не утони потом в своих слезах

чтобы понять происходящее вокруг, дилюку требуется ровно три глубоких вдоха после многочисленных попыток выплюнуть лёгкие. первый — глаза еле-еле разлепляет, перед ним венти. совершенно незаинтересованный, взгляд в сторону, куда-то вдаль, губы кусает нервно. он все еще крепко держит дилюка за руку, не отпускает, из-за чего парень болезненно шипит. второй — наконец-то внимание на нем. сердце стучит как бешеное, адреналин бьет по барабанным перепонкам. венти будто раздражённый, неприятный. дилюк постепенно приходит в себя. через пелену в ушах он слышит чужое дыхание и незаметную музыку на фоне. третий — резкие многочисленные поцелуи по всему лицу окончательно залечивают, и юноша на грудь дилюка облокачивается как-то плаксиво. теперь он кажется не таким отталкивающим, как был пару секунд назад. дилюку показалось? парень трясущимися руками приобнимает венти и ждёт того момента, когда они наконец-то смогут заговорить. оба дышат тяжело, почти в унисон, но дилюку кажется, что происходящее вокруг не понимает только он. — что же случилось, милый мой друг?! напугал меня до смерти, зачем ты вообще полез так глубоко? дилюк брови удивленно вскидывает, все еще тяжело, страшно и безумно больно от непрекращающегося кашля. он сам полез глубоко в воду? и при этом потащил за собой венти? он только что практически загубил их двоих одним махом? превосходно. а венти жмётся сильнее к чужой груди, целует куда-то в шею и шепчет тёплые слова, согревает. дилюк очень хочет ему верить, но отогнать тревожные мысли окончательно так и не получается. особенно когда венти оберег небрежно рукой отталкивает куда-то за спину, чтобы освободить больше пространства на шее. поцелуи с привкусом отчаяния, близость с отголосками безысходности. они только что практически пошли на дно из-за помутнения рассудка безумца, а теперь так жадно целуются, не отпускают. со стороны — картина маслом, прямо сейчас садись и рисуй тонкие пальцы в густых волосах, слипшиеся от влаги ресницы и неожиданная кровь на губах от сильного покусывания. дилюк приходит в себя окончательно только после такой резкости, а потом вдруг чувствует себя дурно, но не из-за своего «утопления», а по-другому как-то, невыносимо. в чужих объятиях спустя несколько минут он всё-таки находит успокоение. кошмар, который им пришлось пережить вместе, настолько распалил чужое сердце, что оно требовало больше признания, больше тепла и внимания. наконец-то дилюк сжимает чужое тело крепче и, неожиданно для самого себя, начинает содрогаться в плечах, глаза сжимать сильнее и сильнее, чтобы не проронить жалкие слёзы, да не получается. венти пальцами аккуратно стирает их и выглядит так, будто сам сейчас заревёт крокодильими слезами, из-за чего дилюк сдаётся окончательно. это второй раз, когда он позволяет себе такую слабость. и первый раз, когда он позволяет себе любить так отчаянно и нездорово, так капризно и требовательно. длинные пальцы впиваются в чужие бока сильно, из-за чего венти шипит, но не отодвигается. через считанные секунды посыплются извинения и многочисленные поцелуи по всему телу, голос жалобный — так дилюк пытается замолить свои собственные грехи. замолить грехи перед своим несчастьем. так он прежде не чувствовал, не делал и не думал, так прежде он никогда бы не поступил, и вряд ли бы он когда-нибудь настолько позволил себе потонуть в собственных мыслях, что потащил на дно своё сердце и душу, свой опоясывающий круг. никогда бы прежде он не винил себя за слишком грубые прикосновения или резкие движения, никогда прежде он не сходил с ума. и вроде бы вот пик его эмоций — его перерождение, обретение совершенно новой оболочки после той грешной, которая была омыта слезами страшной ночью. и вроде бы дышать легче, проще, свободнее! так почему же утренний истошный крик так сжимает лёгкие? почему голос до боли знакомый, почему так тянет туда, почему дилюк просыпается в слезах? — внучок, вставай, — тихое, но серьезное, слишком не такое, — надо до розарии дойти. ведьма оплакивает своё счастье, слышишь? абсолютная тишина и пустое сердце. звенящая пустота и разбитые надежды, перемешанные с тусклым светом лампы — дилюк не подпускал никого. сон исчез полностью из его повседневного