ВЕЛИКИЙ

/May I be first to die If I can take you with me To the hell of the black dogs of Mexico May I be first to die Why does the enemy's corpse? Why does it smell so good? Легчайшие шаги Дазая отдавались почти неуловимой вибрацией в металлических сочленениях стрелы крана, утонувшей в предрассветном тумане. Но как бы легок и незаметен ни был Дазай, смерти он был виден как на ладони. Великий ждал его, и ночной ветер колыхал его серый плащ, словно вымокший в дождях линялый флаг. Один из порывов бросил ткань вверх, обнажив лишь туман — такой же, как и был вокруг. Великого не существовало, и он был разлит повсюду. Мельчайшими каплями туман оседал на впалых щеках Дазая, на его покрытой бинтами шее, на его безразмерном костюме. И в каждой капле хохотал великий с дьявольской простотой ребенка, совершившего первое в жизни зло. Дазай опасно покачивался, то ли давая туману и бездне под ногами преподнести ему тонкий осколок впечатления, то ли не имея способности сопротивляться усталости человеческого тела, в котором был заточен. — Давно не видел тебя, Осаму, — прошелестел Великий, — вернее, видел недавно, но ты предпочитаешь… черный ход, ха-ха. — Мгновения, которые дарует смерть — самые яркие моменты моей жизни, — Дазай слегка наклонил голову в приветственном поклоне, позволяя ночному ветру растрепать волосы на затылке. — Не буду задерживать тебя глупыми ритуалами людских приветствий, — продолжил великий, — мне нужен твой совет. Дазай словно замер, лишь ветер играл его волосами и силился найти неплотно прикрепленный край бинта, словно желая размотать опутывающие Дазая метры больничной чистоты, чтобы навсегда освободить его из клетки выбранного им самоистязания. Великий продолжил. — Скажи, ты испытывал когда-нибудь такое чувство… словно ты что-то потерял, но не помнишь, что именно, хотя знаешь, что эта вещь важна для тебя и вернуть ее необходимо? — Благодаря тебе я не испытываю чувств, — еле слышно усмехнулся Дазай. Великий вторил его смешку, невнятным эхом содрогнув лиловатый туман над портом. — Так вот… недавно в порту… В прочем, несколько месяцев назад, по людским меркам… Я обронил одну вещь. Но беда в том, что я не знаю, ни как выглядела эта вещь, ни для чего она была предназначена изначально. Как известно, после появления вещи становятся пригодными для всего. Знаешь, Дазай, я однажды наблюдал очень жестокое убийство, совершенное с помощью зубной щетки… Ха-ха, это было на таможне… ради нескольких крупинок алмазов… итак, я знаю, то, что я потерял, было прекрасным орудием убийства и в то же время подобием герметичной колбы, сдерживающей некий яд… или, наоборот, нечто для, скажем, усиления этого яда… То, в чем растет и множится гниль… Или, наоборот, пребывает в первозданном состоянии, накапливая силы для скачка роста… Скажи, Дазай, ты бы мог мне достать этот предмет? — Достать? Я смогу достать что угодно, ты ведь знаешь. Но… Быть может, ты покажешь мне что-то, что омывает этот предмет в пространстве памяти? Меня интересуют цвета, силуэты, отголоски… Наверняка из осколков воспоминаний, лежащих в пыли чужих утлых сознаний можно что-нибудь да собрать? — Ты чертовски умен, Дазай, никак не могу понять, это я тебе дал, или так было еще до встречи со мной? — Льстишь мне. Это не ум, всего лишь навык, приобретенной на работе, что я делаю для тебя. Ты бы не хотел, чтобы городом управлял идиот, — Дазай качнул головой, стряхивая прядь, упавшую на лоб. — Сейчас… Я покажу тебе. Можешь приступать. Какая-то рябь прошла по всему одеянию великого, словно невидимая волна подхватила его. В эту же секунду Дазай позволил себе наконец слиться с усталостью собственного тела и, мгновенно расслабившись, полетел с крана вниз, раскинув руки, отдавая туману все, что только могло защищать его хрупкое человеческое тело. Перед глазами Дазая замигали пятна внезапным снегопадом, словно помехи старого телевизора. Сотни осколков человеческой памяти, вырванных из серой ткани образов прошлого, трепетно пылящихся в подсознании сотен людей, теперь битыми стеклами легли в голове Дазая, раня его, кроша друг друга с одной лишь целью — сложиться в единую картину того, на чей