не утони потом в своих слезах

тревожное утро окутало всю деревню — багровые лучи восходящего солнца проникали сквозь плотный туман и преломлялись в незамысловатые круги. лёгкая прохлада была несвойственна позднему июню, из-за чего дилюк удивленно ёжится. закуривает сигарету и топчется на месте, пытается разглядеть что-то за плотным слоем тумана, а когда не получается — идёт в сторону калитки легким шагом, прогуливается. делая очередную затяжку, он прислушивается к окружающим его звукам. деревня уже начинала жить своей повседневной жизнью, петухи кричали во всю, старики шумно везли за собой тележки, наполненные продуктами. парень провожал их сонным взглядом. он облокотился на забор и совершенно не обращал внимание на собственные мысли — в голове все равномерно плыло, расслабляло. шумная тревожность на фоне сознания пропала, остались только спокойствие, смирение, и какое-то приятное отчаяние. дилюк сравнивает место вокруг себя с утопией. прямо сейчас хотелось побыть здесь ещё немного, насладиться этой подставной радостью. спалось плохо, он не ел со вчерашнего утра и не менял рубаху дня два. любые действия тягучие, словно он вязнет в какой-то бесконечной грязи, но при этом продолжает делать это с упоением. состояние странное, но обоснованное, будто дилюк в подобном нуждался. затягивается последний раз, прислушивается снова. хочет уже пойти обратно, вдруг слышит, как его окликают. до слез знакомый голос, который сначала отзывается тёплом, надеждой, а после кислой обидой и непониманием. дилюк разворачивается и застаёт запыхавшегося кейю. рубашка его распахнута на груди, не заправлена, он теряется от чужих неспокойных глазах, настораживается. — дилюк, послушай, — парень останавливается, дышит прерывисто, успокоиться не может. — я скоро пойду провожать розарию на работу, а ты сам понимаешь, как у неё сейчас к тебе. — ты пришёл ко мне в очередной раз для того, чтобы напомнить о ее словах? бесполезно, друг, — язвительно, неприятно, обижено. — да нет же, — парень вытягивается, выдыхает всей грудью, — я…я переживаю, ладно? пожалуйста, послушай меня и не уходи, не язви, умоляю. жалко, тяжело и отталкивающе. почему-то дилюку хочется закричать, будто его насильно вытягивают из болота, в котором и так неплохо. будто его разрывают на две части от ужасного давления. дышать становится тяжеловато, разговор действительно слишком серьёзный для отвлеченных мыслей. он всё-таки кивает и полностью внимает кейе. — мы боимся этого места не просто так, дилюк. каждый как-то да сталкивался с неприятной истории, кто-то в итоге даже обзавёлся потерей, например мы. я очень любил альбедо, очень любила его и розария. ты тоже цеплялся за него, когда был совсем маленьким, а сейчас даже вспомнить о нем не можешь! тебе не кажется, что в этом есть что-то….что-то нехорошее? странное? розария никогда не говорила напрямую, но я понимаю, всё-таки здесь не чисто. дилюк, — кейя подходит ближе, чужие руки в своих зажимает и что-то вспешке перекладывает в них, — возьми это ладно? просто носи какое-то время, вдруг это станет твоим спасением? в своих ладонях парень чувствует что-то легкое, практически незначительное по весу, а после смотрит — оберег, который все это время висел на шее кейи. хочется почему-то вернуть обратно, отбросить, или просто отказаться от такого «подарка», но дилюк кивает. кивает неуверенно и, не обращая внимание на другие слова своего друга, надевает медальон. стоило только этому произойти, как кейя расслабляется, будто плечи опускает и выдыхает, даже позволяет себе легкую улыбку. — прости, друг, — жалобно, потеряно, — я переборщил, наверное. должен был послушать тебя, попытаться понять что ли? голос дилюка тихий, какой-то безжизненный, чему кейя совершенно не рад — рыпается вперёд и обнимает крепко, совершенно естественно, правда слишком отчаянно. глухая тишина вокруг