ВЕЛИКИЙ

/а меня учили быть плохим, но делать только хорошие вещи причем так, чтобы за них не благодарили и потом все равно было стыдно — Здравствуй, Акутагава, — учитель сидел в воздухе в позе лотоса, у противоположного конца контейнера, и косые лучи солнца, не пойманные Момо, просвечивало сквозь него. Вокруг его лиловых глаз, словно лучащихся мягким осенним солнцем, собралась тонкая сетка морщинок — словно он постарел на несколько десятков лет. Седая челка падала на лоб и, казалось, неуловимые течения воздуха колыхали ее. Он был так близок, но уже безмерно далек. Акутагава забыл, как дышать, а слезы, все еще стоящие в глазах, застыли осколками стекла, обкатанными морем. — Если ты видишь эту голограмму, меня уже нет, — такой родной и спокойный, как шум прибоя, голос, мягко разлился в тишине, заполняя все пространство контейнера, — вернее, того человека, кем я был. Но моя душа, я верю — ее великий забрать не сможет, об этом я позабочусь — продолжит свой круг перерождений и родится в новом теле. Быть может, судьба еще сведет нас. Знаешь, люди часто не говорят друг другу многих вещей, думая, что успеют потом, или что эти вещи когда-то перестанут быть важными. Но это неправда. Сейчас я должен сказать тебе то, что так и не успел тогда. Ты удивительный человек, Акутагава. И я жалею, что не говорил тебе этого, не говорил каждый день. Я знаю, ты проживаешь каждый день в борьбе с собой. Ты пытаешься стать лучше вновь и вновь. И мне хотелось бы сказать, что твои старания плодотворны, что ты заслуживаешь всего, всего на свете: и признания, и поддержки, и любви. Я горжусь тобой. Горжусь тем, что несмотря на все, что сейчас происходит в твоей жизни, ты продолжаешь свой путь. И тем, что ты поступаешь так, как считаешь правильным, даже если против тебя весь мир. Ты пришел сюда, зная, насколько это будет опасно. Ты рискнул всем, чтобы вернуться ко мне. И я безмерно ценю это. То, что нужно сделать — очень сложно. Сложно, потому, что, как только ты сюда придешь, несмотря на все способы защиты, которые я использовал, они начнут охоту за тобой. Сейчас великий не помнит тебя — более того, по памяти о тебе других людей найти тебя было невозможно, ты был для него недосягаем. Но как только ты переступишь порог жилища, на котором начертана спираль возвращения, ты перестанешь быть слепым пятном для него. Достаточно мельчайшего колебания энергии, которое отразится на Момо, дуновения ветра, который смахнет пылинки с этих стен, и великий вспомнит тебя. В этом мире власти он не имеет, поэтому захочет утащить тебя в свой. Акутагава напряженно выдохнул. Но размышлять об утраченной вере в то, что Ацуши жив, возникшей на миг, сейчас было глупо. Слезы застыли в глазах острыми стеклышками — хотелось просто обнять его, обнять и не отпускать, оказаться в саду, заросшем глицинией, сквозь цветы которой просвечивает закатное солнце, просто прожить еще один день в раскаленном желтом контейнере, почему-то пахнущем дождем и пылью, рядом с молчаливым человеком с усталыми глазами, который никогда не повышал на Акутагаву голоса и никогда не позволял себе обидеть его. Еще секунда, и слезы словно были готовы растаять и вновь потечь по слезам мальчишки, но он сдержал себя — не время плакать, надо было как можно внимательнее слушать все, что хотел ему передать учитель, потому что это было единственной возможностью хоть как-то отблагодарить его. — … Я понимаю… ты боишься. Они хотели убить тебя. — словно заметив, что Акутагава кулаком по-детски вытер вновь подступившие слезы, продолжил Ацуши, — не сомневаюсь, они пытались идти по твоим следам сразу после моей смерти. Но ты спрятался от них — или кто-то тебя спрятал, неважно, — Ага, Дазай и спрятал, мысленно ответил учителю Акутагава, — а теперь я говорю тебе, что ты вновь под их прицелом. Поэтому, если ты не уверен в том, что готов вновь встретиться с великим — беги. Беги прямо сейчас, и они не успеют увидеть тебя. Ты будешь для них лишь тенью, смазанным снимком, размытым