след напал огнеглазый пес великого. Тусклый осколок — силуэт, выпадающий из окна гостиницы, за ним тянется белая рука — словно засвеченный снимок. Сине-зеленый, будто вынутый из банки с чернилами, резко пахнувший скорой смертью и приморской морозной ночью отрывок чьей-то жизни — падение куда-то, светлая стрела, оранжевая ржавчина прогнившего моста, иероглифика крови на несвеже-желтом прямоугольнике света. Это воспоминание было слишком ярким, будто на него было потрачено слишком много красок — предсмертное. Следующее — сепия, фантомная боль, хронический ревматизм, воспоминание человека, который бережет обрубок собственной руки. У горящей бочки портовые бродяги, и кто-то из них настойчиво прожигает взглядом останки искалеченной руки, которую я баюкаю в полупустом рукаве. Да, это воспоминание зацикленного на себе травмированного идиота. А затем… затем… Знакомый кашель, не менее знакомая рыжая шевелюра, сдавленное «твою мать, Гин», картинка четкая, аккуратная, правда зачем-то еще запомнили звезды, какое-то уродливое цилиндрическое сооружение, затем чьи-то глаза крупным планом — автор воспоминания зовет этого человека, и после этого воспоминание превращается в сплошную эмоцию — симфонию тоски по дому и обретения чего-то горячо любимого. Дазай знает, кому принадлежит это воспоминание. Потом скромный солнечный комок чего-то вроде любви — снова эмоции — из них почти ничего не достать, но это единственный шанс почувствовать хоть что-то для Дазая. Любовь умершего человека. И сверху, словно пожелтевшая фотокарточка, какая-то металлическая стена, расписанная цветами. Словно камера отдаляется — становится заметно, что это стенка контейнера, на боку которого неясные очертания символики секты. Последнее, что удается увидеть, прежде чем боль окончательно застилает глаза. — Не густо… — простонал Дазай, сквозь кровь, залившую глаза, рассматривая нечеткую фигуру в сером плаще, стоящую над ним, — в прочем, есть что… и кого… — Знал, что так и будет, — кивнул великий, — огоньку? Дазай согласно прикрыл глаза. — Где найти, знаешь. Бывай. Возвращайся. Великий сверкнул своей жуткой зубастой улыбкой и растворился в тумане. Дазай лежал в луже собственной крови на мокром бетоне порта, укутанный теплым осенним туманом, с трудом вдыхая горький дым. «Сектаны — это ладно, их проблема впутататься в любое грязное дело, подвернуться под ноги при любом удобном случае. Но чертова Гин и этот рыжий урод… На кого она тогда смотрела? Когда это было? Почему об этом не было ни в одном отчет? Скрывают? Вряд ли что-то постыдное. Что вообще Чуя Накахара может от меня скрывать, зная, с каким трепетом он мне приносит на блюдечке каждый кусочек своей никчемной жизни? А Гин? Хорошая девочка, даже слишком — для мафии — и такое грубое нарушение правил? Протокола отчетов? Чреватое ликвидацией, да… Беспалый… Скорее всего, он и есть тот, кого великий хочет к столу. Явно убийца, ясно несет в себе… гниль? Как там он сказал?. А цветы, чертовы цветы? Они причем? Неужели надо перерыть все гнилые дыры, в которых ютятся сектанты? » Чтобы собрать паззл, нужно было задать в порту несколько неудобных вопросов. Или чуть лучше проанализировать вводные. Обычно Дазай справлялся и без этого: достраивать теории, дорисовывать недостающие детали — все это он умел слишком хорошо, но о данных забывать было все-таки дилетантством. К тому же, слишком много всего, как камни, попавшие в обувь, раздражало и тревожило Дазая в этот момент. ***        Все тело Дазая еще являлось одной адской болью, когда внезапным ливнем зашумело утро. Кабинет казался еще более неуютным, чем всегда, но позволить себе роскошь быть утром найденным под краном в луже собственной крови босс мафии не мог. А между тем необходимо было обдумать несколько вещей. Великому было скучно, за этим ему и был нужен Дазай — единственный человек в городе, сознание которого он так и не смог постичь. К тому же, Дазай знал это безошибочно, Великий не мог никого воспринимать серьезно — всех людей он считал глупыми, как цветные щепки, их сознание было для него таблицей умножения, полем, на котором никакого открытия совершить было невозможно. В силу