ВЕЛИКИЙ

*** Ночью на Йокогаму обрушился ураган. Рокот моря заглушали тысячи ударов капель дождя, которые ветер с неистовой силой бросал в стеклянные окна здания мафии, порт стонал всем своим железом — краны скрипели от порывов ветра, где-то взахлеб рыдала сирена, у одного из кораблей на стоянке сорвало якорь, и штормовые волны молниеносно выбросили его на мель. Сектантам, жившим рядом с береговой линии — на выселках мертвого города из контейнеров и бетонных стен — повезло меньше всего: синий пес моря ласково слизнул металлические коробки с белыми спиралями с берега и утащил прямо в голодную обсидиановую темноту. Акутагаве не спалось чуть более тревожно, чем обычно. Спустя несколько минут после того, как он, помимо постоянной усталости, мучимый начинающейся лихорадкой, рухнул на кровать, навязчивые грезы подхватили его с такой же легкостью, с какой штормовые волны — металлическую раковину незадачливого сектанта. Качаясь на высоких волнах смешения сна и реальности он уже толком не помнил — кто он, что он должен сделать, что ждет его завтра — лишь одно не давало ему покоя — Дазай. Было ли реально все то, что случилось с ним в порту? Мокрая одежда говорила о том, что он действительно проснулся, выброшенный на берег ласковыми волнами. Но был ли великий? Был ли Дазай? Как любой сходящий с ума человек, Акутагава отчаянно пытался понять, что было реальностью, чтобы схватиться за это мертвой хваткой, как тонущий, который искал обломок дерева, чтобы за него уцепиться. Но ничего не получалось: сон уносил в реальность, а реальность — в сон. Акутагава помнил случившееся в порту до мелочей — только вот были ли этим мелочи настоящими или всего лишь порождениями его затуманенного рассудка, сказать он не мог. Изнуряющая качка тревоги за завтрашнюю первую миссию лишь ухудшала ситуацию. Акутагаву трясло. Постель казалась невозможно жаркой, в тысячу раз более неудобной, чем гнилая солома в подвалах мафии, а ноги скручивала какая-то непрекращающаяся судорога. Акутагава почувствовал, что его сейчас вырвет. Акутагава зыдыхался. Горечь была такой, что глаза слезились еще больше. Желтая лужа с коричневыми разводами крови. А посреди нее — маленький фиолетовый цветок глицинии, запачканный, но все еще даже не начавший увядать. Ровно такой же цветок, каким была покрыта кровавая вода залива, из которой Акутагаву вытащил Дазай. В глазах потемнело. Из носа потекло что-то теплое. К мерзкой горечи во рту примешалась терпкая соль. Кое-как оперевшись на скользкие руки, держать на которых вес всего тело над грязным и скользким кафелем ванной было почти невозможно, Акутагава частично пришел в себя — зрение вернулось. Отвратительная лужа источала тошнотворный запах прямо перед глазами. Никакого цветка в ней не было. Были только яркие разводы крови, капавшей из носа. Кое-как оттирая пол, Акутагава горько признался в себе, что окончательно потерял рассудок. Склонившись над раковиной, он тщательно мыл лицо и руки в ледяной воде, надеясь смыть с себя настигшее его безумие, отвратительный запах и остановить кровь. Отряхнувшись, как пес, забрызгав зеркало каплями, летевшими с мокрых волос, он заметил боковым зрением, как крошечное сиреневое пятно кружилось в воронке у слива, а затем исчезло в ней. Он резко наклонился, чтобы разглядеть цветок, который, как ему казалось, точно был реальным на этот раз, но, когда зрение сфокусировалось, в раковине не было ничего кроме воды и маленьких брызг крови, текшей у Акутагавы из носа. В комнате пискнул компьютер — это Чуя прислал информацию об уже сегодняшней миссии. Часы показывали около четырех утра. Стараясь не слушать шторм, Акутагава накрылся одеялом с головой, напряженно думая: Было ли это реально? Вчера в порту, с Дазаем и великим, сегодня ночью с цветком, который напоминал о той