силуэтом. Помни, ты и так сделал многое, практически невозможное, хотя бы тем, что остался жив, — учитель замолчал, давая Акутагаве принять решение, слегка качнул головой, откидывая упавшую на глаза челку. Акутагава не двинулся, не шелохнулся — лишь смотрел на Ацуши, вернее, сквозь его прозрачные глаза, силясь вглядеться в них. Когда он делал эту запись — о чем думал? Каково это — чувствовать, что ты обречен на смерть и доверять самое важное в твоей жизни дело мальчишке, с которым провел полгода? Каково это вообще — быть человеком с самыми прекрасными глазами на свете и быть готовым пожертвовать ими, пусть даже ради самой благой цели. Ведь живут как-то сотни других сектантов с серыми глазами и серыми мыслями в своих контейнерах со спиралями, читают серебряную истину по дороге к морю, дороже всего ценят свою возвращенную жизнь — и всем им плевать на зло, которое совершает великий. Всем плевать, всем плевать — а кто-то готов отдать за это свою жизнь. Даже если никто не заметит и не будет благодарен. — Спасибо тебе, — сказал учитель, — спасибо, что веришь мне. Я чувствую, я прожил эту жизнь не зря, если есть человек, который готов идти за мной, если есть ты. Акутагава мотнул головой, словно не признавая того, что говорил Ацуши. Эти слова казались незаслуженными, и он все острее чувствовал свою вину в смерти учителя. Хотелось просунуть руку между ребрами, достать оттуда сердце и прибить его ножом к железной стенке контейнера, чтобы больше не испытывать этой бесконечной боли, этой вины — вины перед всем миром за собственное существование. Да, если бы не Акутагава, с которым Ацуши решил поделиться тем, о чем принято молчать, учитель бы не погиб. Тогда бы и Дазай-сану не пришлось терпеть тренировки с несносным учеником. Тогда бы ничего этого не было. Если бы не Акутагава, если бы не Акутагава… Да, лучше было не существовать вовсе, а теперь оставалось лишь попытаться исправить все, что он уже успел натворить. Меж тем Ацуши продолжил, — итак, как ты уже мог догадаться, все хранится в моем компьютере. Даже эта голограмма проецируется с него. По всему контейнеру расставлены датчики, к которым он подключен. Поэтому он реагирует на движения, и, при случае, автоматически уничтожит и себя, и контейнер. А теперь пришло время долгого рассказа. Как ты знаешь, энергетическая сеть великого устроена достаточно тривиально: он прерывает круг перерождений, позволяя умершим вернуться в то время и место, где они умерли, заключая с ним договор, по которому они становятся его плотью и кровью в мире, куда ему не добраться. Чем больше возвращений, тем более могуществен великий. Сотни глаз и рук принадлежат ему. Километры воспоминаний, которые навечно замурованы в липкой тьме для великого, сотни имен, знакомств, возможностей. Но ему нужно больше. Ему нужно все. Ему нужна каждая душа, каждая смерть, каждое темное облако. Если помнишь, я рассказывал тебе про книгу — тогда… — учитель посмотрел куда-то вдаль, в одному ему видимое измерение. Ее единственный владелец — великий, именно она — ключ ко всему, что он создал. Я начал подбирать ее много лет назад. После того, как великий… сделал то, что невозможно простить. И быстро понял, насколько ничтожен человеческий разум перед этой поистине великой комбинаторикой. Тогда я создал компьютер, который мог беспрерывно и бесконечно перебирать имена и даты, имена и места, места и даты. Однажды удача улыбнулась мне. И это была самая горькая улыбка на свете. В тот день великий забрал у меня самое главное, но оставил мне страницу книги — никому не нужная смятая желтая бумага с едва различимыми столбцами дат, имен, мест. Когда я ввел данные с этой страницы в мою компьютерную модель, количество возможных вариантов существенно сократилось. Стало возможным подобрать всю книгу, но возникла проблема — моя программа не могла предсказать будущее, поэтому моя книга содержала всю информацию о датах и местах смерти вплоть до текущего момента. Тогда я подключил ее к Момо — совершеннейшему датчику изменения энергий. Понять Момо было сложно, но, наконец, я написал такой код, который переводил язык колебаний энергии на язык жизни и смерти. Так я создал копию книги великого. Но забрать у него власть над чужими жизнями можно, лишь изменив одну из строк текущей версии. Это должен был сделать я. Но обстоятельства… сложились иначе… — немного помолчав, он продолжил: С твоим появлением здесь автоматически запустится процесс создания финальной версии книги. Ты должен будешь прочитать ее. И после изменить. Иными словами, после прочтения, ты должен будешь… пока без подробностей — вписать имя человека в книгу, убить его, — голос учителя не дрогнул, речь не стала медленнее, он произнес это так буднично, так обычно — «убить», — затем перенестись на ту сторону, в мир великого, и вернуть жизнь этому человеку. Изменение, которое ты внесешь, не отразится в книге великого. Единственной истинной станет твоя книга. И ты сможешь уничтожить с помощью нее великого и все, что он создал. Учитель замолчал. Акутагава выдохнул. Убить кого-то. Он уже делал его. Вспомнился туман порта, в котором особенно гулко раздавались автоматные очереди, затем рана солнца, начавшая кровоточить над городом, окрасив туман в красный, потом пыль, неудержимый кашель, вкус крови, дула автоматов, рука Дазая. Убить кого-то. Дазай растил из него машину для убийств. Убить кого-то. Убить кого-то и убить себя. Именно это учитель имел в виду — другого способа перейти на ту сторону не было. В этом не было ничего неординарного — все в порядке вещей. Но тем не менее Акутагаву парализовало какое-то странное безразличное оцепенение. А пока, — продолжил Ацуши, — тебе необходимо будет прийти сюда еще несколько раз, чтобы читать книгу и следить за ее созданием. Здесь нет ничего сложного, — он углубился в описание тонкостей настроек компьютера. …Акутагава вышел из желтого контейнера, шатаясь. Ноги не слушались его. Порт тонул в лиловых сумерках, недавно прошедший дождь, которого Акутагава почему-то не услышал, добавил окружающим краскам какой-то трогательной ясности. По бетонному откосу Акутагава спустился к морю. Ледяное и неспокойное, оно окатило ноги внезапным пронзительным холодом. Бурлящая черная вода манила скрыться в ней, уйти под трагичные полосы отражений огней балкеров, туда, где только темнота и тишина. Ни великого, ни секты, ни книги, ни смерти. Вообще ничего. Мысли и образы шевелились в голове глубинными чудовищами, наконец слившись в одну картину, слишком реальную, чтобы казаться наваждением: цветы глицинии, благоухая, гроздьями свисали над темной водой, в которой бледным пятном отражалось лицо стоящего у самой ее кромки, в тени старой шелковицы, Акутагавы. Он опустил в воду руку — и она оказалась тошнотворно теплой и густой. Акутагаву передернуло: это была не вода — вязкая кровь, в которой тонули лиловые цветы, срываемые усиливающимся ветром. Акутагава почувствовал странное жжение в глазах — словно стало неудержимо жаль весь мир и всякую жизнь в нем, и долго скрываемые слезы наконец потекли по щекам. Застилая глаза, по щекам потекли густые вязкие капли. Они текли по подбородку, попадали на пересохшие губы. Акутагава слизнул одну из них. Это была кровь. Он, как мог, протер глаза, и сквозь вновь набегающие тяжелые капли, увидел прямо перед собой его. Там, по колено в красной воде, уже почти полностью усыпанной бледными цветами, марая в крови подол серого одеяния, стоял великий. У него не было лица, только открытая рана улыбки, перечеркивающая натянутую серую кожу. *** — Секта вечного возвращения, — словно пересказывая прогноз погоды, буднично говорила Гин, — основана на возвращении после смерти в мир живых, воскресении, если хочешь. После смерти у души, ты знаешь, как правило, два пути — перерождение и нирвана, выход из круга. Когда станешь просветленным, путь кончится. Чем больше грехов на твоей душе, тем более ничтожно существо, в которое ты переродишься: много грешил, когда жил человеком, переродишься