ВЕЛИКИЙ

/звезда острая и звонкая Я не замечал, как дни сменяли друг друга — в подземелье не было ни дня, ни ночи, темно было одинаково всегда. Вначале я пробовал считать их — но вскоре все слилось в одно большое бензиновое пятно в подмерзающей луже. Тренировки — боль — тренировки — недовольство Дазая — мои нескончаемые попытки стать лучше, обреченные на провал — все это серая вода с осколками льда и яркие радужные бензиновые разводы в ней — все, что было связано с Дазаем. Он явился в мою жизнь, как испепеляющий солнечный свет является в только что вырытую могилу. Я не стоил ни единого взгляда своего учителя, ни одного его молниеносного движения, легчайшего шага или прыжка — вернее, полета, ни одного его блестящего выстрела. Каждую ночь, ежась на соломе от сквозняка, гуляющего в подземелье, я мечтал лишь об одном — о его признании — не то что признании, о взгляде одобрения, брошенном свысока за секунду до того, как я потеряю сознание от его удара. Но как бы я ни старался, он лишь цедил сквозь зубы, отворачиваясь: Ничтожество. Отвратительно. Твоя грация только для скотобойни — двигаешься так, будто тебе только что отрубили голову. Почему ты прыгаешь так тяжело, словно ешь камни? Медленно, медленно, медленно! Твои навыки слежки — как у слепого карманника. До встречи с тобой я и не знал, что бывают такие неудачники. И я знал, что он был прав. Что только этого я и заслуживал. Он вообще был бесконечно добр ко мне — хотя бы потому, что все еще тратил на меня свое время, терпел мои неумелые попытки, смехотворные старания. Синяки и кровоподтеки от его ударов расцветали на моем теле, как сиреневые цветы. Глициния. Расписанные стены контейнера. Обещание, которое я не мог выполнить, потому что обычно приходил в себя в клетке или на полу полигона, лишенный способности дышать оттого, что запекшаяся кровь заполняла нос. Я был словно заживо погребен в казематах мафии, выбраться в порт было невозможно, даже если он находился прямо надо мной. Воспоминания о моем долге, о моем смысле жизни отчаянно роились в моей голове, как серые бабочки темной ночью у тусклой лампы. А затем тонули в омуте моих мыслей о Дазае, таких же жутких, завораживающих и бездонных, как его глаза. Пожирая слезящимися глазами зеленоватый свет, я перебирал способы стать лучше. Анализировал каждое свое движение, каждый шаг и удар. И каждое воспоминание рождало лишь глухую ненависть к себе. Тогда я стал думать о нем. О его виртуозных движениях, его отточенных ударах. Я старался игнорировать воспоминания о его развевающемся в прыжке плаще, его челке, падающей на лоб, когда он, спрыгивая с контейнера, мягко приземлялся на бетон, как кошка, о легчайших колебаниях его волос, когда он лишь слегка уклонялся от моего неумелого удара, в который я вкладывал всю ярость и силу. Только грация гепарда, эластичность миокарда, небывалая легкость в каждом его шаге, эта тонкость и гибкость, а вместе с ним спокойная сила стали. Кости, вены, небывалая легкость, огонь и ветер, филигранная строгость оптического прицела, абсолютный контроль каждого движения. Тогда меня озарила догадка. Вернее, я просто наконец понял то, что он сказал мне на первой тренировке. Да, я был кретином. Надо было стать легче. Надо было стать как Дазай. Я все пытался зачем-то вкладывать в тренировки всего себя, но отчаянно не понимал, что меня Дазаю было не нужно, ведь я был ничтожеством. Ему было нужно перерождение. Перевоплощение. Нужно было менять себя. С презрением я созерцал свое избитое тело. Оно было лишь расходным материалом, древесиной, которую нужно было долгое время безжалостно резать и обтачивать, чтобы из нее вышло хоть что-то отдаленно напоминающее результат, которого хотел учитель. Тогда я в первый раз оставил нетронутым рис, оставленный для меня в железной миске у самых прутьев клетки, чтобы я мог дотянуться до него. Меня не пугала ни боль, ни слабость — я знал, что именно так жил мой учитель, поэтому я радовался темным кругам, плывущим поверх реальности, головокружению и собственной слабости, словно пронизывающей меня и все вокруг. Мое восприятие пространства изменилось — оно начало сквозить каким-то внеземным свечением, пронзающим вечным холодом мое