Tobacco Vanille

Если попросить тебя назвать главных мудаков школы, начнешь ты, конечно, с Джейсона Карвера. Вот он тебя бесит самим фактом своего существования. Потом — вся баскетбольная команда. Их можно считать за одного человека: мозг у них точно один на всех. На этом моменте можно догадаться, что ты не любишь спортсменов. А на третье почетное место ты поставишь Эдди Фрика Мансона. Нет, он невероятно крут, и эти его кудри, и шпильки в сторону придурков, которые бросают мяч в корзину для белья… Только вот он ничего не замечает, кроме своих подземелий, драконов и тяжелой музыки. Никого. А конкретно — тебя. Мансон — одноклассник твоего брата Тео. Только в отличие от Тео, который окончил школу и поступил в колледж, остался на второй год и теперь будет учиться в выпускном классе с тобой. И с того момента, как он как-то раз был у вас дома и они с Тео врубили Black Sabbath так громко, что аж стены дрожали, ты никак не можешь выбросить главного фрика школы Хоукинса из головы. Он позволяет себе все, что ты так и не рискуешь себе разрешить. И это сводит с ума. От зависти и восторга. Через неделю начнется новый — и последний для тебя учебный год в школе, и Мансон будет сидеть во главе стола фриков и задротов и исподтишка бросаться колкостями и печеньками в баскетбольную команду, а ты займешь свое место в компании заучек. Ты надежда и звезда школы, и, пожалуй, во всем штате нет человека, который лучше тебя разбирался бы в литературе потерянного поколения и эпохи романтизма. Родители как знали, когда называли тебя Тришей. Патрисия Пристли — идеальное имя для ботанки-литературоведа. Но есть кое-что, о чем родители в жизни не догадаются. Все, что не разрешают они, разрешает Тео. У тебя лучший старший брат на свете. Он научил тебя открывать пиво ключами, увлек рок-музыкой и даже подарил футболку с Боуи. Это на уроках твои кумиры — Фолкнер и По. На самом деле ты фанатка Теодора Пристли, и в этом заслуга родителей, которые держат вас в ежовых рукавицах. Вот и сегодня, пока они в отпуске и греются на песчаном берегу Калифорнии, Тео везет тебя на концерт в единственный полуподпольный рок-клуб Хоукинса. Ты в той самой футболке с Боуи и в узких драных джинсах. Высокий хвост — локон к локону — подождет до школы: ты собрала темные волосы в два высоких лохматых пучка. Биту в руки — и можно громить хороших парней на улицах Готэма и пересчитать Бэтману зубы. Твоя коллекция комиксов, кстати, способна основательно подмочить твою репутацию отличной ученицы и примерной девочки, поэтому журналы от DC тебе покупает Тео, а хранятся они в сверхсекретной коробке, надежно спрятанной в самом дальнем углу гардероба. В клубе душно и оглушительно громко. А еще тут плюют на правила: Тео покупает вам по бутылке пива, и вы тусите у самой сцены. Ты скачешь, как заводная, мотыляешь пучками и визжишь от восторга в конце каждой песни. Парни на сцене — друзья твоего брата, собственно, он пришел сюда встретиться с ними. Музыка абсолютно безобразно похожа на AC/DC, но звучит неплохо. Парни доигрывают сет. До выхода следующей группы есть пара минут, и ты отлучаешься в туалет, а возвращаясь, слышишь потрясающее соло на гитаре. Тебе не терпится посмотреть на музыканта, и ты протискиваешься через толпу обратно к сцене… Ну твою-то мать. Эдди Мансон собственной персоной самозабвенно трясет шевелюрой и извлекает из струн невообразимо прекрасные звуки. И остальные парни из его фрик-тусовки тоже в группе. Отличненько. Попробуй только меня теперь не заметить. Ты отрываешься так, как никогда в жизни. Скачешь у сцены и подпеваешь, хотя ни черта не знаешь слов. Ну