тишине, в которой каждый из друзей морально отдыхает и предаётся ностальгии.       Очень скоро машина останавливается около подъезда съёмной квартиры парня. Антон думает, что пропустил момент, когда нужно было бы сказать, что можно подкинуть и до дороги, но усталость берёт своё, поэтому друзья лишь прощаются, обещая так надолго не пропадать, и ему приходится плестись до лифта в гордом одиночестве.

***

      Выходя на своём этаже, Шастун уже жалеет, что внезапно решил закупиться, ведь продукты желательно разложить по местам, иначе он точно с утра о них споткнётся в проходе, а силы с каждым шагом покидают его, больше не желая двигать длинное тело.       Но, когда они наконец-то оставляют Шастуна, привалившегося к двери, обнаруживается главная причина будущих проблем. — Блять.       Карман пуст, в нём не находится связки ключей с железным брелоком. На несколько секунд парень застывает в неудобной позе и глядит в стену напротив, а после оседает на грязный пол, громко выдыхая.       Неудача уже не удивляет, ведь кажется, что жизнь в последнее время состоит лишь из чёрных полос, светлеющих к выходным, просмотру незамысловатых шоу с возможностью отключиться от существования, и, конечно же, зарплате. Но ситуацию в данный момент это не спасает. После недолгого осмотра того, с чем парень остался около собственной двери, оказывается, что телефон всё же при нём, только звонить сейчас некому.       Из друзей у Антона можно насчитать человек пять, тех, что ещё со школы или универа. Из людей, живущих неподалёку, только Диму, но, учитывая его проблемы дома, Шастун не позвонил бы ему никогда, не нагрузил бы ещё больше: Позов его и так плестись до дома пешком не оставил. —Был бы я чуть…       Слова разрезают тишину подъезда, а на ум приходит только слово «лучше». Потому что, если бы лучше следил за своими вещами, лучше думал, выбирая профессию, лучше разбирался в людях, лучше старался.       Только вот так рассуждать можно долго — Антон пробовал, и ничем хорошим это не закончилось.       А самое главное — что никто не знает, к чему приведёт исправление всех ошибок прошлого. Все хотят, но не думают: «А дожил бы я до такого возраста, если бы сделал все правильно?». Но «правильно» для каждого своё.       Размышления прерывает какой-то грохот за стенкой соседней квартиры. Сначала раздаётся громкий звук, а после — тихое шуршание и если парню не начинает мерещиться, то негромкий мат.       Шастун успевает подумать, что мог бы общаться с соседями и тогда проблем с запасным ключами, а, точнее, с их хранением не было бы. Ведь, в принципе, они есть, там, за железной дверью, рядом с вешалкой висят. Просто отдать их соседям было бы неуместно. Он их никогда в лицо и не видел.       Скоро шум за дверью приближается, и, кажется, человек возится с чем-то прямо в прихожей. По звукам не получается определить, чем именно занят хозяин квартиры, но вскоре на лестничную площадку выходит парень с пакетом.       Сосед оказывается примерно его возраста, может, на два или три года старше. В чёрной дутой куртке, из-под которой были видны домашние штаны, он проходит к лестнице, а потом оглядывается на Антона, который устало продолжает смотреть на него в упор. Пару минут размышлений, и молодой человек возвращается, чтобы закрыть помещение на ключ. — Думаешь, что я могу что-то у тебя украсть? — Шастун понимает, насколько это странный вопрос, ведь этот парень совсем его не знает — почему бы ему не усомниться в честности человека, который посреди ночи сидит на полу у соседней квартиры? Но всё равно не жалеет о произнесённых вслух словах. Сегодня, несмотря на встречу с Димой, общался с людьми он слишком мало и к вечеру — скорее, уже утру — чувствовал себя роботом, вызубрившим несколько стандартных рабочих фраз.       Молодой человек же, видимо, не принимая усмешки в тоне собеседника на свой счёт, пробегает глазами по пакетам с продуктами и самому сидящему. — Думаю, что твоё присутствие — это знак, что рисковать сейчас не стоит, — парень разворачивается и пропадает за поворотом.       Антон слушает мерные шаги на лестнице и прикрывает глаза.