Правильный выбор

      Выйдя из кофейни, я шёл вперёд, не оглядываясь. Старые кирпичные здания смыкались надо мной, как стены ущелья. Воспоминания нахлынули внезапно, без спроса — незнакомец из кофейни всколыхнул то, что я годами пытался утопить. Кем я был раньше? Где жил? Чем дышал? Всё это осталось где-то там, в Южном Парке, до того как я попал в это… рабство. Да, именно так это и называлось.       Не скажу, что раньше мне жилось легко. Буллинг, насмешки, пинки, косые взгляды — всё это оставило рубцы, которые не заживают. Друзья, которые когда-то были рядом, отвернулись один за другим. Я остался один. Однажды я даже попытался попросить помощи — собрал остатки смелости и позвал тех, кого всё ещё считал своими. Ответом была тишина. Никто не спросил: «Ты в порядке?» Только Кенни заметил. Но слишком поздно — ближе к концу средних классов, когда я уже почти перегорел.       Я глушил эту боль как умел. Но она не уходила — только затвердевала внутри, заполняя пустоту чем-то холодным и неподвижным.       — Хей! Погодите!       Голос за спиной. Я обернулся. Тот самый незнакомец из кофейни. Тёмное пальто, под ним — бордовый свитер, каштановые волосы неаккуратно падают на лоб. Лёгкая щетина. Выглядит почти моим ровесником, но чуть ниже ростом. В глазах — странная смесь волнения и решимости.       — Незнакомец из кофейни, — я позволил себе ухмыльнуться. — Чем обязан?       Он замялся, отвёл взгляд.       — Да, это я. Я просто хотел…       — Не стоит со мной связываться, — перебил я. — Если хотите жить спокойно.       — Нет, погодите!       Я свернул за угол, надеясь затеряться в переулках, но он не отставал. И вдруг — крикнул в спину:       — Кайл!       Я замер. Хотя чего удивляться — Итан назвал моё имя при нём.       — Это я… Ты меня не узнал? — голос дрогнул.       Я обернулся и вгляделся в его лицо. Память молчала. Ни одной зацепки.       — Нет, — честно ответил я. — Понятия не имею, кто вы.       Он подошёл ближе. В глазах — непонимание и разочарование.       — Ты ведь Кайл Брофловски, так?       Меня словно током ударило. Фамилию он не мог услышать в кофейне. Откуда? В голове заметались обрывки мыслей — шутка, подстава, кто-то из людей Монро?       — Это я — Эрик, — произнёс он, и его голос дрогнул ещё сильнее. — Эрик Картман.       Мир на секунду замер. Эрик Картман. Тот самый. Человек, превративший мои школьные годы в ад, стоял передо мной — похудевший, с человеческим лицом, с щетиной и дурацким бордовым свитером. Я отказывался верить.       — Хорошая попытка, — процедил я, чувствуя, как губы сами растягиваются в нехорошую ухмылку. — Кто тебя подослал?       — Что? Какая попытка, Кайл?!       Я не ответил. Рука сама скользнула за борт пиджака, туда, где висел пистолет.       И тогда он заговорил. Быстро, сбивчиво, проглатывая окончания — в точности как тогда, в детстве, когда пытался оправдаться перед учителем. Он перечислил всё: моих родителей, Айка, Стэна, Кенни, Южный Парк, Джерси. И наконец — последний штрих: «Я постоянно звал тебя рыжим евреем из Джерси».       Всё. Сомнений не осталось.       — Блядь… — выдохнул я, а потом рявкнул: — Блядь! Что ты тут забыл?!       — Я забыл? А какого хрена ты тут делаешь?       — Загниваю. Представь себе. Какого хрена ты снова на моём пути?       — У тебя? Да ты мне даром не сдался, я приехал за Хайди! Её похитили, чёрт возьми!       Я помнил нашу последнюю встречу с Хайди — случайную, на мокрой улице, её дрожащий голос, её извинения. Она действительно изменилась. Но слышать от Картмана, что её похитили…       — Я не знаю, какие у тебя планы на Сару, но это из-за тебя похитили Хайди?!       Его крик ударил по ушам. Я сорвался — налетел, прижал его к кирпичной стене.       — Ты совсем ебанутый? Жить надоело?       — Где Хайди, ублюдок?!       Он бросился с кулаками. Увернулся, но он продолжал переть. Мы кружили, хрипели, в какой-то момент он попытался схватить меня за воротник — я отступил и врезал ему в бок. Он согнулся, но тут же опять полез. Я поймал его за руку и повалил на асфальт. Он почти вырвался — и тогда я достал пистолет.       Он замер. Глаза расширились, лицо побелело. Страх — самый настоящий, животный — плескался в его взгляде.       — Стой, Кайл!       Я поднялся, чувствуя, как пальцы подрагивают. Не от страха — от перенапряжения, от выброса адреналина, который ещё не рассосался. Пистолет в руке казался чужим предметом, но отпускать я его не собирался. Картман. Мой личный демон. Мой бывший друг. Мой мучитель. Я смотрел на него и не чувствовал ничего, кроме глухой, застарелой ярости.       Выстрел. Пуля прошла в паре сантиметров от его уха и ушла рикошетом в стену.       Он вздрогнул всем телом, и я увидел, как по его лицу разливается осознание: он может умереть. Вот здесь. Сейчас.       — Думал, не посмею? — горько усмехнулся я.       — К-Кайл…       Я навёл ствол ему в лоб.       — Могу повторить. И не промахнусь.       — К-Кайл, погоди… Почему ты так?..       Я молчал. Его слова не имели значения.       — Ты ведь злишься на меня… Так? Но послушай! Разве тебе всё равно на Хайди? Она заслужила это? Она попросила прощения у тебя!       Хайди. Он всё-таки смог зацепить. Я вспомнил её глаза в тот вечер — испуганные, но искренние. Я тогда простил её. Правда простил. Но это ничего не меняло.       — Забудь о ней, — сказал я. — Её больше нет.       — Пиздишь!       — Да нет её больше! На что ты рассчитывал? Думал, я помогу тебе её найти? Только ты забыл, что я тоже нуждался в помощи. Но от вас ничего не пришло — только пинки и насмешки.       Я убрал пистолет, обошёл его и пошёл прочь.       — Не смей переходить им дорогу. Особенно мне.       — Почему ты не сказал нам? — донеслось мне в спину. — О разводе родителей?       Я остановился. Не оборачиваясь, ответил:       — А сам как думаешь? Тот мелкий жирный засранец выслушал бы меня без смеха?       Тишина. Ответа не было.

***

      Вернувшись в квартиру, я запер дверь и прислонился к ней спиной. Руки дрожали — теперь уже по-настоящему. Мелкая, противная дрожь, от которой не избавиться усилием воли. Я закрыл глаза, глубоко вдохнул, потом выдохнул. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле.       Через несколько минут я разделся и залез под душ. Горячая вода расслабила мышцы, смыла холод улицы и остатки адреналина. Я стоял, упершись ладонями в кафель, и просто дышал. Когда вышел, стало немного легче. По крайней мере, физически.       На кухне разогрел полуфабрикат, достал бутылку вина из ящика. Есть не хотелось, но организм требовал хоть чего-то. Сделал глоток прямо из горла, потом ещё. Горечь обожгла горло, и я наконец почувствовал, как напряжение начинает понемногу отпускать.       Ближе к вечеру сел за ноутбук. Новой почты не было. Тогда я, сам не зная зачем, открыл старый ящик — тот, которым не пользовался уже лет десять. Пароль вспомнил с третьей попытки.       Я ввёл старый пароль с третьей попытки — и обомлел. Десятки непрочитанных писем. Я смотрел на экран и не мог заставить себя кликнуть по первому. А потом всё-таки кликнул.       От Хайди. Отправлено десять лет назад.       «Привет, Кайл.       Я долго думала, стоит ли писать тебе. Прошло так много времени, и я не уверена, как ты отреагируешь на моё сообщение. Мне очень жаль за всё, что произошло между нами. Тогда я не понимала, насколько глубоко всё зашло и как сильно это тебя задело. Я была дурой, Кайл. Я верила Эрику, я повторяла его слова и даже не замечала, как делаю тебе больно. Сейчас, спустя годы, я понимаю, что была неправа и много всего напутала. Надеюсь, ты прочтёшь это письмо и поймёшь, что я искренне сожалею. Прости меня, если сможешь. Хайди».       Я откинулся на спинку стула. Значит, она правда жалела. Не просто на словах, при случайной встрече — а давно, все эти годы. Она искала меня. Я открыл следующее.       От неё же, через два года.       «Кайл! Я вернулась в Южный Парк. Встретила Эрика — ты не поверишь, как он изменился. Он стал другим человеком, честное слово. Мы поговорили и решили забыть прошлое. Он много рассказывал о тебе. Говорил, что хотел бы тебя увидеть и поговорить. Я понимаю, что это, наверное, тяжело, но, может быть, нам всем стоит встретиться? Закрыть старые раны. Я не теряю надежды. Хайди».       