посмотри же на меня, а? И он смотрит. Раз. Другой. Когда ваши взгляды в очередной раз встречаются, Эдди на долю секунды выглядит удивленным: он тебя узнает, и ты предпоследний человек, которого он ожидает здесь увидеть. Последний — наверняка, придурок Карвер. Становится еще жарче, а сердце стучит где-то под самым горлом, и ты решаешь, что это твой вечер и сегодня все будет так, как ты хочешь. А хочешь ты Эдди Мансона. Когда выступление подходит к концу, ты с Тео и его друзьями идешь к барной стойке. Тебе достается еще одна халявная бутылка пива, и ты остаешься сидеть у бара: тебе уже совсем не интересно, кто будет играть следующим. И через пару минут на стойку перед тобой ложится гитара, а на соседний высокий стул взгромождается Мансон. Волосы на висках еще сильнее завиваются, влажные от пота, а глаза блестят безуминкой еще больше, чем обычно. — Патрисия Пристли, оказывается, — та еще оторва, — весело заключает он вместо всякого приветствия. — А Эдди Мансон, оказывается, чертовски наблюдателен, — ты не отказываешь себе в удовольствии немножко съязвить, передразнивая его интонацию. — И как принцесса оказалась в этом проклятом логове троллей и орков? — улыбаться шире, чем Эдди сейчас, просто физически невозможно. — Прискакала на единороге, пускающим радугу из задницы, разумеется. Мансон хохочет, забирает у тебя пиво, делает глоток, возвращает бутылку и не затыкается добрых полчаса, болтая с тобой так, будто вы с ним давние друзья. Ты всеми силами стараешься и виду не показать, что растекаешься по стулу от счастья, и весело обмениваешься с парнем беззлобными подколками. Голос Мансона тонет в шуме клуба, и ты наконец решаешь, что пора сваливать. Ты находишь брата и практически кричишь ему на ухо, что тебя подвезет Эдди, и Тео кивает. Он неплохо знает Мансона и готов доверить парню безопасность своей сестренки. Вы выходите с Эдди и его обожаемой гитарой на улицу, и ты вдыхаешь полной грудью: даже голова легонько кружится от переизбытка кислорода. После выпитого хочется закурить, и когда Мансон вытаскивает из кармана пачку сигарет, ты молча протягиваешь к нему ладонь и смотришь невинными-невинными глазами. — Ущипни меня, а? — ухмыляется патлатый и галантно подносит тебе сначала пачку, а потом зажигалку. — Я стою и курю с Пристли у паршивого клубешника, время близится к полуночи, а мне еще везти школьную принцессу домой. Я или сплю, или попал в параллельный мир, — он с смаком затягивается дымом и выдыхает его в темное небо. — Думал, я такая же, как остальные ботаны? — искоса смотришь на него с улыбкой. — Какая? — вот же сволочь. — М, конченая? Эдди одобрительно смеется и ласково похлопывает тебя по плечу: — Так вот, как ты обо мне думаешь: что я считаю всех не-фриков кончеными. Ты меня удивляешь снова и снова, Пристли. — Триша. Можешь звать меня Триша. — Триша… — Мансон прикусывает фильтр сигареты и задумчиво почесывает подбородок. — Ооокей. У тебя очень странное имя. Крутое для ботанки, отстойное для оторвы. — Спасибо родителям. — Они бы тебя по головке не погладили. Давай бычок, Триша, — он выбрасывает оба окурка в урну у входа и возвращается к тебе. — Интересно, чем еще ты меня сегодня удивишь. — Легко, — ты улыбаешься, притягиваешь Эдди к себе за воротник неизменной джинсовой жилетки, заставляя наклониться, и целуешь его в губы. Он смотрит на тебя не моргая — и тут же хватается за сердце, картинно приваливаясь к стене: — А это был контрольный. Только не говори… — Скажу. — Тогда давай попробуем еще раз. Он поправляет гитару — видимо, чтобы она не лицезрела факт столь вероломной измены, откидывает волосы с