быта ровно на три дня, до похорон, а после его покинули и привычная пища, силы и здравие мысли. кейя мёртв. розария не лучше, гляди вот-вот рядом ляжет. она рыдала громче всех, когда хоронила его отдельно от других на кладбище, подальше от «святых», ближе к «грешным» и «неправильным». ближе к тем, кто решился уйти сам. она определенно знала причину, но молчала. когда дилюк осмелился подойти к ней — бросила взгляд удивленным, а после заистерила еще больше, на коленях оплакивала свою жизнь, своё сердце и душу. оберег на дилюке резал чужой глаз. — самое печальное в этой истории другое, — говорит венти, обнимая со спины. — он всегда был одинок. и даже после смерти его положили там, где будет только хуже. — не будет. розария не уйдёт с его могилы живой, — тихо, горько. дилюк почему-то чувствует свою вину, но причину подобных мыслей объяснить не может. просто не знает. юноша отрицательно мотает головой, а дилюк проваливается в долгий и спокойный сон первый раз за четыре дня. венти какое-то время не выходил из этого дома тоже, практически поселился здесь незаметным ветерком, окутывая дилюка надеждой и смыслом. бесполезно, но зато красиво. на следующее утро парень просыпается один, но быстро понимает почему — в дверь кто-то безжалостно стучит, не заходит. когда кто-то посещает его дом, венти заранее испаряется, словно его здесь и не было. когда дилюк дверь открывает, вдруг думает, что наступила его очередь. безжизненные глаза напротив пугали до безумия, словно сам утопленник явился к нему домой. парень отшатывается в сторону неаккуратно, пропуская розарию внутрь. заходит та, не церемонясь. они молчат ещё минут пятнадцать, и все это время длится бесконечно, от взгляда девушки хочется волосы на голове рвать, а ещё почему-то извиняться на коленях, пока та его не простит за невысказанные грехи. через время, отведённое на душещипательные мысли, розария встает и подходит вплотную, в глаза не смотрит, лишь на шею поглядывает. — ты сказать мне ничего не хочешь? — прежде мелодичный голос заменился на хриплый, жалкий. дилюк совсем ее не узнаёт, хоть и не уступает в подобной ущербности. — он сам мне отдал это. утром того дня, — в этот момент розария стучит по столу, из-за чего дилюк вздрагивает. девушка вдруг заводится, хоть прежде, казалось, больше не была способна на что-то кроме безжизненного взгляда. — и что мне делать, скажи? , — глаза в глаза, переходя из шепота в вопль. — я кричу, а он не слышит меня, дилюк. это клеймо, этот уродливый знак словно оберегал, спасал, а ты! забрал так спокойно и даже не засомневался? наглый, убийца! стервятник, питающийся мертвячиной, воспой же оду по его смерть и вылакай до последней капли его кровь. я ненавижу тебя, ненавижу! она рухнула на колени и схватилась за растрёпанные волосы. голос ее свистел от истошных воплей, тело дрожало. дилюк на трясущихся ногах к ней опускается совсем близко, а девушка, не сомневаясь ни минуты, утыкается в чужие колени. она кричала слишком долго, но душа ее немая. она теперь не услышит и не увидит того, кто находил с ней, бедной, беспомощной и пустой, общий язык. не увидит душа чужой красоты и не впустит внутрь. дилюк аккуратно поглаживает спутанные волосы и думает о том, что умереть должен был не кейя, точно не он. этот бедный парень, израненный и обреченный, покинутый, но счастливый, должен был жить. он отдал возможность ему, а теперь дилюку придётся нести это ужасное бремя, что словно свинцом наливается на осунувшихся плечах. вдруг девушка поднимает голову и ведёт лицом куда-то ближе к шее, дилюк сразу все понимает. он зажмуривает глаза крепко-крепко, чтобы не видеть того, как розария, совсем отчаянно и потеряно, губами касается медальона. они вдвоём сидят так, кажется, слишком долго, чтобы потом спокойно встать и разойтись. девушка вдруг бросает напоследок формальные извинения. — дилюк, на самом деле я думаю, — она запинается, прочищает горло, — думаю, что все произошло так, как должно было произойти. здесь и моя вина тоже, поэтому не неси это бремя только на себе. лучше поезжай отсюда поскорее, заживи своим ритмом и будь счастлив. дилюк знал, что он уедет. и знал, что теперь розария быстрее поселится прямо на том самом кладбище, чем ступит куда-то за