этого, великий людям доверял. Потому что невозможно не доверять механизму, который сделал сам, особенно, если этот механизм — кривоватое колесо. И это было единственным уязвимым местом великого, которое давно приметил острый ум босса мафии. Видимо, из-за того, что считал тривиальными, людей великий не различал. Для него не было ни лиц, ни характеров. Только энергия, которую он получал и терял темными облачками. Поэтому поиск человека — задача Дазая. Но стоит найти не того — великий будет в ярости. Подобно памяти на лица, великий безошибочно чувствует чужие души, и тот, чья душа заинтересовала его, навечно обретает огненную мишень на спине. Найти надо было быстро. И безошибочно. Или так, чтобы великий не заподозрил обмана. Вынимая из себя эти мысли, Дазай не испытывал облегчения. То, что раздражало больше всего, камнем лежало на самом дне — в могильном тленном иле гнилого колодца его души. Мальчишка. Ненавистное существо, которое не оправдывало ни одного из ожиданий Дазая. Проклятая бездарность. Невесомое тело, которое вчера пришлось нести на руках. Ты всего лишь дурная пародия на меня, — с ненавистью думал Дазай, — что с тобой стало? Когда я встретил тебя в порту, ненавистью из твоих глаз можно было сжечь весь мир. А сейчас ты — истощенная кукла, живой труп. Ты не зверь, ты падаль. Лучше мне было тогда убить тебя, пока ты не сделал этого сам. Ты ведь убил то, что я так ценил в тебе. Где твоя ярость? Где ненависть? От пса в тебе осталась только раболепство перед хозяином. Не этого я от тебя хотел. Я ждал от тебя силы и гордости. Я хотел сделать тебя великим. Непобедимым. Ты повторил за мной самое простое. Перенял способы, которыми я плачу за свою силу. Боль дает мне полное понимание той справедливости, которой я являюсь. Лишь через боль я познаю себя. Но ничего кроме боли ты перенять не смог. Слепая жажда поклонения мне затмила твой разум. Я вижу, как ты обожаешь меня, вижу, как ты из кожи вон лезешь, чтобы понравиться мне, чтобы украсть и скопировать то, что ты считаешь мной. Я вижу, и это вызывает лишь отвращение. Я думал, ты станешь достойным продолжением меня, когда меня здесь не будет. Я думал, твоя дикая жажда жизни и крови засияет, как кровавый рубин, будет гореть алой луной над этим проклятым городом. Но ты оказался как они — как Чуя, как все, кто раболепно поклоняется мне, ища моей любви. Досада свела скулы Дазая. Он чувствовал боль. Но это была не та боль, которая заставляла его сжимать зубы, давясь безмолвным криком, когда лезвие вдавливалось в кожу, не та боль, которая лишала его сознания, когда его тело разбивалось об асфальт, падая с тридцатого этажа здания мафии. Это была душевная боль. Чувство. Дазай впервые испытал ее. Отшатнувшись от собственного отражения в зеркале, как от прокаженного, он усилием воли заставил себя продолжить рассматривать собственное лицо, словно ища трупные пятна своей новой болезни. Появление этого щенка что-то сломало в Дазае — он с ужасом вдруг понял, что больше не знает, что делать. Абсолютная справедливость, которой он был раньше, погасла в горячем тумане, который заполнил голову Дазая. Его пробрала дрожь, когда он увидел собственные глаза. Он испытал тот же ужас, что испытывали все, на кого он обычно смотрел. С ненавистью Дазай распахнул витражные створки шкафа, извлекая оттуда пачку лезвий и пачку бинтов. Внезапно босс мафии замер с пачкой лезвий в руках и сотрясся от хохота, который неимоверной болью тут же отдался в раздробленных костях. Все оказалось просто — прекрасно и очевидно. Элементарно. До безумия ясно. Он понял, кого искал великий. Осталось лишь принести великому рыбку, которую он хотел съесть. Или думал, что хочет. Но прежде стоило проверить. Какой бы блестящей ни была гипотеза, какой сокрушительной мощью кристальной ясности она не падала на голову ее автору, необходимо было удостовериться — а не ложна ли она? Вдруг это лишь целлофановая пленка, а не алмазный щит? Да, нужно было снова отправиться в темную бездну. Предусмотрительно взятые лезвия внушили уверенность своим едва ощутимым в руке весом. *** Голубая вода бассейна манила Дазая. Но цель была иной — нацарапав