лица, привлекает тебя к себе и накрывает твои губы своими. Эдди Мансон целуется, как бог, даже лучше, чем ты себе представляла. Тебя захлестывает волной бесконечного тепла, а ноги так и норовят подкоситься. Ты даже не хочешь думать, зачем он это делает. Ты боишься вспугнуть слабо теплящуюся надежду. И очень хочешь, чтобы вы не ограничились сегодня поцелуями. Эдди чуть отстраняется и прижимается лбом к твоему лбу: — А в этом что-то есть: одному-единственному во всей школе знать, что Патрисия Пристли — оторва. Чокнутая оторва. Жаль, я не знал об этом раньше… — Сердце делает сальто, и кажется, он это чувствует, потому что выпрямляется и виновато улыбается этой своей лучезарной улыбкой. — Слушай, я вообще-то тебя обещал отвезти домой. Пойдем-ка в машину, пока я не сказал еще какую-нибудь фигню. Или не сделал. А ты только этого и хочешь. В своем бежевом фургоне Эдди первым делом бережно упаковывает гитару в чехол и устраивает ее за своим сидением. Он думает, что ты не видишь, как он перед этим прикладывает кончики пальцев к губам и проводит ими по нежно отозвавшимся струнам, ласково убеждая свою красоточку не обижаться. А потом вы сидите и глупо улыбаетесь под урчание заведенного мотора. — Какое дурацкое клише, — наконец произносишь ты, хотя повода рассуждать про «плохого мальчика—хорошую девочку» особо и нет. Жалких полтора поцелуя. — Это ты к чему? — Мансон придуривается, но он далеко не дурак. По крайней мере, ты в это веришь. — Да так… — ты смотришь куда-то вбок и наконец переводишь взгляд на Эдди. Смешно, но он совсем не в твоем вкусе. Тебя цепляет в нем что-то намного более важное, чем внешность. — Эдди? — Он делает приглашающий жест рукой, и тяжелые кольца постукивают друг о друга. — Поцелуй меня. Пожалуйста. — Не могу устоять, когда меня так вежливо просят. Теплая, чуть шершавая ладонь накрывает твою щеку, парень притягивает тебя к себе, и перед тобой распахиваются врата гребаного рая. Твои пальцы запутываются в темных кудрях, и даже если у тебя в легких закончится воздух, ты не позволишь Мансону отстраниться. Звук мотора чуть заглушает шумное дыхание и влажные звуки поцелуев. Целоваться с Эдди Мансоном — как пить крепкое вишневое пиво: сладко, вкусно и мгновенно ударяет в голову. И ты тонешь в этом обволакивающем безумии, и тебе хорошо, бесконечно хорошо и пьяно от нехватки кислорода и горячих губ. Парень уже беззастенчиво лапает тебя и хозяйничает языком у тебя во рту, и больше всего на свете тебе хочется залезть к нему на колени, но вместо этого ты делаешь кое-что получше. Ты касаешься ладонью его паха и — ни хрена себе, какой огромный! — сжимаешь его стояк. Эдди рычит в твои губы и нежно кусается. — Пристли, ты не чокнутая. Ты ебанутая, — мурлычет Мансон, и его рука скользит вниз по твоей шее, цепляет кончиками пальцев тонкий росчерк ключицы, спускается ниже и нежно сминает грудь. — И мне это офигеть как нравится. — В ответ ты снова сжимаешь его член и торопливо расстегиваешь ремень, пытаясь добраться до роскошного стояка в джинсах. В какой-то момент него рука оказывается у тебя в джинсах, и ты готова кончить от одного только осознания этого факта. Подушечки пальцев, замозоленные от струн, бесцеремонно сдвигают твои трусики в сторону и нежно переминают влажные складки, дразнят. Мансон одобрительно хмыкает, оценив то, насколько ты уже мокрая, и снова целует тебя, а его пальцы оказываются между твоих припухших половых губ и находят клитор. Блять. Искусные пальцы гитариста — блевотный штамп из дешевых женских романов, но они не врут. Эдди творит что-то невероятное: у тебя так с самой собой никогда не