Чешир

По, всё ещё, знакомому коридору, в том самом доме, из которого невозможно выбраться, шел парень с целофановым пакетом и чем-то схожим на кашу внутри. Дверь в комнату отворилась. — Всё ещё спишь? Видимо, силу я и в правду не расчитал. — Парень говорил не так тихо, в надежде, что хотя бы давящая тишина ему ответит, но он так и не получил долгожданный ответ. Смотря на нелепо перебинтованные запястья, переходя от груди к голове пациента, Хосока всё больше начала грызть навязчивая мысль о том, что, если всё так и будет продолжаться, то придётся поехать в больницу, чего ему не очень-то хотелось. Парень ещё около минуты буравил раны спящего взглядом, понимая, что мог сделать всё намного аккуратнее, учитывая, что управляться с бинтами он умел, но чувство агрессии не давало ему здраво размышлять. Он положил пакет с лекарствами на прикроватную тумбу, находящуюся слева от Мина. Рядом стояла довольно незамысловатая лампа, реагирующая на касания. — Знаешь, я тебе даже условия нихреновые предоставил, учитывая как ты со мной обошёлся. Не кажется ли тебе, что я стал слишком добрым? — Хосок потянулся к лампе и начал судорожно вертеть провод между пальцев, глядя куда-то в пустоту, будто бы пытаясь сдержать все порывы придушить лежачего. — Вот гляжу на тебя и думаю, что в ближайшее время ты в ряд ли встанешь. Достаточное ли это наказание для тебя? Поскорее приходи в себя! — последние произнесённые слова не были знаком заботы от Чона, он чётко понимал, что хочет пробуждения Юнги, чтобы добить его ещё больше. Чтобы унизить его достоинство, осудить его действия и заставить страдать от бездумно принятых решений. Провод между пальцев Чона, будто бы уже и сам наровил сбежать от такого давления, но Хосок все продолжал, будто зачарованный повторять одни и те же действия. Хосок нагнулся к уху Мина, его глаза были пустыми, он все так же смотрел, будто бы в никуда и куда-то одновременно. В тот же миг его взгляд стал ясным, он абсолютно точно пытался своими выразительными глазами просверлить Юнги насквозь. Казалось, ещё пара мгновений и он вцепится Мин Юнги в глотку и разорвёт на части. — Меня искренне раздражает, что вместо того, чтобы забрать всю твою кровь, я вожусь с твоим телом. Если ты притворяешься, не думай, что я буду к тебе снисходителен.- Хосок поднялся и вышел прочь из комнаты, закрывая за собой дверь и оставляя гнетущий шлейф. Чон вышел в другую комнату, чтобы не сойти с ума еще больше и раздумывая пару секунд сел на тот самый диван смотря на те самые занавески. — Блядь, — выругался себе под нос, поставил пакет с кашей и запрокинул голову на спинку дивана, закрыв глаза. — Уехал так далеко, что маячок уже еле ловил, чуть не потерял. — Хосок выдохнул и принялся массировать подушечками пальцев свою переносицу. Громкий грохот поспешил прервать его размышления и он тут же сорвался с места, прибежав на звук. — Гхаа… — Скрючевшись на холодном полу, Мин стонал от боли. — Надеюсь, тебе невыносимо больно не только от ран, но и от того, что ты вернулся в то место, из которого так яро пытался сбежать. Забавно, не находишь? — Возвышался над пострадавшим Чон Хосок, смотря на Мина своим испепеляющим от гнева взглядом. — Иди нахуй! Кха… — Всё еще корчившись от боли, выпалил Юнги. Еще около минуты, Чон смотрел на человека, лежащего на полу. За это время Мин перестал держаться за раны, которые открылись и жутко болели от падения с кровати и просто лежал, смотря бездушным взглядом в даль. Пытаясь сбавить прилив гнева и агрессии, Хосок закрыл глаза и медленно выдохнул, опять посмотрев на, будто бы, не живое тело у себя под ногами. Спустя мгновение, он присел, чтобы поднять Юнги с холодного пола. — У… убей меня… — Еле выдавил хриплым голосом, он не пошевелился и даже не моргнул. — Я не могу, даже если сейчас очень хочу, Мин. Я пытаюсь держать себя в руках и ты всё портишь. Ты заставляешь меня, своими поступками, выходить из себя… и я опять это делаю. На других мне плевать, но твою жизнь, я обязан сохранить — Хосок, сидя на корточках, смотрел своими чёрными, как смоль, глазами, то ли от гнева, то ли от того, что пытается сдержать свое нутро, чтобы не добить лежачего. — Что ты… несёшь? Хосок не стал отвечать, нет смысла разговаривать с тем, кто почти без сознания, да и объяснять детали нет необходимости. Просунув одну руку под колени Юнги, а вторую подложив под спину, Чон поднял тело на руки и вернул обратно, на то место, где он должен был пролежать еще достаточно долгое время, восстанавливаясь он многократных повреждений, как физических, так и ментальных. — Ты… не б.дешь… оди.н. — Не в силах оставаться в сознании, Мин успел сказать только несколько слов, которые Хосок не сумел разобрать и поспешил перевязать раны пострадавшего. А ведь еще недавно, он, было не съел его взглядом от гнева, но, всё же, не смог оставить Юнги в том состоянии, в котором он находился. Пытаясь сдержать своё нутро, на этот раз, Чон сделал всё как можно аккуратнее. После перевязки, он принялся убирать окровавленные бинты, разбросаные вокруг и поспешил покинуть комнату. Задержавшись в дверном проёме буквально на пару секунд, Чон шепнул себе под нос: — Возвращайся, — да так аккуратно, чтобы, не дай бог, ни одна душа не услышала. Дверь в комнату закрылась, отделяя белое и чёрное, покой и гнев, гнетущую тишину и громкую ненависть. — И что мне делать дальше?

