Привет от мистера Коула.

"Привет, дорогой дневник. Вновь я пытаюсь начать писать дневники. Надеюсь, не разрову и тебя, как произошло с твоим предшественником. Меня зовут Веббер Махана. Мне 19 лет. Многие считают меня странной, правильно делают. На моих руках кровь более полусотни людских тел, они бились в предсмертных конвульсиях благодаря мне. Как я дошла до этого? Я не знаю. Оно само как-то закружилось. Не вижу в этом ничего зазорного, я просто делаю свою работу, я получаю за нее деньги, а поиздеваться над заказными лицами для меня весьма приятный бонус. Вы же не осуждаете мясников, которые убивают невинных хрюшек, курочек и зайчиков, чтоб вы поели с утра бутербродик с колбаской. А если по-чесноку, то я не знаю, что в моей жизни пошло не так, что я докатилась до удовольствия от убийств, что должно, наоборот, нормального отталкивать. Я жила в богатой семье. Мы ну ни в чем себе не отказывали. Захотели слетать на Мальдивы - опа, мы на следующий день там, захотели мидий в соевом соусе - слуга уже готовит их на кухне. У меня была своя приставка, в которой я временами деградировала, комп, большая комната с мягкой кроватью и софой, и пес Илларион, шпиц по породе.. У родителей - машина, какая, не помню, не разбираюсь в этом, вилла рядом с морем и хлипкие стены в комнате, и каждую ночь я слышала, как эти две змеи ебутся, будто в последний раз. Я училась в элитной школе, у меня было много ебланоидов-друзей, много безмозглых блядоучителей, которые сами в этой жизни нихуя не знают, но при этом хотят, чтоб ученики им насасывали как угодно, где угодно, с поводом и без. Все в моей жизни решалось деньгами. Родители обеспечивали меня ровно до того момента, пока я вела себя нормально. Именно это в моем лакшери было жирным НО. Предки у меня были строгие, держали меня по струнке смирно, за любое неповиновение я получала ремнем, руками, чем угодно, в принципе, и куда угодно. Если мой косяк был сильный и побить меня было недостаточно, мне просто не давали есть целыми днями, ставя каждый раз меня перед столом, когда родичи сами садились есть. Это было так ужасно, честно, хуже побоев временами. Естественно, не обходилось без синяков, но даже на этот случай у нас в доме был визажист, который после побоек, которые происходили часто, замалевывал мне синяки перед школой. Визажисту не было меня жалко, к слову, он тоже просто работал, тоже просто получал за это деньги. В принципе, как меня колошматят, видели все: от уборщиц, до водителей, но всем было все равно. Несмотря на то, что моя жизнь была безотказной во всяких изысках, я всей душой ненавидела это. Когда меня забирали из школы, я видела, как ученики из бюджетной школы идут пешком домой, таща за собой тяжелые ранцы, кидая анекдоты, пробуя первые сигареты, первые поцелуи и робкие прикосновения влюбленной парочки подростков, музыка, смех. А я не могу так, но зато с личным водителем на машине пиздую домой. Заебись, не правда ли? Мне хотелось попробовать сигареты, попробовать первый алкоголь, поцеловаться. Первое у меня получилось сделать, но я была глупа и не подумала, что от меня всей будет пасти табаком на двадцать метров вокруг. Родители отбили губы так, что еще несколько дней они выглядели как ботексные. Я хотела быть тем самым дворовым оторвой, бить крапиву палкой, ловить лягушек, но родители каждый раз избивали меня, когда я говорила об этом. Мне не нравилась такая жизнь. Мне не нравилось то, как болят места побоев. Мне не нравилось быть элитой. Я ненавидела родителей. Ненавидела всей своей детской душой за то, что они не давали мне того, чего я хотела, чтоб чувствовать себя хорошо. Я начала отбиваться от рук в 14 лет. Я делала все наперекор предкам, за что регулярно получала. Мои попытки в отместку избить родителей успехом не увенчались. Они пользовались тем, что я была слабее их. Родители спохватились в мой день рождения. Мне 15 исполнялось. У меня был шикарный праздник, пришли мои одноклассники, была музыка, конфетти, аниматоры. Когда настало время задувать свечи на торте, я вслух загадала то, чем ебала мозг родителям уже долгое время - быть обычной девочкой. Отца это, видимо, заебало, он не стесняясь гостей снял с себя ремень и выпорол меня на глазах у всех. Когда он отошел, все мои одноклассники рассмеялись, тыча в меня своими пальцами. Я смотрела на них и понимала, что моей злобе нет предела. Я понимала то, как ненавижу их всех. Их. Всех. Отец и мать ушли с гостями в гостинную, там еще конкурсы какие-то планировались, а я осталась лежать на полу на кухне. Я била руками пол, представляя, как бью отца, но мне этого было мало, чтоб заглушить весь тот гнев. Именно тогда мне на глаза попался Илларион. Я задушила его. Меня даже не колыхнуло