получалось. Он будто знает тебя наизусть. Сжимает, обводит, надавливает, и ты инстинктивно приподнимаешь бедра, подаваясь навстречу умелым ласкам. Твоя рука уже добралась до стоящего колом члена: он большой, горячий, бархатный, с пульсирующими венами, и ты водишь по нему вверх и вниз, обхватив ладонью. Мансон рычит и стонет в твои губы, а его скользкий от смазки палец массирует вход и оказывается внутри. — Пристли! — Эдди отпрыгивает от тебя, будто наткнулся у тебя в трусах на скорпиона. — Ты что, еще не с кем?.. — Ага, — отвечаешь совершенно спокойно, а что щеки горят — так это не от смущения, а от возбуждения. — Ясно. Ты просто нетрезвая, а я не собираюсь этим пользоваться, — парень строит из себя джентльмена, и тебе хочется оторвать ему за это его патлатую голову. — Все, поехали. Отвезу тебя — и баста. — Нет. — Что нет-то? — Мы едем ко мне и продолжаем, Эдди, — ты сама в шоке от того, как бархатно и сексуально звучит твой голос. — Слушай, Триша. Я не хочу, чтобы ты об этом пожалела. Оказывается, ты крутая девчонка. Не такая, как я думал, — Мансон тщательно выбирает слова, и на него это совсем не похоже. — Только ты все равно дочь обеспеченных родителей, заучка и любимица учителей. А я просто фрик, который остался на второй год и живет в трейлере на окраине города. Мы в реальности, а не в глупом ромкоме, Пристли. И портить тебе жизнь я не собираюсь. Окей? — он нежно касается твоего колена влажной от смазки ладонью и поправляет джинсы и ремень. Ты молчишь и наблюдаешь за ним, и наконец встряхиваешь головой. — Эдди Мансон, ты дурак и так ничего и не понял. Я хочу этого. Сегодня и с тобой. Окей? Парень чуть улыбается и нажимает кнопку Play на магнитоле. Living on the street, I'm no stranger to love Why can't you see I'm no stranger to love Living on the street, I'm no stranger to love But I'm a stranger in your arms Yes, I'm a stranger in your arms — У тебя есть еще минут десять, чтобы передумать, Пристли, — Эдди выезжает на дорогу, а ты подпеваешь Black Sabbath и даже не собираешься менять свое решение. Парень останавливает машину метрах в ста от твоего дома и заглушает мотор. — Если Тео увидит мой фургон, он все поймет и голову мне откусит, как Оззи — летучей мыши. — Ты плохо знаешь моего брата, — ухмыляешься ты и поправляешь Мансону его непослушные растрепанные волосы. — Идем, пока драконы, охраняющие принцессу, загорают в Калифорнии. — Чокнутая Патрисия Пристли, — в который раз повторяет парень и выходит из фургона. К дому вы идете, взявшись за руки, как настоящая парочка влюбленных: Эдди крепко сжимает твою ладонь в своей, и это едва ли не лучше, чем все, что он вытворял сегодня этой самой рукой. Твоя комната — образец чистоты и порядка. И конечно, в розовых тонах (а ты розовый цвет ненавидишь всеми фибрами души). Мансон в драной безрукавке и с взлохмаченной шевелюрой смотрится как инородный элемент, и ему все интересно: он с любопытством осматривается по сторонам, изучает флакончики духов и вертит в руках музыкальную шкатулку с крошечной балериной внутри. — Ты не сходишь с ума от своей комнаты, а? — Эдди морщится от наигранного отвращения и тут же лучезарно улыбается, стягивая с себя безрукавку и вешая ее на стул перед туалетным столиком. — В точку. Уеду в колледж, обклею всю стену плакатами. И куплю кассетник. — Одобряю, — Мансон притягивает тебя в свои объятья, мягко заставляет запрокинуть голову и целует тебя, глубоко и сладко. Ты виснешь на нем и целуешься, целуешься, целуешься… Голова кружится от возбужденного предвкушения. Сердце Эдди гулко бьется у твоей груди, а руки вытаскивают шпильки и стягивают