***

Небольшой зал с цветами и фотографией, разделяли какие-то знатный люди в чёрном, едва знакомые лица и «человек», которого достаточно сложно было назвать человеком. Маленький Юнги сидел на скамейке и наблюдал за тем, как те самые знатные, и не очень, люди, выказывали соболезнования монстру, приложившему руку к сегодняшнему событию. — Господин, мы искренне соболезнуем вашей утрате. Она была так молода. Грустно, что она не ценила вас по достоинству и покинула перед столько важным, для вас, периодом. Юнги пробила дрожь и уколола резкая боль в сердце, от чего по щеке, тонкой, еле заметной полосой, потекла, чистая, как стекло, слеза. Он отвернулся. Хоть он и был маленьким, но суровые взрослые слова он уже понимал и очень даже хорошо. Уткнувши взгляд в миску перед собой, он краем уха, случайно, уловил разговор какой-то взрослой женщины с незнакомыми мужчинами: — Мне жаль господина Мина. Эта вертихвостка ему изменяла и умерла от руки своего же любовника, так он еще и жену свою убил, а как понял, что сделал, прострелил себе голову от отчаяния. Знал, что господин Мин придёт мстить за свою жену, даже при том, что она ему не верна была. Какие нынче люди гадкие пошли. — Говорила женщина. — А мне говорили, что любовник ехал со своей женой, а она выскочила на проезжую часть от ревности. Они из-за нее в оварию попали, жена его умерла, вот он и решил Мин Суён убить и сам потом на себя руки наложил. — Так и кто прав из вас? — С недоумением спросил мужчина средних лет. — А важно ли это? Важнее то, что Суён не достойна даже этих поминок, а господин Мин, ни смотря ни на что, все-таки, провел ее со всем уважением. Маленький мальчик, не в силах больше выслушивать всё это, выбежал в коридор здания и сел на небольшой диванчик, стоящий посередине холла. Рядом стоял журнальный стол, не далеко, проставленый к стенке кофейный аппарат, у которого стояли и разговаривали двое мужчин, со стаканами кофе в руках. Наверное, тоже кого-то провожали в соседней комнате. — Ты чего ноешь? — Послышался звонкий голос мальчика, где-то сзади. — Он… Он… и твоих ро-роди.телей… — плакал Юнги и пытался вымолвить хоть что-то внятное. — Можешь не продолжать, я и сам знаю. Все этого урода так любят, аж смотреть противно. Он пожалеет, что тронул моё. — Не смотря на грубый посыл, мальчик был довольно спокоен. — По-по почему т-ты не плачешь? — поинтересовался Мин, немного успокаиваясь. — Мама говорила я не могу плакать. Мне не хочется. — Мальчик обошёл стол и сел напротив Юнги на такой же мягкий диван. — И тебе не грустно? — Нет. Мне не грустно, но он тронул то, что принадлежит мне и он пожалеет, что родился. — Как это? Это значит, что ты плохой? — Для тебя, я никогда не буду плохим. Слышишь? Палящее солнце сменил лунный свет.