в вошь или моль… Как-то так, если просто. Как ты понимаешь, возвращения никакого быть не должно. А появилось для тех и из-за тех, для кого перерождение стало бы кошмаром. Очень не хотелось именитым, богатым и влиятельным грешникам становиться жуками и червями, хотелось оставаться людьми, потому что ничего лучшего для них уже не могло произойти. Дальнейшие круги означали для них ад. Поэтому им нужно было возвращение. В то же тело и время, в ту же точку и ситуацию — возвращение ровно туда, где их настигла смерть. А появилось оно, когда в средневековую Японию приехал один миссионер. В пути его одолевали демоны — видимо, очень родину покидать не хотелось, и один из них так и остался в его теле. Много тот демон сделал зла. И вот пришло время ему умирать. Всю жизнь человека, в котором был заточен, демон искал способ не перерождаться в иное существо, все жить в теле человека, которое ему было наиболее удобно. И тогда, говорят, он стер свое лицо о камни, чтобы смерть не узнала его, и так явился к ней. А смерть посмеялась над ним — дала ему то, чего он просил, но сказала, что он больше никогда не сможет перерождаться. Не войдет в нирвану, не завершит путь… Как на самом деле все было, никто не знает — это просто старая история. Она хохотала ему: «Будет тебе жизнь, какая хочешь, только будет хуже самой смерти». Только теперь, если душа попадает к этому демону, который все живет свои бесконечные дни, она может выбрать между перерождением и возвращением. Души праведников выбирают перерождаться, но те, кого дальше ожидает лишь тьма, те, кто жил плохо, выбирают возвращение, а демон берет с них плату. Обычно он забирает их личность и имя, возвращая лишь пустую оболочку, которая более не способна испытывать чувства — ни радости, ни боли. Говорят, они даже умереть не могут… Ну, во второй раз. — Ага, ты хочешь сказать, между жизнью в теле червяка и жизнью куклы в собственном теле они выбирают второе… А почему бы не убить себя? — спросил Чуя, — вон Дазай — постоянно же пытается. — В том-то и дело… Пытается… — Подожди, подруга, вот не надо сейчас говорить, что Дазай из этих твоих… Почему вообще я должен верить этим россказням? А главное, как это нам поможет в решении задачи, которую наш… болеющий босс… нам поручил? — Включи мозги, Чуя, мы ищем сектанта. — И это значит, что мне надо их выключить и думать, как сектант, чтобы его поймать, или что ты, Гин, от меня хочешь? — Хочу, чтобы мы искали по их правилам. Если он сектант, значит, был мертв. Был мертв и вернулся. Был мутным типом: криминальное прошлое, жестокость в школе… кошек убивал… Что угодно из его биографии, что из него сделает в следующей жизни насекомое. Портовые говорят, он появился у них впервые накануне того дела с поездом. Словно из ниоткуда, в порту так не бывает. Вот тебе кажется, что нет ничего хаотичнее, чем порт: там просто затеряться, там нет ни имен, ни адресов, лица сливаются в одно. Ключевое здесь — «тебе кажется». Так думает любой, кто не жил в порту. А ты спроси у мелкого своего. — Гин экспрессивно отхлебнула слишком горячий кофе, тут же поморщившись. — Он гуляет… В порту… — зло отмахнулся Чуя. — Он-то тебе расскажет, как внимательны портовые к каждому шороху, сколько самой секретной информации гуляет в порту шепотами и косыми взглядами. В порту никогда ничего не теряется. Порт — не место, где тайны лежат мертвым грузом молчания. Это место, где они бродят. Набирают силу, как губка воду. Растут, как смертельная инфекция в чешке Петри. Знаешь, что это значит? — Что такое чашка-педри, мне плевать… А если серьезно — надо пойти в порт и ткнуть кого-нибудь из утырков в мусорную клоаку, что из-под города вытекает в море. Опросить свидетелей, Гин. Прошвырнуться по портовым барам, — подвел итог Чуя. — Это значит, что он туда бежал, Чуя. Он бежал в порт, чтобы там спрятаться, или чтобы найти людей, которые, как он думал, молчаливы и безлики. Он искал в порту анонимности. Знаешь, почему? Потому что возвратился совсем