диковинной истории, в которой Дазай назвал его своим и вытащил из лап великого. Было ли это реально? *** «Нет, не было, — холодно сказал Дазай, — и быть не могло, великий же не идиот. Разумеется, вся история с поездом, наполненным взрывчаткой, который в тот злополучный день Чуя и Гин так неудачно спустили с рельсов, не могла быть подстроена сектой, несмотря на то, что формальную ответственность за нее нес беспалый сектант, и именно за ним завтра должны были выйти псы мафии. Конечно, символ секты — спираль, змея, которая пожирает собственный хвост, и вся прочая лирическая ерунда, но Дазай как никто другой знал, что великий бы не стал нападать на портовую мафию — если угодно, на самого себя, потому что мафией управлял и фактически был самый приближенный к великому человек — Дазай Осаму. Нет, на такую глупую схему великий бы не пошел. А кто бы пошел? — Дазай растянулся в кресле, выдыхая дым. За окном ураган обрушивал всю свою ярость на безропотный город, огни которого мертвенным светом разливались под стеной дождя. — Ну конечно, — на лице Дазая расплылось хищное подобие улыбки, — Гин с Чуей дураки, если написали в отчете, будто поезд со взрывчаткой шел на наши склады. Это верно географически, но, если подумать хоть немного — он должен был взорвать хранилища газа и нефти, что привело бы к катастрофе в половине города. Первыми были бы несколько крупных заводов, списки сотрудников которых также засекречены, но все же могут быть найдены. Кто-то чертовски подкованный в географии города, сумевший сыграть на перепадах высот и задумать так, чтобы жители, а особенно, работники заводов, оказались в огненной ловушке, явно придумал этот план. Да, целью беспалого или того, кто его послал, было убийство — жестокое, массовое, одновременное убийство, такое, что причина смерти для всех будет одинакова, а имена погибших будут известны. На первый взгляд такие преступления — это абсолютное зло, которое является самоцелью. И даже если бы я додумался до этой версии, тот, кто со мной играет, верит, что на этом я остановлюсь, — кривую усмешку Дазая сделал еще более зловещим отсвет молнии, которая, казалось, расколола небо над заливом пополам, — Кому это нужно? Великому? — Дазай неутомимо задавал вопросы, загоняя разгадку в угол, как охотник — добычу, — О нет, это нужно тому, кто хочет стать великим, вернее, занять его место. Тому, кто хочет подделать книгу, ведь это единственный способ занять место руководителя секты. А самый простой способ подделать документ, описывающий все даты и причины смерти множества людей — устроить множество одинаковых смертей, заведомо зная имена, дату, причину. Решение грубой силой — никакой комбинаторики, расчетов, бесконечных массивов данных о смерти несчастных горожан. Это даже умно. Кто же был этим злым гением, — улыбка Дазая поползла еще шире, — не иначе, как мой союзник и враг одновременно. Великий явно не обрадуется тому, что завтра тройка моих исполнителей ликвидирует сектанта, но может обрадоваться, если это произойдет с его предателем. А я как буду рад, когда великий обрушит свой гнев на этого предателя — ведь тогда никто не будет противостоять мне в моей партии за право не иметь плоти и обладать бесконечной властью». Дазай смеялся, зло иронизируя сам над собой. Совершенно наивно было думать, будто он один догадался до того, как именно можно занять место великого. Еще более наивно было думать, что только он один хотел занять это место. Да, конечно, Дазай хотел сделать это ради благой цели — все ради справедливости, все ради процветания города, все ради торжества мафии. И только что он заочно познакомился со своим единомышленником и конкурентом. Кем-то, кто тоже метил на место великого. «Хотелось бы посмотреть тебе в глаза. И ты явно не сектант без пальцев. Щенок был марионеткой