***

Сверчки, долго томящиеся от ожидания, выползли наружу и начали свою приятную симфонию. — Я соврал, Мин Юнги. — невзначай бросил Хосок куда-то в пустоту и налил только что приготовленный куриный бульон в глубокую посуду. Громкая вибрация раздалась по столу, это звонил телефон. Хосок поспешил поднять трубку. — Извини меня конечно, но ты не думаешь, что перегнул? Я видел краем глаза, что бы ты делал, если бы он умер? — мужской голос говорил с неким презрением и переживанием. — Значит жив… ну и хорошо. — Чон говорил спокойно, доставая столовую ложку из ящика. — Ты меня слышишь вообще.? Ой, ладно, хрен с тобой, я его перевёл в вип палату, передай потом его знакомым, чтобы навестили и документы оформили, а то у начальника уже ко мне вопросы появились. Я и так не с их отдела, а прошу такие вещи, меня и зарплаты лишить могут. Дежурные врачи вообще думают, что мне всё с рук сходит, потому что я с Глав врачом сплю. — А ты не спишь? — издевался парень. — Чон Хосок, ты охренел? Я своим свободным временем жертвую, он меня на свидание приглашает, говорит, если откажусь, никаких вип палат для «необычных гостей» мне больше не представится. Этот старпёр вообще не в моём вкусе, ты вообще понимаешь на что я иду ради тебя и твоих безумный выходок? — жаловался врач. — Бля, Чимин, не верещи. Вот почему я с тобой говорить не люблю, 100 слов в минуту, бошка раскалывается. — Я вообще не представляю как я до сих пор с тобой общаюсь, но… Ты и правда звонишь берёшь трубку только тогда, когда тебе что-то нужно… Я больше не твой психиатр, но я переживаю за тебя и очень надеюсь, что ты принимаешь таблетки. Принимаешь же, да? — В голосе Чимина было очень ярко выраженное беспокойство. — Я стараюсь. Извини, я постоянно занят и не могу звонить. — Можешь не извиняться, я же знаю, что тебе не стыдно и не грустно из-за этого… Переживу. Ты главное не забудь, что я у тебя есть. — Конечно. Спасибо за помощь. Хосок положил трубку, почтавил чашу с бульоном на маленький столик-поднос и направился в комнату к Юнги. Войдя в комнату, он поставил столик на старый комод, стоящий напротив кровати. — 5 часов прошло, надо поесть. Юнги, с трудом открыл глаза, было видно, что сил у него столько же, сколько у новорожденного младенца. — У..уйди... — Еле выговорил Мин, настолько тихо, что пришлось прислушиваться. — Джун… — Юнги попытался встать, но упорства хватило только на легкий рывок и он сразу же камнем рухнул обратно. Хосок взял столик и поставил его перед человеком, четно пытающимся подняться и сбежать. — Лежи, я тебе помогу поесть. — Чон присел рядом. — Иди...нахуй! — Юнги попытался столкнуть стол с едой, но Хосок перехватил его руку и плотно сжал запястье. — Его наблюдают врачи, он жив. Я не собирался его убивать. На лице Юнги начали проявляться капли жизненных красок и бледный мертвец снова начал оживать. Хосок помог Юнги сесть, облокотившись на спинку дивана и приставил стол с едой. — Она отравлена? — Да, я ухаживал за тобой, чтобы отравить. — Я бы.. не удивился. — уголки губ Мина были в ранах, щека была рассечена осколками стекла. Он смотрел своим уставшим взглядом прямо в глаза Чону, будто бы пытаясь найти в них хотя бы толику искренности и стыда за содеянное, но не найдя даже намёка на подобные чувства, просто отвёл глаза. — Открывай рот. - Хосок зачерпнул суп и поднёс ложку ко рту Юнги. — Я и сам могу. — Всё, что ты сейчас можешь — это лежать, дай мне уже сделать это… — не успел договорить Хосок, как вдруг его перебили. — Тебе даже не стыдно, но ты все равно пытаешься как-то сгладить ситуацию. Ты не чувствуешь тёплых чувств, ты не знаешь что такое проявлять заботу и любовь и беспокоиться о ком-то. Ты болен и я это сразу понял. Но единственное, что я не могу понять, так это то, какого хрена я до сих пор жив, какого хрена до сих пор жив Нам и что тебе от меня нужно? Ебаный пси… Пометра — то самое безопасное расстояние, что было между ними, внезапно сократилось. Мягкие и теплые губы нежно, но напористо прикоснулись к холодным и потрескавшимся губам Юнги. Хосок не стал углублять поцелуй и спустя несколько секунд отстранился. Юнги накрыло волной отвращения и беспокойства. Он долго смотрел Чону в глаза, пытаясь найти хоть один ответ на тысячу вопросов в его голове, но всё так же их не находил. — Зачем ты это сделал? — Я… — Хосок задумался: — что мне ему сказать? «Я твой друг детства и ты единственное, что у меня осталось. Я ни к кому не испытываю никаких чувств, но не хочу тебя потерять и навредить из-за своей болезни, котурую не могу контролировать». — Тыы… — Я… Я сделал это, чтобы ты заткнулся, голова болит. Ешь давай. Ты меня предал, думаешь из-за жаркой любви тебя чмокнул? Ты поклялся кровью и в итоге так проебался, идиот. — Теперь я тебя узнаю. Все такой же поехавший. Больше не лезь ко мне со своими противными слюнями, блевать тянет. Если я сейчас не могу тебя ударить, это не значит, что я потом тебе шею не сверну. — Жри, блять. — Ложка за ложкой, так и опустела тарелка. После трапезы, Юнги почти сразу отрубился. Чон убрал столик и ушёл на кухню. Вымытая посуда сохла рядом с раковиной. Телефон опять зазвонил. — Эй, крысёныш, ты куда пропал? «Блять…»