Их было больше десяти — писем от Хайди. Коротких и длинных, с новостями о её учёбе, о возвращении в Южный Парк, о работе психологом. Каждое заканчивалось вопросом или надеждой на ответ. Я читал их одно за другим и чувствовал, как что-то тяжёлое ворочается в груди. Она не забыла. Она ждала.       Следующее письмо — от Стэна. Семь лет назад.       «Привет, Кайл.       Надеюсь, у тебя всё хорошо. Я часто думаю о тебе и о тех временах, когда мы были неразлучны. Мы сидели у тебя в комнате, играли в приставку, спорили о всякой ерунде, а потом шли к Картману и снова спорили. Помнишь, как ты помог мне с алгеброй перед экзаменом? А как мы вместе смеялись над дурацкими шутками Кенни? Я скучаю по этому. Искренне надеюсь, что однажды ты вернёшься, и мы снова встретимся. Было бы здорово увидеть тебя и наверстать всё потерянное время. Твой друг, Стэн».       Я сглотнул ком в горле. Стэн. Мой лучший друг, который однажды просто перестал им быть. Или это я перестал? Он ждал меня семь лет назад. А я даже не знал.       От Кенни. Шесть лет назад.       «Эй, Кайл!       Надеюсь, ты жив и здоров, и не пропадаешь где-то в подворотне. Мы тут с Карен переехали в Чарлстон. Стэн теперь с нами. Дел по горло, но я часто вспоминаю наши школьные деньки. Ты был одним из немногих, кто меня вообще замечал, и я это ценю. Ты как, брат? Если захочешь списаться — я всегда на связи. Береги себя. Кенни».       Кенни. Он заметил меня тогда, в восьмом классе, когда я сорвался. Он дал мне первую сигарету и просто сидел рядом, пока я ревел и выплёскивал всё, что копилось. И он тоже писал.       Я сидел перед экраном, и пальцы у меня дрожали — на этот раз не от холода и не от перенапряжения. От писем веяло жизнью, которую я сам вычеркнул. Они ждали. Все эти годы. А я был занят тем, что выживал в дерьме, в которое сам себя загнал.       А потом я открыл письма от Картмана. И вот тут меня накрыло по-настоящему.       Первое — десятилетней давности. Я открыл его, и каждое слово полоснуло как нож.       «Эй, Кайл.       Не думал, что когда-нибудь напишу тебе, но вот он я. Видимо, других способов до тебя достучаться у меня не осталось. Ты сбежал. Просто взял и сбежал, ничего никому не сказав. Я думал, ты сильнее, а ты оказался слабаком. Трусом. Знаешь, как это выглядело со стороны? Как будто тебе на всех плевать. Хотя, может, так и было? Ты разочаровал меня, Брофловски. Серьёзно. Я надеялся, что ты когда-нибудь вернёшься, но теперь сомневаюсь. Да и плевать мне уже, честно говоря. Живи как хочешь».       Я стиснул зубы. Десять лет. Десять лет он ждал от меня чего-то, а я даже не знал. Следующее письмо было отправлено пять лет спустя. Я открыл его — и замер.       «Привет, Кайл.       Я не должен был писать то письмо. Я был зол и обижен, и это меня не оправдывает. Прости меня. Я не имел права говорить тебе всё то дерьмо. Я сам не понимал, что нёс. Ты уехал, а я остался и начал думать. Много думал — о нас, о школе, о том, кем я был. И мне стыдно. Стыдно за каждую подколку, за каждый смешок за твоей спиной, за то, что я делал с тобой. Ты ведь этого не заслужил. Никто не заслужил. Я всегда знал, что ты умнее меня, лучше, и злился на тебя за это. Завидовал. Ты помнишь, как вытащил меня, когда я нажрался таблеток и меня глючило от Юдокабры? Ты тогда дотащил меня до дома, а я даже спасибо не сказал. Ты всегда мне помогал, а я платил тебе дерьмом. Я не прошу забыть — просто знай, что я сожалею. Если ты когда-нибудь захочешь вернуться — я буду ждать. Я сам тебя найду, если понадобится».       Я перечитал его дважды. Потом ещё раз. Пальцы сами собой сжались в кулаки, да так, что ногти впились в ладони. Я откинулся на спинку стула, потёр лицо ладонями, провёл по волосам. В груди что-то ворочалось — смесь гнева, боли и какого-то странного, почти забытого тепла. Он всё-таки написал. Извинился. Вспомнил про ту дурацкую ночь с Юдокаброй, которую я сам почти стёр из памяти.       — Вот же козлина, — прошептал я в пустоту. — Ты всё-таки умеешь удивлять.       Я закрыл ноутбук и долго сидел в тишине. Хайди похищена. Эрик здесь. И теперь я точно знал: просто отсидеться не получится. Эти двое каким-то непостижимым образом снова влезли в мою жизнь, и мне придётся что-то с этим делать.