давит, внутри все сжимается. тяжело и неприятно, тепло и жалко. дилюк обнимает друга в ответ, обвивает руками прежде крепкую спину, которая сейчас казалось слишком поникшей. кейя отодвигается от него, словно заколдованный, хватает этот медальон, подносит на какое-то время к губам, слегка целует и отпускает. глаза в глаза, тяжело и вязко. — береги себя, друг мой. не дури, не играй героя и не полагайся только на свои силы и разум. даже розария…она любит тебя несмотря ни на что, дилюк, ты наше приятнейшее и теплейшее воспоминание. ты можешь надеяться на нас! пообещай, что будешь в порядке, пожалуйста. пока светит солнце, пока мы ещё живы. дилюк кивает, чувствуя при этом себя так, будто разбивает несколько сердец одновременно. по крайней мере его точно трещит по швам. кейя улыбается натянуто и быстро кивает, прощается в спешке. дилюк вторит ему и расслабляется только тогда, когда знакомая фигура пропадает в густом тумане. словно видение или ураган обрушился тот на парня рано утром, выбил из колеи и действительно напугал. немой страх внутри будто сжался в один плотный комок и поселился где-то в солнечном сплетении, не продохнуть. чужой медальон давил сейчас ещё сильнее. и вот это должно защитить дилюка от приближающихся невзгод? о чем вообще только что шёл разговор? парень зарывается пальцами в свои волосы и вдруг подмечает, что они на фоне какого-то безжизненного серого слишком яркие, выделяющиеся. насыщенно-красные, даже не рыжие, именно кровавого оттенка, неприятного. дилюк мотает головой, скребёт ногтями кожу у корней. утомительно. он быстро проваливается в сон, уставший от противоречий и тревоги. даже тут его личная утопия перемешивается с безысходностью, разум покидает тело и не сулит ничего хорошего. ему снятся чужие деревенские разговоры, проблемы и слегка знакомый быт. он смотрит на выдуманный мир своими детскими глазами. теми, что не замечали неестественную красноту волос, теми, что смотрели на отца с восхищением и внимали каждому его действию. парень уже успел забыть о том, что когда-то и он здесь жил, он тоже гулял по тому самому полю и именно он отвёл дилюка под ту самую иву. долгий и муторный сон совсем не приободряет, парень просыпается уже после обеда и тратит долгое время на то, чтобы прийти в себя. крепкий чай на пустой желудок ударяет в голову — дилюка ведёт, поэтому он выходит на освещенный ярким солнцем двор, закрывая за собой скрипучую дверь. почему-то сегодня быть здесь совершенно не хотелось — все его нутро отталкивало от этого места, звало подальше, глубже. женщина сидела на низенькой скамеечке и аккуратно перебирала собранные ягоды, напевала себе под нос какую-то незамысловатую песню, что вдруг находит отклик в сердце дилюка. он встаёт рядом и прислушивается, вспоминает, да не получается. какие-то отдельные моменты детства удаётся вырвать из разбросанных кусков, но цельная картинка так и не выстраивается. бабушка, завидев внука, подзывает к себе, протягивает морщинистые ладони к чужим рукам и высыпает целую горстку ягод, улыбается. парень не сдерживается и вторит ей, сразу съедая самые крупные. на улице легче, ему удаётся вернуть собственное сознание на место, когда он успокаивается от странной агонии. дилюк уже собирается уйти куда-то подальше от этого дома, выдохнуть полной грудью и избавиться от давящего чувства, как слышит вслед тихий голос. он с прежней нежной улыбкой оборачивается к родственнице. — ты такой взвинченный в последнее время, неужто влюбился? — женщина улыбается, наклонив голову вбок, с интересом. у дилюка перехватывает дыхание. и почему-то после этого вопроса пропадают все сомнения в уставшей голове — вот все объяснения прямо перед носом! забывчивый? в голове мысли о другом! плохо спишь? переживаешь об объекте своей влюбленности! плохо ешь? это все не твоя вина, естественная реакция организма! и почему-то