марионетки. Но кто же ваш хозяин? Кто еще играет партию, которая, как мне казалось, происходит лишь между великим и мной? Определенно надо сказать Накахаре отвезти беспалого в казематы мафии… или мне проще будет побеседовать с человеком без пальцев уже по ту сторону, после его смерти?» Да, Дазай обладал отменными детективными способностями. «Треклятое дело с поездом, — не долго он радовался своему мысленному построению, — ведь именно с него началась история щенка и история моего безумия, которое медленно отнимает у меня все, что я так кропотливо строил ради достижения своей цели. Но великому определенно будет или интересно узнать мою догадку о предателе и беспалом или хотя бы приятно увидеть мою верность. Ха, верность» — без интонации повторил Дазай, не давая себе приблизиться к убивающим его, совершенно неконтролируемым и таинственным мыслям об Акутагаве. Босс портовой мафии быстро втиснул руки в рукава плаща и, решив спуститься на первый этаж менее эпатажным способом, чем выход из окна, направился к лифту. Ураганная темень бросила ему в лицо острые капли дождя, ледяной ветер сразу проник под одежду, грубо трогая его забинтованное тело. На мгновение показалось, что ледяные капли проникли куда-то под бинты, под кости Дазая и тронули что-то, что всегда казалось ему в себе мертвым — и это что-то сделало жадный короткий вдох. Но через секунду, не обращая внимание на непогоду, Дазай поспешил в порт. *** Когда необычно молчаливый и сосредоточенный Чуя, впервые не искрящийся яростью за все время, которое Акутагава его наблюдал, отстраненная Гин и еще более, чем обычно, бледный Акутагава, измотанный ночными сомнениями, достигли порта, ураган стих. В прорехи тяжелых облаков заглядывало почему-то синеватым светом древнее и вечное суровое солнце. Море слизало своим шершавым языком столько скорлупок контейнеров сектантов, что вероятность окончания миссии без всякого вмешательства мафии была достаточно велика. Акутагаву потряхивало, когда, проходя мимо серебряной истины, дробя дорогими ботинками на тысячи сияющих брызг мутные лужи, он и его спутники спускались по спиральной дороге, ведущей к самом дну Ямы. Запах сырости, разъедающий глаза, запах глины и мазута, запах отсыревшей гниющей ткани, кровянистый запах ржавого и мокрого железа контейнеров, мешающийся с таким же кровянистым запахом моря… Запах, запах, запах — Акутагава, словно зверь, был ведом одним лишь запахом. Чувства от посещения места, где он прожил уже две смутные, неразборчивые, несчастные жизни, так любил, так страдал — мешались с остатками ночных переживаний. Фиолетовый осколок кости какого-то мелкого животного на дороге, уже вымытый морем и скорее всего принесенный бурными потоками грязной дождевой воды, показался ему трепещущим цветком глицинии, и он не мог не сбавить шаг и не наклониться еще сильнее обычного, за что тут же получил бесстрастный пинок от Чуи. Именно там, в промытом дождем, но отчего-то кажущимся еще более грязном порту Акутагава вспомнил, что в ту самую сводящую его с ума ночь Великий оставил Дазаю шрам на щеке. Все случилось так буднично, так обыденно — именно поэтому Акутагава дрожал всем телом и когда крашеная выцветшим синим дверца контейнера, словно салфетка, согнулась и как-то очень нелепо упала внутрь, и когда внутри отчаянно заметался человек без пальцев с маленькими юркими глазами, и когда в столбе света, хлынувшего из выбитой двери в темноту контейнера, где недавно спешно потушили масляную лампу, кроваво-красное пятно, расплывшееся на серой ткани, показалось каким-то неописуемо ярким. Акутагава дрожал даже тогда, когда Чуя безэмоционально бросил в его сторону приказание о контрольном выстреле — ровно поэтому тот получился с небольшой осечкой — кровь неожиданно брызнула вверх. Акутагава замер только