то, что этот песик был со мной на протяжении 8 лет жизни. Я просто задушила его. Меня успокоило то, как он хрипел во время этого, как пытался брыкаться, как его глаза торчали, почти на выкате. Я с силой бросила дохлого его на пол, а потом пришли предки. Видели вы бы их лица, такие напуганные, и я, улыбаясь во все 32 смотрю на них, а рядом со мной труп псины валяется. Тогда-то и начался мой курс работы с психологом, который поставил мне истерию, тревожность и проблемы с контролем агрессии. Я не любила ходить к психологу. Эта женщина напрягала меня шо пыздиец. Постоянно какие-то тесты на интуицию, разговоры о смысле жизни и ровно нихуя от этих посещений. Мать жалела меня, но вот отец напрочь отказывался принимать то, что их дочь немного ебанутая. Мать стала выпускать меня подышать свежим воздухом в город, познакомила с обычными дворовыми ребятами, ходила со мной на детскую плошадку и бегала за дворовыми кошками, мы даже в одну сельскую школу ездили посмотреть, как там дети учатся, мне так понравилось. Я видела, что мать одновременно боится меня, но любит. Я старалась не огрочать ее, она стала какой-никакой, но опорой тогда для меня. Отец же стал бить меня еще хлеще. Он называл меня тупой мразотой, психопатом, бил меня до тех пор, пока мама не вмешивалась и не загораживала собой меня. Отец только тогда прекращал. Я начала жить мыслью о том, что хочу вспороть его живот и намотать его на его же кишки, делая это так медленно, чтоб он мучился как можно дольше. Моя злоба к нему росла с каждым днем. Я не спала ночами, желая одного - убить его. Он плохой. Он был не достоин жить. Второй переломный момент произошел, когда мне только исполнилось 16. Мне лучше не становилось, даже хуже стало, со слов матери, я замкнулась в себе, стала мрачной, взгляд у меня остраненный и улыбаюсь я странно. Я просила быть ее честной со мной, я не обижалась на это. Просто мне становилось хуже. Да и я сама это понимала, а изрезанные мной же руки и тело это подтверждали. Чаша терпения моего подсознания наполнилась до предела, а вылилась она одним днем, когда я увидела, что отец избивает маму за то, что она просит его быть со мной лояльнее. Я видела, как он бил ее руками, как у нее с носа текла кровь, а он обзывал ее всеми матерными. Во мне щелкнуло что-то тогда, я взяла нож с кухни и всадила ему в спину, прокрутив несколько раз. Пока я стояла и облизывала окровавленный нож и смеялась, приехала скорая и скорая от психбольницы. Отца спасли, а меня упрекли в психушку, как опасную для общества, следствие даже вели, но мне не было 18, поэтому ответственность скинули на Ваню Пупкина и закрыли дело. Я полгода пролежала в диспансере. У меня не было своей камеры, я лежала со всеми, но у меня были повязаны руки, ноги и говорить я толком не могла. Родители ко мне не приходили. Первое время я много плакала и звала мысленно маму, но потом смирилась с тем, что никто не придет ко мне. Мой лечащий врач толком не лечил меня. Этот паршивец Рудольф лишь вкалывал мне нейролептики с сильными побочками, делая из меня немощного овоща. Одним днем меня вывели с палаты и отвели в какую-то машину. Я смутно все помню дальше, но очнулась я в каком-то доме. В таком я не была еще, это был самый обычный дом. Меня встретила вся обшрамованная кошка, назвалась Глорией. Она меня выходила после дурдома в дурдоме, а после помогла устроиться на работу. Насколько я поняла, она выкупила меня оттуда, так как узнала обо мне от следователя, который вел мое дело, им нужны такие амбициозные, как я. Глория стала опорой для меня, мало того, что выходила, так еще и научила меня быть тем самым обычным человеком. Вместе с ней я ходила на задания к опытным киллерам и коллекторам, они учили меня убивать тихо и с удовольствием. Именно тогда был убит мой первый жмурик. Я долго мусолила его ножом, но такого наслаждения в жизни не получала. Я держала в руках его легкие и восхищалась тем, как на мои руки стекает с них еще полная кислородом кровь. К 18 годам я попала в первую семью городской мафии, Глория замолвила за меня словечко. За что ей спасибо. Я стала киллером и коллектором по совместительству. Мне не было жалко своих жертв. Они сами виноваты. Трудностью стало мое взаимоотношение с другими семьями мафий. Я нашла себе девушку, с которой у меня были теплые, по началу, отношения, но она оказалась крысой, а я - слишком доверчивой. Она донесла до своего главаря пару словечек о нашей семье. Это ударило по мне. Ну..а потом ее заказали и я ей полебала разнесла. Ее мне было жалко, ибо несмотря на эту поебень я немного любила ее. Но работа есть работа. По сей день тут работаю. Живу хорошо. Вот, дописываю это, потягиваю третью стопку виски, так хорошо, знаете."