становится спокойнее. больше не страшно от странных мыслей о приближающемся неминуемом, больше не тревожит его то, что тревожило совсем недавно. и медальон на груди парня становится легким, и все вокруг вдруг перестаёт так нагнетать. это на него так подействовало осознание? или же добило отчаяние? — с чего ты взяла? — аккуратно, почти неслышно. — влюблённые — дураки, а в глазах их рвение и беспорядок. ты же уходишь сейчас за своим сердцем, верно? так ступай аккуратно, не наделай глупостей, чтобы не утонуть потом в своих слезах. у парня мурашки по загривку пробегают от знакомой фразы. и он действительно уходит. оглядывается на дом и тратит на мысли о своих дальнейших действиях считанные секунды, после чего подрывается в ближе к полю. движения его резкие, а мысли несвязанные. он уверен — ведут его не собственные ноги и не свои чувства, ведёт его что-то прежде самому дилюку незнакомое, странное. удаётся остановиться на перекур только завидев металлическую платформу. в этот раз она не пустовала, на ней восседала, словно на троне, до боли знакомая фигура, облачённая в легкое белое платье с режущими глаз красными вставками. дилюк пару раз чиркает зажигалкой, чертыхается себе под нос и совсем не удивляется, когда на его нелестные зазывания юноша с платформы оборачивается. его косички растрепаны, а улыбка размазана, словно использованная помада. дилюк затягивается, не отводя глаз от хозяина этого места. — привет, ты сегодня рано. неужели спокойно не сиделось? — прыскает себе в кулак, а сам взгляд не отводит тоже, продолжая этот бессмысленный бой. дилюк выпускает клубок дыма и снимает обувь перед тем как пройти к венти. — не сиделось. ноги сами сюда привели, — совершенно позабыв о прежних указах своих друзей, спокойно закатывает широкие штанины и усаживается на платформу так, чтобы опустить ноги в воду по колено. венти хмыкает — ты сегодня какой-то другой. что-то случилось хорошего? — видно, как он косится на незамысловатый оберег на шее, видно, что не нравится. — хорошего? не знаю, венти. может и плохого, но я сам себе отчёт не отдаю в том, что происходит. скажи честно, ты в этом замешан? — я? извольте, молодой господин! здесь все для вас, — венти смеется и наваливается плечом к плечу, голову кладёт на дилюка и хихикать не перестаёт, — может, реакция на вступление в круг? сегодня третий день, потом можешь расслабиться и хоть жить тут. этим вечером он примет тебя окончательно, как я когда-то. сначала шумно, потом настороженно и, наконец, горько до дрожи в ногах. тебе должно понравиться. дилюк вздыхает полной грудью и тушит сигарету об металлическую платформу. не может он припомнить того дня, когда давал согласие на сближение с кругом, когда ему приписали какие-то правила, которым он, почему-то, безоговорочно следовал. тревожные мысли перемешиваются с не менее странными и смущающими — венти не противен запах сигарет? кажется, дилюк насквозь пропах ими за последние дни, когда удавалось расслабиться только подобным образом. может венти тоже курит? хотя нет, вряд ли. юноша выглядит так, будто обычные людские пороки ему совершенно незнакомы. будто все это баловство не его уровня. что же тогда под стать этому парню? все то, чем он себя окружил. вся эта деревня будто для него, словно он и есть воплощение этого места. притягательного и тоскливого. — дилюк, ты совсем в себе сегодня, обрати на меня внимание, — глаза в глаза, совсем близко. хочется ещё. — когда соберётся круг? — вопрос неожиданный, что даже венти немного опешил. время уже приближалось к ужину. юноша задумался на долю секунды, но потом расплылся в очередной мазанной улыбке. — круг соберётся тогда, когда ты в него придёшь. хочешь начать? прокрутив ещё раз события сегодняшнего дня, дилюк протягивает руку в сторону своего несчастья, а оно конечно же отзывается лаской и теплотой. ему наконец-то