тело. Дышать стало труднее. Я ощущал каждое свое движение, потому что теперь даже шаг требовал усилий. Голод лишил меня сна — не то, чтобы меня и раньше не мучала бессонница, но теперь заснуть стало совсем невозможно. Я жил от тренировки к тренировке — появление Дазая страшило мое тело, слабеющее с каждым днем, но заставляло все внутри меня взрываться сотням огненных брызг тревоги, страха, радости и чего-то непередаваемого — чувства, которое я не мог описать. А он словно все больше презирал меня. Его всегдашняя беспристрастность сменилась яростью, которую он выплескивал на меня каждую нашу встречу. Бил сильнее, нападал внезапнее. Бывало, я терял сознание по нескольку раз за тренировку. Конечно, это была моя вина. Чем больше он меня тренировал — тем больше ждал от меня. А я не оправдывал его ожиданий. Я ничему не учился. Думаю, с каждым днем у меня получалось все хуже — как бы я ни старался. Собственная никчемность злила меня. Одежда стала свободнее, почти висела на мне — но прыжки лучше получаться не стали. Я чувствовал себя все более тяжелым и медленным и продолжал бороться с этим. *** Когда я пришел в сознание, я увидел его лицо. Дазай разочарованно смотрел на меня. Я предпочел бы, чтобы он избил меня, только бы не видеть эту смесь презрения и разочарования на его лице, раскаленным железом выжигающую мне душу. Он курил, сидя надо мной на корточках, выдыхая дым прямо мне в лицо, стряхивая пепел на мои волосы. Он даже не удосужился сказать мне «отвратительно». «Акутагава, мне надоело спускаться в этот подвал каждый день, — мое сердце рухнуло вниз, он отказывался от меня, — поэтому, — пауза, липкая ненависть к себе за то, что разочаровал его, — ты будешь жить в комнате здания мафии». В комнате? Я? Буду жить в комнате? Дазай-сан дает мне жильё? Дазай был так добр ко мне. Дазай прощал мою бесталанность, Дазай снисходил до меня. И это было все, чего я только мог желать. Но вместе с этим мне было недостаточно. Но мне было мало. Мне хотелось большего. Тогда, глотая собственную кровь, чувствуя, как ледяной бетон врезается в мой позвоночник, я впервые подумал, что мне нужно было его уважение. Сотни комнат в здании мафии я бы отдал ради того, чтобы он смотрел на меня без презрения. Дазай был для меня богом. И в тот день я впервые захотел стать равным ему. Я знал, что этого не будет никогда, знал, что я ничтожен, знал, что уже обязан Дазаю всем, что одно его присутствие ввергает меня в залитый розовым закатом рай, но вместе с тем… *** Акутагаву ничего не пугало. Это было аксиомой. Ничего, кроме поездки в стеклянном лифте на двадцать третий этаж здания мафии. Молчаливый человек в темных очках следил за каждым его движением, так что Акутагаве оставалось лишь унять дрожь и уставиться взглядом в плывущий вниз город. Глаза резал ослепительный свет, и вся Йокогама, блистая отраженным от стеклянных панелей светом, сияла сотней красок. Акутагава впервые в своей жизни видел город с высоты птичьего полета. Стрелы кранов, перечеркивающие береговую линию, металлический блеск голубой воды, невероятно синее небо. После подземелья все цвета были настолько яркими, что он словно ослеп: перед глазами поплыли белые пятна, поэтому дорога до комнаты ему не запомнилась. Возвращенный мир поражал своей красочностью. И на всем, что Акутагава видел, на всем, что его окружало, на всей его новой жизни лежала печать доброй воли Дазая, который просто подарил Акутагаве эту новую жизнь. Совсем как великий. Поражаясь новому быту — кровати, белой раковине, панорамному окну, Акутагава не знал, куда себя деть. Все вокруг казалось слишком роскошным, будто нереальным, один Акутагава казался лишним — смешным, уродливым, как серая портовая крыса невероятных размеров, вдруг оказавшаяся в центре мраморного зала, освещенного плеядой огней хрустальной люстры. Он отшатнулся от собственного отражения. На него из зеркала измученными глазами смотрел грязный щенок — непропорционально тощий, со свалявшимися волосами, падающими на белое от недостатка света лицо — синяки и кровоподтеки на шее многообещающе скрывались под грязной одеждой, вид которой было невозможно угадать. Что ж, он был отвратителен на все сто. Ледяную воду сменил