недавно. Представь, твой труп видели все соседи, готов отчет полиции и медиков, а ты воскрес. Это самый простой случай — естественная смерть. А если убили? Будешь ошиваться около своих киллеров, надеясь сойти за тень отца Гамлета? — А анонимность не сохранить, если у тебя нет пальцев. Особенно в порту, где пальцы — почти единственная ценная вещь, что у тебя есть. Так ты хочешь думать, да, Гин? — Чуя подкурил от почти догоревшей новую сигарету. — В общих чертах. Это значит, кто-то из нас проверяет архивы умерших позже, чем за месяц до дела с поездом, а кто-то… — Трясет портовых бедолаг, как я тебе и сказал. И не надо было затирать про секту. Знаю, интересно тебе это, но не позволяй влиять на работу тому, что чувствуешь… Прости, если грубо. Но Дазай нас потом живьем сожрет, если узнает, что мы не так непредвзяты и равнодушны… как он. А учитывая, что у этого нашего дела есть предыстория в виде нашего же дела с поездом, где мы кое-что от Дазая утаили, он это сделает в любом случае... Я иду в порт вести приятные беседы, — чуть более поспешно, нервно сказал Чуя, чуть не опрокинув стаканчик остывшего кофе. *** Я захлебывался в крови. Его неумолимая сила вдавливала меня в кровавую воду, заставляя глотать вместо воздуха кровь вперемешку с цветами. Я был для него так же прозрачен, как голограмма убитого им учителя. Я чувствовал, как он искал в моей голове то, что так желал найти, и упивался властью над моим сознанием. Наконец, темнота и боль переполнили все мыслимые пределы и мне показалось, что я умираю. «Наконец-то». Но что-то не давало мне смириться со своей смертью. Все должно было сложиться иначе. Не потому что я должен был завершить дело учителя — я не соображал уже ничего, ничего не помнил, и долга для меня больше не было, ничего не было, только густая черная кровь, заполнившая мое сознание… и один легкий, едва видимый, фиолетовый цветок, почему-то в ней не утонувший. Это было чувство. Чувство, которое прохладными лепестками опустилось на раскаленную пустыню души. Это был Дазай. Все, что я знал о нем и к нему испытывал, было сильнее боли, темноты, бессмысленной и потому еще более страшной ненависти великого ко всему миру — и самого великого. И действительно, марая подол плаща, не в меру худая фигура шла ко мне сквозь усыпанную цветами кровь. Я увидел ее, когда наконец смог поднять голову, чтобы сделать вдох. Хватка великого ослабевала. На полпути Дазай обернулся к великому. Ночной ветер растрепал его волосы и теперь силился качнуть отяжелевшие от впитанной крови полы паща. — Он не тот, кого ты ищешь, — спокойно сказал великому Дазай. — Откуда ты знаешь, кого я ищу, — прошелестел в воздухе на разные голоса великий. — Потому что я тоже ищу его. А этот, — Дазай кивнул в сторону Акутагавы, — мой. — Твой? — крик великого разорвал пространство. Акутагава почувствовал, что на несколько мгновений потерял способность слышать. Даже Дазай поморщился от боли. — Неужели ты забыл, что все мое, мое, мое, — все громче и громче кричал великий. От его крика поднялся ветер, подхватывающий и сметающий все на своем пути — испачканные в крови цветы, песчинки, из ниоткуда взявшиеся осколки стекла. Он размотал бинты Дазая и они тоже закружились в чудовищных смерчах. Дазай шел ко мне сквозь неистовство ветра. Он протянул мне руку. Руку, сплошь покрытую шрамами, на которой не осталось живого места. Один из осколков, подхваченный ветром, оцарапал его скулу — пара красных капель упала в море крови под нашими ногами. Ветер стих так внезапно, как и начался. Великий стоял посреди стремительно мелеющего моря крови, абсолютно спокойный. Влага испарялась так быстро, что вскоре открыла ржавый бетон, практически всюду устилающий порт. — Да забирай, — вдруг благодушно сказал Дазаю великий. Тот лишь слегка качнул головой — и не было ясно, поклон это, кивок согласия или знак признания собственной победы, но точно не раболепная благодарность. Так мы стояли: я, обессилевший, упавший на руки Дазая, невозмутимый Дазай с