дали продохнуть, наконец-то избавили от тяжелых оков, спрятав в одну большую темницу. глубокую и вязкую. парень совсем не удивляется, когда спустя считанные минуты место сбора круга наполняется прежним шумом, яркими вспышками и притягательными песнями. дилюк везде таскается за ним — к музыкальным инструментам, к людям, к огню, на передышку и снова. в его голове все перемешивается в одно, когда каждый член круга начинает подходить к нему и приговаривать что-то странное, угощая почестями. статная фигура лизы перед собой вдруг немного отрезвляет, он замечает странный взгляд. уверенный прежде, немного резкий и смущающий сменился на тусклый и сочувственный. дилюк вопросительно выгибает бровь, на что девушка только продолжает шептать неразборчиво, кладя в руки горстку оттесанных камней. молодой парнишка со шрамами на плечах подходит совсем счастливый, встает на цыпочки и подносит к губами дилюка металический стакан с какой-то неприятной жидкостью. она жжет язык и тяжело оседает в горле, но парень не отказывается и не отталкивает. принимает круг в любом его проявлении, пока круг изучает его внимательно, улыбается утешительно, приободряюще. чужая ладонь в своей и к нему снова жмутся. он неожиданно понимает, что заснул прямо здесь — перед костром, под гулкий смех и до ужаса громкие танцы. луна светит слишком ярко, из-за чего он разлепляет глаза с трудом и ведёт по фигуре рядом, замечает на себе тёплый взгляд, расслабляется. — ты хорошо постарался, дилюк. круг принял тебя, я принял тебя, слышишь? — ладони на щеках, парень все ещё не может полностью проснуться от вязкого сна, но тоже жмётся, что-то тихо шепчет в ответ кругу, — давай, тебе надо прийти в себя. поцелуй прямо в губы громкий, но совершенно незначительный. голова все ещё в чужих ладонях, дилюк подается вперёд жадно, но венти отстраняется, улыбается. встает и зовёт за собой. дилюк вязнет окончательно. голова кружится и в горле пересохло, до ужаса хочется пить, а поцелуи с ним будто огромная чаша с холодной водой. он идёт за венти через весь круг, руку его отпускает только у небольшого берега. парень уже успел забыть, что только в этом месте был плавный спуск в реку, забыл, как по ночам здесь купались молодые парни и девушки. венти стягивает с себя платье и обнажается перед ним, но не оборачивается, медленно ступает в воду, привыкает к вечерней прохладе. дилюк глаз не отводит, но начинает в спешке раздеваться. прямо сейчас хочется пить и целоваться до ужаса, поэтому он не медлит. чужие пальцы вдруг накрывают свои, парень вздрагивает. — почему ты так обеспокоен? расслабься, теперь дело за малым, — дилюк смотрит на чужие руки, которые легко расстёгивают пуговицу и тянут рубаху. как только парень остаётся без верхней одежды он снова на пробу тянется вперёд и целует смазано, как-то по-детски. венти отвечает и с громким чмоком отрывается от губ, тянет ближе к себе и прислоняется лбом к чужому лбу. — твоя фигура…словно великий воин, прошедший тысячу сражений, — ладони оглаживают крупные руки, переходят на шею и грудь, давят отросшими ноготками, и дилюк шипит тихо. венти своего восхищения не скрывает совершенно. — ты же напоминаешь мне божество, — тихо, жалко, почти неслышно. венти смеется заразительно, толкает рукой в грудь, — тебя словно ветром принесло сюда, в этот круг. — неужели? как думаешь, суждено ли простому воину и божеству испить друг друга до дна? — дилюк сглатывает вязкую слюну, вспоминая о своей ужасной жажде. кивает. венти обхватывает ладонями опьяненное лицо и крепко целует, жмётся ближе. узкие губы, кажется, не чувствовали что-то подобное тысячи лет, поэтому юноша совершенно не стесняется своей наготы, подставляется под широкие ладони. дилюк так и не отдаёт себе отчёт в том, что с ним в этом кругу происходит, к каким крайностям сегодня это приведёт, но он не отказывается от того, что ему