кипяток, полетевший на все поверхности в ванной — пытаясь поймать упавший душ, Акутагава поскользнулся и растянулся на полу. «Да, действительно порчу все, к чему прикоснусь». Вода заставляла порезы ныть еще сильнее, и стоя под душем, Акутагава чувствовал, что на нем не осталось живого места. Оставляя за собой розоватые от крови из ссадин и глубоких царапин капли, накинув черную футболку, обнаруженную в шкафу, он направился в комнату и там, прикованный видом Йокогамы, замер около окна. Так он провел остаток дня — просто глядя на сияющий всеми красками и огнями город. Наученный темнотой подземелья проживать часы в одно мгновение, он не заметил, как начало вечереть, как море в лиловом закате подернулось дымкой. Кажется, за окнами уже была осень. Несколько месяцев в темноте подвалов мафии пролетели как одно мгновение. Не в силах оторвать взгляда от лиловых сумерек и огней, так же, как и перестать думать о Дазае, Акутагава еще несколько часов смотрел прямо в душу гипнотизирующего его города. «Да, везет с учителями», — только подумал он. Он еще видел то, ради чего тогда, в жарком порту, мечтал жить — месть за учителя и исполнение данного обещания, уничтожение треклятой секты, возвращение в порт за посланием учителя, но все это неудержимо меркло, как портовые огни в тумане, от дурманного дыма мыслей о Дазае. Дазай словно замещал собой все цели, манил как кажущийся светом окна хижины лесника блуждающий болотный огонь, все дальше и дальше уводящий в трясину. *** На первом этаже здания располагались несколько ресторанов и баров. Если бы город вдруг вымер, обитатели сияющей высотки портовой мафии продолжили бы пить дорогой алкоголь, покупать одежду и электронику и обедать в ресторанах с видом на залив. Да, у большинства членов мафии была иная недвижимость, но в здании были необходимы жилые комнаты, поскольку кто-то из исполнителей приезжал издалека, а кто-то, ввиду специфики работы, вынужден был подолгу не покидать своего рабочего места. Конечно, аренда студий в здании была дорогой даже по меркам исполнителей, но взамен руководство мафии, которое и владело зданием, обещало безопасность, спокойствие и непосредственную близость к работе. Поговаривали, что башня принадлежала не Мори — во-первых, вряд ли он мог построить ее до того, как стал боссом — потому что все свое состояние он нажил в мафии, во-вторых, вряд ли доктор бросил бы проект с уродливой неотделанной частью, которая была излюбленным местом для душевных бесед исполнителей. Не мог зданием владеть и Дазай — все знали, что тот явился словно из ниоткуда, из имущества имея лишь безразмерный костюм. Владелец здания таился в тени, никто никогда не видел его. На следующее утро Акутагава спустился вниз — после нескольких дней голода пустота в желудке превратилась в черный комок острых нитей боли, мешающих дышать. Было ли это задумано Дазаем — а, как потом оказалось, Дазай мог задумать и реализовать что угодно — но в маленьком кафе собрался почти весь высший круг. Провожаемый взглядами — абсолютно разными: сочувствующими, увлеченными, равнодушными, удивленными и полными ненависти, Акутагава, проливая горячий кофе, который он еще и назвал неправильно, когда заказывал, поплелся в самый дальний угол кафе. Взгляды доставляли ему непонятное раздражение, словно физическое чувство неприятного зуда. Акутагава опустил глаза, съежившись в углу, стараясь ни на кого не смотреть, но все еще остро чувствовал на себе один взгляд. Набравшись смелости, он все же проследил за ним в ответ. Левее него, за колонной, сидела пара: чертовски красивый — да, это без преувеличения первое, что бросалось в глаза, — юноша с белой холеной кожей и огненно-рыжими волосами, на укладку которых тот потратил не меньше часа, — это было ясно даже тому, кто никогда в жизни не слышал слова «укладка» — и девушка — вся в черном, ее черные волосы были собраны в высокий хвост, а рядом, на столе, лежала шелковая маска, которую она придерживала мизинцем. Ярко-синие, как обретенное после заточения в подвале небо Йокогамы, глаза рыжего прожигали Акутагаву такой ненавистью, которую тот чувствовал на себе впервые. Пушистые ресницы юноши, тоже медные, горели в солнечном