медленно кровоточащей ссадиной на щеке — и великий, совсем без лица и без тела — лишь серый плащ, развеваемый ночным ветром. А потом я потерял сознание, в последнее мгновение перед этим ощутив безопасность и спокойствие, исходящее от держащих меня рук. *** Акутагава очнулся, лежа у самой кромки воды. Все тело бил озноб, мокрая одежда отвратительно липла к коже. Дазая не было. Ночной ветер гулял по порту, пахло прелым морем, дегтем, и известкой. Но невыносимый запах цветов и крови все еще стоял в носу. Кое-как поднявшись, Акутагава поплелся к зданию мафии. Он шел на свет башни, спотыкаясь и шатаясь. В голове звенела лишь одна мысль: «Правда ли это? Правда ли это? Или я схожу с ума?..» Акутагаву встретил Чуя. Тот был явно не в духе, даже волосы его лежали как-то неаккуратно, что было знаком верха неустроенности и бездны терзаний — у рыжего мафиози явно был плохой день. — Во-первых, выглядишь еще хуже. И какого хрена ты весь мокрый? Серьезно, капает, не видишь что ли? — негодующий рыжий указал на лужицу, натекшую на полу, — во-вторых, Дазай дал тебе первую миссию — о дате и времени сообщим скоро, будешь нашим с Гин ассистентом. И да, в-третьих, в кабинете Дазая лежит бумага, которую тебе надо подписать — это стандартная форма для миссий. — Накахара-сан, а как… дойти до кабинета Дазай-сана? — пролепетал Акутагава. Подавляя множество рифм на –как, которыми почему-то хотелось ответить, Чуя терпеливо поманил Акутагаву за собой. В здании мафии стояла какая-то тревожная тишина. Полутемные коридоры, выстеленные ковровыми дорожками, стеклянный лифт, который не прятал пассажиров от зловещего взгляда города, следящего за всем миллионами огненных глаз, застарелый запах табака и дорогого парфюма. Даже сам Чуя стал еще более мрачен — если только это было возможно — когда они приблизились к двери из красного дерева. — Дальше сам, — пробормотал Чуя, внимая из кармана пачку. Удивительно, но мафиози даже не втолкнул Акутагаву в кабинет — просто быстро развернулся и исчез за поворотом коридора. Акутагава вошел в незапертую дверь. Кабинет Дазая был аскетичен — ничего лишнего. Роскошь была только в планировке и явно была здесь до появления нынешнего босса. На столе был беспорядок — полная пепельница с окурками, которые явно вдавливали в нее с какой-то неоправданной силой, пачка бинтов, бумажная обертка от лезвия, кипы бумаг и папок, початая бутылка дорогого виски, прижатая бумагами к краю стола. Найти заявление, даже после подробного и пропитанного ненавистью описания Чуи, здесь было просто невозможно. Акутагава принялся бегло просматривать бумаги, сгорая от стыда за то, что прикасается к документам босса — тому, что трогать не стоило ни при каких обстоятельствах. Наконец, он увидел пару нужных строк на пачке бумаг, выступающей одним уголком из середины стопки. Но руки дрожали слишком сильно и озноб, который невозможно было унять, сотрясал все тело. Неосторожное движение — и часть стопки, покосившись, заскользила на пол. От испуга Акутагава закрыл голову руками, как ребенок. Затем, справившись с собой, он отложил злосчастное заявление в сторону и принялся собирать бумаги. Он старательно пытался не читать написанное, но что-то все равно бросалось в глаза — да, научивший его читать Ацуши явно не думал, что этот навык будет применяться для чтения секретных документов босса портовой мафии. Листы, исписанные мелким, острым и четким, каллиграфическим почерком. Таблицы, даты, имена. Какие-то отчеты, выписки со счетов, торговые документации грузового порта Йокагамы. Наконец, достаточно большая стопка бумаги, разграфленной на четыре колонки: имена, места, даты, точное время. Тысячи имен, убористым аккуратным почерком вписанные в тонкую бумагу. Зачем Дазай это писал, для Акутагавы было загадкой. Быть может, это были документации каких-то мелких сделок мафии, встреч с информантами, задержания подозреваемых? Стараясь не смотреть дальше, Акутагава кое-как запихнул странную стопку куда-то вглубь горы бумаг.