тогда, когда в серых глазах увидел ненависть узнавания — узнавания того, кто отправил на тот свет всех портовых приятелей Акутагавы вместе с ржавым поездом, груженым взрывчаткой. Наверное, это даже было какое-то иное чувство — щемящая боль собственного ничтожества — ровно то, что Акутагава видел в зеркале по утрам. Кроме этого, в забывающихся за минуту глазах Акутагава увидел и иное — намного более страшное чувство — он увидел понимание. Казалось, будто сектант заговорщически подмигнул ему. Но это не было обычной сектантской солидарностью, хотя и это бы испугало Акутагаву. Казалось, человек без пальцев прекрасно знал о нем все и больше: как именно он вернулся, как именно он предал великого, как именно он хотел отомстить за учителя — и — как именно и из-за кого он больше не хотел так скоро лишаться жизни. Знал он также и обо всем, что произошло в порту вчера вечером — и всю ночь пожирало Акутагаву изнутри. И знал несомненно, что великий прекрасно осведомлен о предательстве и от его страшной безглазой улыбки не избавит даже заступничество Дазая. Именно он был единственным, кто мог ответить, было ли реальным все, что случилось вчера вечером. Умирающий сектант передавал Акутагаве эстафету — эстафету быть загоняемым животным в королевской охоте великого, эстафету стать основным блюдом на пиру — мафии, великого — или какого-то еще более кровожадного существа, объединяющего их обоих. Под взглядом этих невзрачных глаз Акутагава безошибочно понял, что его приговор подписан. Подписан великим, против которого его обязала идти месть, подписан Дазаем, любви к которому он не сможет вынести. Подписан каждым камнем, каждым кораблем, каждой каплей моря и каждой частицей порта. Согнувшийсь пополам, Акутагава извергал из себя мутную жидкость за контейнером. Чуя тщетно оттирал брызги крови со своей дорогой рубашки, Гин аккуратно завершала работу на месте возмездия. *** В эту ночь Дазай позволил себе непростительную роскошь, бесконечно вредную его обязательству перед великим, его справедливости как второму имени, его графику работы и вылазкам на ту сторону, которые все, включая великого принимали за выражения его бесконечного отчаяния. Дазай утонул в физическом ощущении — в абсолюте человеческого чувства — в боли. Он с нетерпением разорвал пачку лезвий. Да, безусловно, у него была цель — беспалый сектант, к тому же, уже мертвый, не может быть допрошен никем кроме него или великого, которому как всегда нет дела до вещей, которые он уже проконтролировал. Дазаю не нужны были ни отчеты о миссиях, ни вся проклятая портовая мафия. Он бы с большим успехом сам делал все, что входило в обязанности исполнителей, если бы не был занят подбором книги. Нет, Дазай сейчас не являлся беспристрастным лицом мафии. Да и допрос сектанта не привел бы ни к чему кроме уточнения некоторых деталей того плана, который он раскрыл вчера, в штормовую ночь, и который он умело, хоть и частично, передал в ту же ночь великому. Гедонизм собственной боли — горячие толчки крови — возможность забыться в чувстве потери контроля. Дазай упивался своей слабостью, своим бессилием перед мальчишкой. Его отчаяние было так непомерно, так живо ощутимо, оно было таким реальным, что сводло его с ума. Но провалиться в маленькую смерть получилось не сразу. Дазай бестолково метался по комнате, оставляя кровавые следы на дорогой мебели. Он кружил перед зеркалом, пронизываемый взглядом собственных, но таких чужих глаз, абсолютная, смертельная гармоничность собственных черт свела бы его с ума, если бы не маленький шрам, красной ниткой лежащий вдоль его скулы. В этом шраме хранилось воспоминание — настоящее, живое и волнительное. *** Когда Дазай наконец преодолев апогей боли оказался целиком на той стороне и совершенно бездыханным на этой, тот, с кем он собирался