территорию деревни. бабушка совершенно не понимает, как помочь своему внуку в подобной ситуации, поэтому справляется с проблемой своими методами — печёт вкусный хлеб, приносит с рынка ведерко клубники сорта такого, которого у них нет, и наливает чай чаще, чем это требуется. в другом она внука не трогает, лишь изредка обнимает, когда тот выходит из своей конуры за ее «помощью» именно подобный подход к проблеме позволяет венти не выходить из этого дома, так как дилюка совсем не трогают. он все время сидит рядом с ним, обнимает, когда нужно, молчит, если требуется, и говорит что-то теплое, если парень в этом нуждается. через пару дней такого ухода дилюку начинает казаться, что венти просто запрограммирован на подобную реакцию. своим мыслям он только хмыкал, продолжая покручивать оберег в руке. с каждым днём ему не лучше, только тяжелеет на душе от потери, даже сердце рядом уже практически не греет. эмоции сходят на нет, когда у парней наконец-то завязывается какой-то разговор спустя столько времени бесполезного молчания со стороны дилюка. они пьют чай, заваренный его бабушкой, и сидят на кухне, освещённой ранним солнцем. сегодня лучи яркие, неестественные, почему-то такое утро пугало. дома никого кроме них двоих, женщина уже битый час занимает себе место получше на рынке в другом конце деревни. дилюк глубоко вздыхает и оставляет кружку в сторону. — так нельзя, понимаешь? нужно приходить в себя, — голос собеседника такой мягкий, тёплый, такой уже родной и нужный. парень сейчас существует ради него, безоговорочно доверяя, цепляясь последними ниточками своего сознания, — может, стоит сходить в дом к той ведьме? вдруг получится отпустить ситуацию хотя бы немного, м? — не называй ее ведьмой, венти, не сейчас, — пальцы заламывает, пересчитывает, — я больше не смогу смотреть в ее глаза. и на дом этот смотреть не смогу. дилюк берет кружку в руки. — ты сможешь хотя бы пройти на участок и взглянуть на все это со стороны. окна из той комнаты не выходят во двор. кружка неминуемо летит на пол, разливая все содержимое и разлетаясь на мелкие осколки. венти на это только хмыкает и вдруг в лице меняется. дилюка потряхивает — венти, скажи, что ты это на картах увидел или к гадалке сходил, я не знаю, — жалобно, шепотом, прикрывая рот, — или скажи, что ты лучший друг розарии, что ты знаешь такие подробности из ее уст. она же никому кроме меня даже не рассказывала о том, что произошло, поклялась. венти ставит на стол кружку, дилюк вздрагивает. юноша подходит к нему и присаживается на корточки, руки кладёт на колени и заглядывает в чужие глаза. ужас, который испытал дилюк в этот момент не сравнится со всем, с чем ему пришлось столкнуться за всю свою жизнь. его сердце, его любовь, его зависимость и надежда над ним явно насмехается, практически издевается. ноготками водит по ногам аккуратно, почти неощутимо. — венти, ради всех святых, скажи мне, что в этом нет твоей вины, умоляю. — даже тот несчастный художник не хватался за меня так, как это делаешь ты, дилюк. ты переплюнул всех, ты на всю жизнь останешься моим номером один, и именно поэтому ты живой. хотя нет, дай-ка подумать, — венти театрально заламывает брови и отводит взгляд в сторону, — точно! я давно так не веселился, и ты должен был стать моей подпиткой, стать неким фундаментом последующих нескольких лет того, как я буду служить этой деревне, но видишь, как получается? тебя спасли, мой милый друг. за тебя отдали свою жизнь, так что можешь радоваться тому, что имеешь выбор. лично я его изначально тебе не давал, а вот кейя постарался. я рад, что всё-таки подсолил этой ведьме. дилюка трясёт невозможно. руки ходят ходуном, он тянет их к чужому лицу и накрывает скулы. юноша перед ним ластится, будто сказанное все до этого не имело значения, будто это какой-то новый вид терапии, при которой потребовалось ввести дилюка в шоковое состояние, что в дальнейшем спасёт его от излишних переживаний, так? почему же глаза напротив сверкают так не по-человечески? вопреки всему сказанному выше, парень тянется вперёд и смотрит ещё ближе, вот-вот будто поцелует. жалко и смешно. — венти, давай сделаем вид, что я не слышал этого? давай я все это забуду и мы вернёмся в норму? — те, кто знает о происходящем, должны