свете, заставлявшем его прищурить подведенные глаза. Взгляд беспокойных серых глаз девушки тоже на мгновение коснулся Акутагавы и тотчас же перескочил на ее спутника. Тот кривился, глотая остывший кофе, а она словно пыталась его в чем-то убедить или успокоить — слов Акутагава не слышал, но спокойную интонацию уловить мог. Но, несмотря на все старания соседки, рыжий взгляда не отрывал. Не зная, куда себя деть от ледяного огня ненависти, Акутагава, нагнувшись еще ниже, почти касаясь остывающего кофе, принялся вспоминать, чем же он мог настолько не угодить красивому мафиози. Конечно же, вспомнить ничего не удалось, ведь если и был повод — великий стер его. Акутагаве даже показалось, что рыжий прожигает глазами не его, а кого-то за ним, но там была только стена, так что сомнений не осталось. — Гин, блять, это же… он… тот щенок из бочки… Помнишь? Так вот кто этот треклятый зверь Дазая, о котором все говорят? — Еще бы, — стараясь сдержать бурю противоречивых эмоций, ответила Гин. Ее сердце словно превратилось в солнце, когда она узнала в который раз чудом выжившего брата в новом ученике Дазая, о котором все говорили последние несколько месяцев, и поняла, что будет с ним работать. С другой стороны, радость омрачала ненависть ее лучшего друга к новоиспеченному ученику его предмета обожания. Гин знала, что Чуя ревновал Дазая ко всему на свете, а здесь, когда его самого променяли на «портового щенка», ревность даже была оправданной. И ложкой дегтя, пусть и незначительной была вновь всплывшая необходимость объяснять ситуацию Дазаю. Причем, объяснять, как есть — с воскрешениями после клинической смерти, с разговорами после несовместимых с жизнью травмами, с молитвами за мертвых и очень странными сектантами. — Ну почему, ну почему мы тогда его не убили? Всего один выстрел… Нет, я сам его убью. Нет, Гин, нет… — не давая напарнице возможности ответить, Чуя продолжал, — Дазай издевается, просто смеется надо мной: то есть меня учить и со мной работать он не хочет, а с этим… Хотя я лучший исполнитель мафии, а не гребаное пушечное мясо, которое могли превратить в фарш раза три на моей памяти. О, ебаный Дазай, — стонал Чуя, при этом продолжая вкладывать всю ненависть во взгляд, которым, будь его воля, убил бы мальчишку. Чуе было больно. Чертовки больно, потому что опять выбрали не его. Пусть даже он смирился с тем, что Дазай никогда не любил его и не полюбит и ему достаточно было просто любить Дазая в соло. Но слепая ревность и ярость все еще душили его. Они стали неотъемлемой частью его чувств. Еще больнее было оттого, что он сам, сам виноват в том, что эта бездарность, это уродство сейчас занимало его место около Дазая. Ну почему, почему Дазай сделал такой выбор? Быть может, он выбрал портовую собаку, которая вообще выжила только из-за Чуи, специально, чтобы продолжить истязать себя? Или это было очередным издевательством, мол, даже такая тварь лучше тебя? Мог бы взять любого работника мафии, тот бы ходил на цыпочках и пылинки сдувал — но нет, надо было взять грязное животное, ничтожество, которое лишь будет пожирать время, не давая взамен ничего. Тем временем, то самое «грязное животное», боязливо ежась в углу, как кошка, жадно глотало горячий кофе. Вид у него было неважный — совсем неважный. Бледная кожа, синяки под глазами, непропорциональная худоба — слишком тонкие, будто женские пальцы. Отвратительное чувство уязвимости и слабости исходило от него. Чую передернуло от отвращения. И он даже не заметил, что там, правее него, сидит существо, которое начало свой неумолимый и уродливый путь превращения в Дазая. *** Первое утро в новом жилище подарило Акутагаве обморок. Это произошло так стремительно и нелепо — так смешно и ярко замигали огни перед глазами, так скоро на них наползла темнота вместе с горячим звоном в ушах, что Акутагава не успел даже осознать произошедшее. С отвращением отталкивая липкую пелену обморока, он обнаружил себя в лужице крови, натекшей из рассеченного лба — оказалось, он каким-то образом задел угол тумбочки. Но не это испугало Акутагаву. Там, за окном, переливаясь неоном и задыхаясь в чаду полудня, один из небоскребов показывал огромное табло с часами. С часами, которые