резинки с твоих волос: небрежные локоны рассыпаются по плечам и спине, и парень сжимает их и нежно тянет, неосторожно цепляя тяжелыми кольцами. Ты стонешь его в губы и пятишься к кровати, падая на пушистый розовый плед и утягивая Мансона за собой. Лежа целоваться в сто раз удобнее, а тяжесть мужского тела приятно вдавливает в мягкость постели. Эдди окончательно убеждается в твоей решимости, и к нему возвращается его недавняя смелая развязность в ласках: он опирается на локоть левой руки, а правой скользит по твоему телу от бархата щеки до затянутого в узкие джинсы бедра. Каждое прикосновение волнует и обжигает, а растрепанные кудри парня падают тебе на лицо и ласково щекочут. Горячая ладонь скользит тебе под футболку и тянет за край вверх: ты вскидываешь руки, и Эдди откидывает ненужную сейчас вещь на пол и проводит кончиком языка по твоей груди над самым краем кружевного бюстгальтера. От этой порочной ласки кожа покрывается мурашками, а низ живота приятно сводит от желания. Мансон идеально балансирует между нежностью и настойчивостью. Ты теряешься в его прикосновениях и поцелуях и беспомощно сжимаешь его футболку дрожащими пальцами. Он ласково целует тебя в шею и приподнимается, лукаво улыбаясь: — Кажется, она тебе мешает, Триш… Мансон садится на колени и широким жестом стягивает футболку, ухватившись сзади за ворот: гладкая грудь (все именно так, как тебе нравится), треугольный кулон на цепочке и небольшие татуировки. Он идеальнее, чем ты могла себе представить, и на эту ночь он только твой. — Камень, ножницы, бумага, — широко улыбается Эдди, и ты смеешься, потому что это вообще не то, что ожидаешь услышать перед сексом. — Ну, надо же как-то решить, кто первый снимет джинсы. — Спорим, ты предпочел бы кинуть дайс? — Извини, язва, не прихватил. Давай. На счет три. Твоя «бумага» против его «камня». — Самый приятный проигрыш в моей жизни, — мурлычет Мансон и, расстегнув молнию на твоих джинсах, тянет их вниз по бедрам. Ты извиваешься на ненавистном розовом пледе, помогая, — и остаешься в одном белье. И вот теперь ты наконец краснеешь: это даже интимнее, чем остаться обнаженной, и Эдди наклоняется к тебе, шепчет в самые губы: «Ты прекрасна, Триша Пристли», — и целует тебя так нежно, что, кажется, еще пара секунд — и ты растаешь, кончишь, умрешь от удовольствия. Он спускается дорожкой поцелуев по шее за биением пульса и касается теплыми губами твоей груди у самого сердца, отстраняется, чтобы снять джинсы, и остается в черных боксерах, которые бесстыдно обрисовывают каменный стояк. Ты восхищенно смотришь на него и невольно облизываешь припухшие губы. — Нравится? — как бы Эдди не старался быть джентльменом с большом буквы Д, шутовские привычки из него так и лезут, и ты ему благодарна за эти дурачества, ведь как бы ты ни хотела его сейчас, тебе все равно волнительно и неловко. Ты киваешь и садишься, стараясь расстегнуть неподдающийся лифчик, и горячие ладони Мансона ложатся поверх твоих, помогают и неторопливо стягивают кружево с твоей груди, покрывшейся мурашками. Ласковые пальцы нежно сжимают упругие груди, шершавые подушечки задевают соски, и твой стон остается на губах парня, который улыбается — так — ласково, что тебе уже все равно, одетая ты перед ним или голая. Эдди снова целует тебя и прижимает спиной к пледу. Кожа к коже — и аромат твоих ванильных духов смешивается с горьким запахом табака. Его губы спускаются все ниже по твоему телу, чувственно касаются впадинки пупка, добираются до края трусиков — и Мансон с игривым рычанием подцепляет их зубами и тянет вниз по твоим бедрам, помогая себе руками. Ты