уготовала судьба — удивляется лишь мимолетно, а после пускает все на самотёк. искусное тело двигается плавно, но общая картина складывалась странно, ведёт юноша его в сторону реки, не останавливается не на секунду. босые ноги уже чувствуют прохладу, но дилюк, опьяненный и увлечённый, не позволяет себе отвлечься — добровольно заходит в воду, вдыхая чужой запах, расцеловывая чужие скулы. он сам не замечает, как стоит в густой воде по грудь, а его спутник и вовсе укрыт в ней по шею. дилюка мучает жажда, поцелуями с венти невозможно напиться поэтому он зачаровано шагает глубже и глубже, пока его не останавливают. — подожди, я ещё не испил тебя полностью, друг мой, дай мне шанс насладиться этим, — дилюк не понимает, о чем идёт речь, уши заложены, взгляд затуманен. он делает шаг ближе к берегу и тянет за собой своего морского спутника. тот улыбается широко, двигается резко, будто вода его стихия, совсем не замедляет его движения. он легко отрывается от дна и обхватывает ногами бедра дилюка, переплетает руки за шеей. поцелуи горячие и жадные, дилюк, кажется, начинает приходить в себя, потому что движения становятся более плавными и осознанными. из воды он выходить сегодня не собирался, тело сушит, невозможно насладиться тем, что имеешь. венти отрывается от него, звонко заливисто смеется и наконец-то тянет в речную глубь, а дилюк идёт за ним смело. шаг за шагом, венти все ещё по горло в воде, пока дилюку приходится вставать на мыски, чтобы разглядеть речного дьявола, но его быстро прерывают — целуют крепко и горько. почему-то поцелуй отдаёт чём-то соленым, кажется, что сама природа вокруг оплакивает этот романтический обряд посвящения, сама природа тоскует по дилюку. но почему же венти обхватывает его так крепко, почему не отпускает, не даёт напиться прямо сейчас и вернуться к нему возрождённым от былой пыли и одиночества? дилюк пытается ухватиться за чужие руки, но венти давит на него всем своим весом, будто на шею привязывают огромный булыжник и отпускают к самому дну. губы все ещё в плену чужих, даже под водной гладью он чувствовал жадные обжигающие прикосновения. парень старается оттолкнуться немного вверх, вынырнуть, чтобы снова припасть к чужому телу. венти смеется громко и давит сильнее. наверное оставит синяки своими смертоносными руками, уже совсем немного осталось. кажется, дилюк начинает напиваться, когда вода попадает в его лёгкие. он кашляет, срывает горло и тянется, жмётся жалко, пытается уловить последние прикосновения, ещё немного чужого смеха перед тем, как у него получится окончательно утолить свою жажду. — все кончено, дитя. возрадуйся своему благодетелю, возлюби же своего убийцу. вдруг пронзительный взгляд и треск дерева. всё замирает. кейя смотрит на то, как венти своими руками в глубине озёра держит лицо измученного, почти бездыханного друга. ловит чужой взгляд, дёргается назад и ломает старые ветки под своими ногами. венти расплывается в улыбке и с необычной скоростью начинает тащиться на берег. за собой он тянет и дилюка, который все еще жмётся жалко и страшно. кейя подрывается с места и бежит так быстро, как только может. он отталкивает траву, падает на склоне и дышит сбивчиво. кровь в висках стучит, голова, словно полый куб воспоминаний, по которому ударяют огромным металическим молотком. он заливается слезами, истошно крича, когда вбегает в избу. кейя зовёт её, но на его мольбы не отвечают. оседает на пол, в руках сжимает рубашку в районе сердца. ноет, ноет и ноет его душа, кричит, разрывается. кейя бьет себя по груди несколько раз, кашляет громко от накопившихся в горле слез и заходится с новой силой. вспоминает, как на самом деле получил весть о смерти своего самого дорогого. как на самом деле он когда-то уже застал чужие мягкие поцелуи, сидя под той самой чертовой ивой. как он убежал, когда понял, что альбедо буквально