сейчас отмерили около получаса с тех пор, как незадачливый ученик должен был явиться на полигон к Дазаю Осаму. Окровавленная рожа в зеркале была настолько жалкой, что на мгновение вызвала у Акутагавы усмешку, но та тут же сползла с лица, когда мальчишка почувствовал, что никакие силы на свете не заставят его выполнить хоть одно движение, чуть более сложное, чем медленный шаг. — А вы не спешили на тренировку, господин Акутагава, — через безразличие Дазая проступало плохо скрываемое — или наоборот наигранное — отвращение. — Я, я, простите, я… — слова утонули в горячем гуле внутри собственной головы. — Раз так, я понял ваше желание — на тренировки можете больше не приходить. Акутагава попытался было объяснить все Дазаю, но отчаянные вспышки мыслей почему-то не складывались в слова, а земля под ногами вдруг вновь качнулась и заставила его нелепо упасть под ноги наставнику. Акутагава пришел в себя от мимолетной, но пронзительной боли. В приоткрытые глаза хлынул свет с танцующими в нем пылинками и отрешенное лицо в стандартной позе сидящего над ним Дазая, который выдыхал дым прямо в Акутагаву. Дазай не удосуживался стряхивать пепел, поэтому он летел прямо в лицо мальчишки — и, видимо, был источником той боли, которая возвратила Акутагаву в сознание. Он должен был что-то сделать. Извиниться, объясниться. Несмотря на то, что Дазаю было плевать и на объяснения, и на причины. Но вместо этого он просто позволил себе любоваться. Отрешенное лицо Дазая в дыму, кружащем пылинки, тонущие в солнечном свете, так и не отваживающемся наполнить впалые глазницы Дазая, в которых лежала потусторонняя темнота. Ветер, едва колышаший волосы босса мафии. Отвратительный запах собственной крови, смешивающийся с запахами Дазая и некрасиво наползающий на них. Синеватые пальцы, словно изваянные из мрамора, сжимающие догорающую сигарету. Внезапно произошло что-то такое, что Акутагава был неспособен не только описать, но и осознать, хотя это было до смешного просто. Он почувствовал, что Дазай аккуратно не то обнял его, не то просто положил на свои руки и осторожно поднял над землей. Сияющие точки пылинок превратились в размазанные полосы, запах сигарет, смешанный с одеколоном и пряной нотой гниения плоти, стал сильнее. Дазай Осаму нес Акутагаву на руках. А дальше Акутагаве можно было просто умереть. Каждый шаг босса, ощущаемый легчайшим покачиванием, его ледяные руки, крепко держащие Акутагаву, эта смертная слабость, растекающаяся по телу, сердце, которое вообще, кажется, перестало биться — только они вдвоем. Эта ужасная неловкость, а вместе с ней такая небывалая легкость, словно Акутагава был только что отправлен в космос. *** Не то стыд, не то холод, не то все вместе проняло Акутагаву до костей, когда тот осознал себя на смятой постели в комнате. Голова все еще кружилась, а внутренности привычно сжимались в комок. Более того, сложнее всего было понять — снаружи или изнутри головы раздавался требовательный и ритмичный стук. Головой он вчера приложился знатно, а какой-то несомненно постыдный жар охватывал при одной только попытке вспомнить, как Дазай Осаму нес его на руках. Сознание еще не настолько вернулось, чтобы заполнить это полусонное тепло одним только ледяным стыдом, который пока маячил где-то на подступах к сознанию. Наконец непрекращающийся стук заставил Акутагаву предпринять попытку сползти с кровати и удостовериться, что источник шума в его голове. Это было не лучшим решением. За дверью стоял Накахара Чуя, злой настолько, что, казалось, цвет его волос связан с достижением температуры кипения металла. Под его взглядом, который был красноречивее вех матерных комбинаций, постижимых человеческим сознанием, Акутагава чувствовал себя грязной лужей, запачкавшей чьи-то новые желтые ботинки. — Через полчаса на полигоне. Сегодня тренируешься со мной. Чуя мотнул головой, словно стряхивая с себя остатки обращенных к Акутагаве слов, послав в сторону незадачливого ученика облачко ненависти, смешанной с его цитрусовыми духами и дымом тонких дамских сигарет и уже собрался уходить, как у Акутагавы внезапно вырвалось: — А Дазай-сан? — А Дазай-сан… принимает водные процедуры, — с непонятной интонаций ответил Чуя.