хохочешь, зарываешься пальцами в его спутанные кудряшки и послушно подчиняешься каждому его движению. Кружево летит на пол к джинсам, следом отправляются боксеры. Ты настолько мокрая, что готова поклясться, что под тобой уже натекла целая лужа. Эдди нежно и настойчиво разводит твои бедра и устраивается между ними, и вы целуетесь до нехватки кислорода, пока его унизанная перстнями левая рука ласкает тебя между ног, доводя до исступления и заставляя подаваться к обжигающим прикосновениям. — Последний шанс передумать, Пристли, — хрипло шепчет парень в твои губы, и влажные пальцы скользят вверх по твоему напряженному телу и обводят контур припухшего рта, а ты чувствуешь тяжелый горячий член, и вспыхивающие импульсы предвкушения пробегают по позвоночнику. — Без шансов, Мансон, — и он зарывается пальцами в твои волосы, нежно сжимает виски и подается к тебе бедрами, скользя головкой по самому входу и размазывая смазку. И тут до тебя наконец доходит, что он и сам волнуется, и ты влажно смотришь на него снизу вверх и коротко киваешь, разрешая. Эдди осторожно проникает в тебя, совсем немного, чуть больше, чуть глубже, бережно растягивает и дает привыкнуть, отвлекая тебя поцелуями, — и наконец оказывается полностью в тебе. Ты даже не успеваешь понять, как это произошло, и возбуждена настолько, что не чувствуешь боли. Тебе горячо, и непривычно, и удивительно, как большой член Мансона вообще в тебе поместился, и Эдди начинает двигаться: сначала осторожно, а потом понимает, что все в порядке, и становится смелее и напористее. Ты и представить не можешь, что сделала бы это с кем-то другим. Шире разводишь бедра, оплетаешь плечи парня руками, прижимаешься щекой к его щеке и закрываешь глаза. Темнота под веками сочится наслаждением, тебе не просто хорошо — ты растворяешься в каждом движении Эдди, подаешься ему навстречу, позволяя брать тебя до предела, и качаешься на бережных волнах гребаного райского безвременья. Теплая тьма поднимается от низа живота все выше, затапливает тебя и растекается звездным небом под кожей. Ты сжимаешься внутри — и толчки становятся резче и глубже. Мансон стонет в твою шею, с рычанием отстраняется и накрывает собой, придавливая к кровати всем телом. Прижатый к твоему животу член пульсирует, и между вами становится горячо и липко от спермы, и эта бесстыдная близость кажется каким-то божественным откровением. Сердце Эдди бешено стучится в твои ребра. — Спасибо, что не передумала, Триш… — шепчет парень тебе на ухо и зарывается лицом в твои волосы, разметавшиеся по пледу. Отдышавшись, он простирается рядом и с улыбкой поворачивает к тебе лицо. — Принцесса сейчас выгонит разбойника, совершит омовение и ляжет почивать?.. — Нет. Нет. И да, — ты любуешься им и тонешь в смолянисто-черных глазах. — И даже душ нет? — Я боюсь, что мне все приснилось. — Липнешь ты абсолютно точно по-настоящему, — Эдди проводит ладонью по твоему животу, и ты смеешься, запрокинув голову. — И все равно нет. — А я?.. — Дверь вон там, — ты киваешь в сторону своей ванной комнаты, и Мансон нежно целует тебя в шею и встает, направляясь в душ. Задница у него тоже что надо. И ты надеешься еще не раз увидеть ее в своей постели. К моменту его возвращения ты расстилаешь кровать и решаешь, что и тебе душ не помешает. Когда ты выходишь из ванной, Эдди беззастенчиво дрыхнет нагишом посреди кровати. Ты осторожно ложишься к нему под бок, и он с сонным урчанием обнимает тебя и прижимает к груди, уютно уткнувшись лбом в твою шею. Горячее дыхание и влажные волосы щекочут твою прохладную после душа кожу, и впервые за долгое время ты засыпаешь с улыбкой.