на руке, прямо по старым и свежим шрамам — имя, которое собирался искать, Дазай сделал несколько аккуратных и быстрых движений — и обморочный морок заполнил сознание. Темнота кричала сотнями голосов, бросая одинокому разуму сотни картин и жизней, тысячи безумных комбинаций — да, это был ад для всех, кто погружался туда без цели. А это были все, кроме Дазая, потому что никто кроме него не имел цели поиска ответов на свои вопросы в посмертных кошмарах бедолаг, которых поймал, как бабочек свет лампы, великий. На это раз Дазай нырнул в смерть с одним именем — Акутагава Рюноске. И смерть открыла ему то, что он желал узнать. *** Накахара трехэтажным матом покрыл весь мир, когда, войдя в бассейн ранним утром, чтобы, как обычно, сделать свою полуторачасовую тренировку, увидел, что вместо голубой воды, так и манящей погрузиться в нее, его наполняла дурно пахнущая розовато-красная жижа, а в середине — ровно под стеклянным куполом здания мафии, который летом можно было открыть, чтобы прямо из бассейна наблюдать прихотливую жизнь города, плавало тело Дазая. «Да что ты будешь делать, еб твою мать», — стонал Чуя, присев на корточки и с бешеной силой схватившись за собственные волосы, чтобы остановить злые слезы, подступившие к глазам. Да, конечно, он знал о несчастливом романе Дазая со смертью, потому что его интересовало все, что было связано с предметом его бесконечной любви. Знал он и то, что человек, ради которого он был готов на все, которому он писал стихи и обожал его так бесконечно и непосредственно, что это стало смыслом его жизни — скоро восстанет из мертвых и через пару дней вновь будет унизительно смеяться над Чуей при первой же возможности. Но видеть это было слишком тяжело. Чуя понял, что его сейчас вырвет, и, к несчастью, — прямо в бассейн с телом Дазая. Но предпринимать что-то было нужно. Тошнотворная красная жижа показалась Чуе еще и теплой. Но прикосновение к телу Дазая почему-то вызвало знакомую, но всегда странную дрожь. Он был чертовски красив. Как всегда — Дазай был совершенен: окрашенные в алый бинты и белая рубашка, глаза вулканического стекла, с каким-то странным выражением пустой тоски уставленные в облачное небо, покрывшее стеклянный купол дробью дождя, его шелковистые волосы, словно водоросли, мягко колыхались в воде. Словно произведение средневекового японского художника: красный цвет крови, черный цвет глаз и костюма, неестественная, рисовая бледность лица — это было так прекрасно, словно все увиденное кричало: смерти нет, смерти нет. И Чуе хотелось быть с Дазаем — всегда. В жизни, в смерти, в бассейне, наполненном кровью. А быть может, красота Дазая вся заключалась в бесконечной, изменяющей все на свете любви, перед которой ничто не могло устоять, и самое ужасное уродство становилось искусством? Быть может, пленительная паволока любви, которая вечно окружала Дазая, залепляющая горло, мешающая дышать — была лишь творением великой любви Чуи к Дазаю? Быть может, Чуя сам себя уничтожал, и Дазай не был к этому причастен? Наконец Чуя сел на бортик, рядом с тем, что составляло весь его мир. С волос капала розоватая вода, холод прилипшей одежды вызывал дрожь. — О, любовь моя… — вдруг слабо простонал Дазай, глядя невидящими глазами в купол, — какое красивое небо. Чуе хотелось целовать его. Забрать на край света. Запереться с ним в этом треклятом бассейне. Уничтожить все, кроме этой красной воды. Чтобы все вокруг вдруг перестало существовать. Умереть с ним вместе и там, после смерти, наконец быть с ним. Это не было поцелуем, не было тем, чего так хотел Чуя — только касанием губ, в которое он постарался вложить все, что вечно хотел сказать и говорил Дазаю — все, что Дазай с презрением отталкивал от себя. Что Дазаю стоит беречь себя. Что ему не стоит так страдать. Что ему нужен отдых. Что Дазаю не нужно ничего делать, не нужно бесконечно истязать себя, называя это самосовершенствованием — что нужно просто быть. И что этой огромной любви хватит на все, чего только Дазай захочет. И что… Но Дазай слабо застонал, и Чуя тут же отстранился, одернув себя. Надо было сообщить, кому следует, о транспортировке босса в кабинет Мори.