спускают на дно этой проклятой речки. как жалко тот жался ближе к своему убийце. как веселился венти в тот момент. парень в агонии. что станет с ним? что будет теперь с дилюком? с розарией? они все обречены… обречены на гибель здесь, обречены забыть свою любовь, своих страхи и надежды. они похоронили своё будущее ещё тогда, когда первый раз пошли по проклятой земле. «альбедо? боже, так альбедо умер и по твоей вине! мог спасти, мог помочь, но убежал жалко плакаться в плечо своей ведьмы. смешно!» нет, нет, нет! у него не было выбора. розария тогда шептала ему долго, очень долго слова любви и благодарности. она сказала, что он не мог по-другому. она же точно говорила это? «а дилюк? точно такая же ситуация. ты жалок, кейя. ты помеха перед руками жестокой судьбы. скудный оберег? его ты ищешь? расцелуй свою пустую шею и прими уже верное решение. ты грешен и на твоих кистях чужая кровь» кейя дрожащими руками водит по груди, медальон не нащупывает и заливается в истерике снова. все его тело беспомощно, не слушается, лишь внимает он голосу дьявола, голосу, знакомому до ужаса. «умрет и она, кейя. умрет и оставит тебя гнить в полном одиночестве, а ты все забудешь. представляешь? ты забудешь, как убил своих любимых!» боже, прости меня, грешника! как искупить мне свои деяния? как отмыть мне свои руки от чужой крови, как встать на путь истинный? как простить всех тех, кто покинул меня? « твой жалкий идол искупит все грехи твоим вечным покаянием, глупец. ты же знаешь, что должен сделать, верно? » нет, ни в коем случае, нет… оберег и на двери, и на груди, в полной безопасности. «осмотрись внимательно» кейя резко поворачивает голову в сторону, а дверь там совсем ровная, будто никто здесь и не старался, вырезая незамысловатый знак защиты. небольшое окно нараспашку, а прямо в него луна светит ярко. страшно, дико и одиноко. « и так будет всегда. защити себя же или защити свою любовь. я бог твой, я твой покровитель. ты заслуживаешь наказания за своё существование, кейя. а знаешь, что делают боги, когда хотят проучить человека? они начинают внимать его жалким молитвам » шум и треск, банки, наполненные травами и заготовками, падают с полки, кейя всхлипывает и встает с пола. он знает, о чем сейчас будет молить бога, он знает, как успокоить своё израненное сердце. если не в ее объятиях, так в объятиях самой смерти. у него больше нет выбора. губить себя, зная, что кто-то будет оплакивать твою жалкую жизнь, — обнадеживающе. сходить с ума из-за одиночества — самое больное самоубийство. «эгоистично? да. дайте хотя бы раз этому пылающему сердцу сделать правильный выбор! выбор, нацеленный на своё благополучие» раннее утро этого дня запомнилось всей деревне пронзительными криками отчаявшейся ведьмы, что вернулась из городского плена. она рыдала навзрыд очень долго, но позже успокоилась, причитала себе под нос и перебирала чужие волосы. на свежем воздухе она держала его на руках, в надежде, что прямо сейчас задышит снова, обнимет крепко и возможно даже заплачет. прильнёт как кот мягко и проведёт с ней очередную тоскливую ночь, успокаиваясь после ещё одного кошмара. она перебирала волосы уже бездыханного тела и роняла свои слёзы. прохожие, столпившись у участка, боялись заглянуть в ее глаза, чтобы случайно не попасть под проклятие убитой горем ведьмы, лишь громко ахали и хватались за сердце. каждый верующий знал парнишку без креста, но с ведьминским украшением. парнишку с тяжёлым взглядом, но с теплейшим сердцем. розария почувствовала, когда он пришёл. подняла пустые глаза и устремила их прямо на черта, прямо на круг, прямо в самый обжигающий ад. в ответ улыбки не последовало, но чувствовала она, как оно насмехается, как пирует на чужих костях. она так щекотливо уберегала его от всех невзгод, от любой нечисти и от собственной ведьминской души, что забыла уберечь от самого себя.