или молчать, или забыть, или умереть. твое «забыть» не сравнится с моим. и знаешь, я вообще-то не убийца, скидываю все это на естественный отбор, — венти мягко чужие руки поглаживает, у дилюка наворачиваются слёзы, — но вот молчать люди не умеют, понимаешь? поэтому и забывают то, о чем должны. и ты забудешь и заживешь счастливо. венти приближается к губам и целует мягко, но теперь дилюк не чувствует в этом защиты или тепла, его все ещё трясёт невыносимо, кажется, от страха он даже не сможет и пальцем двинуть. победный поцелуй со вкусом нездоровой любви, основанной на адреналине и прежней пустоте, на ненависти к себе и ко всему вокруг. со вкусом предательства и дикого страха. когда дилюк на трясущихся ногах всё-таки доходит до кровати, венти напоследок присаживается рядом, зарывается ещё раз в густые волосы и целует в лоб. — это мой подарок тебе. альбедо был прав, ты действительно счастливчик. засыпай. следующим утром дилюк даже не сразу понимает, почему его лицо выглядит таким заплаканным, но потом воспоминания о прошедшей неделе налетают со скоростью света. он больше не рыдает, чувствует себя намного лучше, рад, что отпускает эту ситуацию постепенно. а ещё он совершенно не помнит вчерашнего разговора. да и венти он тоже не помнит.

***

— теперь-то ты понимаешь, почему я сразу все тебе не рассказала? — розария протирает рукой чужой портрет на кресте, а сама сидит рядом на небольшой скамеечке. сидит битый час, рассказывая долгую и трагичную историю. — ты слишком светлый для того, чтобы держать подобный мрак внутри. да и увидев, что творит дилюк, как он идёт на верную смерть следом за своей любовью…я просто не могла позволить тебе это знать, понимаешь? я бы тоже предпочла забыть, но он вдруг решил, что я никому никогда не расскажу подобное. и не прогадал, представляешь? таково мое бремя договора с дьяволом — бремя единственного человека, покинувшего круг живым. конечно, было страшно смотреть на то, как ты постепенно забываешь, как твоё сознание путается, приобретая такую обвёртку, которая будет выгодна ему. но всё-таки он облажался, потому что не смог стереть в тебе воспоминания об альбедо полностью. вот тебе и сила любви. розария тихо хихикает, а сама про себя представляет, как на ее слова среагировал бы парень. подобный монолог расслабляет ее, спустя тридцать лет после смерти кейи женщина решилась — столько времени ее съедала изнутри эта история, что не смогла она сдержаться от подобного рассказа в свой день рождения. кейя обязан был знать, она обязана была поведать ему. — и я бы тебя не забыла, потому что не смогла. а вот что насчёт дилюка…там все сложнее, понимаешь? не грусти. если он мог помнить о том, что случилось, то не забыл бы. мучился и страдал, умирал бы вместе с тобой, но помнил. пойми, это не его прихоть. она столько лет держалась, но всего спустя некоторое время после смерти бабушки дилюка практически проговорилась. тогда парень приехал в деревню на похороны, совершенно не изменившись к тому времени. завидев розарию, он резво направился к ней, а девушке в тот момент пришлось приложить максимальные усилия чтобы понять, помнит ли дилюк о ней или нет. как оказалось, помнит. даже как-то слишком ясно, из-за чего розария запаниковала. она уже собиралась вдруг предложить ему дойти до могилы кейи неподалёку, как резко снова окунулась в горькую реальность этого места. — кстати, как там мой дорогой друг поживает? почему не пришёл сегодня, неужели всё-таки работу нашёл? розария кивает неловко и слегка улыбается в ответ. в этот раз венти поработал достаточно точечно. — так что вот такие дела, любовь моя. спасибо, что выслушал на старости лет. я скучаю очень сильно, если честно, — она слегка поглаживает крест перед собой, — теперь ты знаешь всю правду, а я понимаю, что зря молчала столько лет, ведь сейчас нет круга уже. я люблю тебя очень. скорее всего этот разговор наш самый интересный, завтра я приду к тебе с бытовыми историями, готовься. женщина слегка нагибается для того, чтобы поцеловать оберег, висевший на кресте, но вдруг застывает на месте. по телу пробегают мурашки. видимо, подобные ему всё-таки не исчезают просто так.

— ты столько лет молчала, чтобы по итогу забыть, что и у мёртвых тоже есть уши?