говорить, был уже практически уничтожен великим — эта груда плоти, не напоминающая человека ничем кроме цвета крови, все еще содержала в себе остатки сознания, но настолько затуманенные кошмарами великого, что было уже почти невозможно получить хоть какую-то информацию. Дазай кивнул фигуре в плаще и обошелся парой слов для того, чтобы великий разрешил ему самостоятельно допросить то, что осталось от сектанта. В жаркой тьме среди острых веретен пылевых вихрей Дазай, на этот раз по-настоящему истощенный своей настоящей болью, держался, однако, прямо. Он щелкнул пальцами и несколько капель крови из пореза капнули в оживший песок, тут же сформировавший полуистлевший стул для дорогого гостя. — Садись, — властно приказал Дазай. Куча плоти меж тем склеилась во что-то до крайности уродливое, но все же человекоподобное, и грузно упала на свой песочный трон. — А теперь расскажи мне все. — А смысл? — простонал сектант без пальцев. — Смысл в том, что твое призвание поможет тебе исчезнуть скорее, — спокойно ответил Дазай. — О, проклятый, — протянул сектант, — я ведь знаю тебя так же, как себя самого, потому что ты, это и есть я. Дазай качнул головой и песчаный вихрь устремился прямо на открытые раны пленника. Тот взвыл от боли, но продолжил, немного более испуганно. — Я ведь не человек, я уже никто, у меня нет ни имени, ни личности — все это великий уже стер. Я в такой же ситуации, как и ты — ведь у тебя этого тоже нет. Впрочем, общее у нас не только это, — какая-то пронзительная гримаса проступила на секунду на обезображенном лице, будто он знал про Дазая больше, чем было дозволено кому-либо, даже великому, — Ты можешь только услышать рассказ о том, как это произошло от меня как от третьего лица. И он рассказал, как умер: отравил собственную семью, многие годы принимал яд микродозами, чтобы выработать иммунитет и скрыть улики, но с таблетками от аллергии, которые он принял в тот вечер, яд плохо сочетался, поэтому незадачливый преступник стал собственной жертвой. Рассказал, как встретился с великим в первый раз — как был напуган, что его условие договора заключалось в невозможности смотреть на дневной свет, — «Какое идиотское условие, естественно, чья-то ложь, скорее всего, великого», — подумал Дазай. А потом он начал стандартную сектантскую историю про проводника — этакого «воспитателя» возвращенных, который учил их правилам секты. — … и тогда я встретился с ним. Чтобы ты понимал, цепная псина великого, я понял, что передо мной бог. Не великий, не ты — его жалкая пародия, да, скумбрия, иссушенная жаждой власти, тебе не принадлежащей. А он действительно был богом. Он жил в желтом храме, заросшем диковинными яркими цветами, глаза у него были цвета закатных облаков, он не старел, но был седым, так как прожил множество жизней. Я понял, что если кто-то и заслуживал быть великим, то он. И я встал на его сторону. — Можно без поэзии, — Дазай зябко повел плечами. Рассказ фанатика не впечатлял его, но оставлял тягучее неприятное ощущение. — А это и не поэзия, — усмехнулся сектант, — это правда. И я делал все, что он говорил мне делать. Если бы не моя ошибка и не проклятые псы портвой мафии… а ты ведь тоже из них, да? Дело учителя было бы завершено. Всего одна небольшая катастрофа, и книга была бы воссоздана. Голос сектанта терял человечность, становясь все более бесполым, а от тела его отделялись крошки высушенной плоти, соединяясь с песком. — Да тебе и не важно, — продолжал он, — тебе важно самому стать сумрачным богом, тем, кем мой учитель должен был стать. Только тебе плевать на все. Ты бы хотел лежать на крыше, чтобы сквозь тебя прорастала серая трава, так долго, чтобы они о тебе забыли. Ты обманешь великого. Ты им станешь, — от сектанта уже почти ничего не осталось, только череп с жарким искривленным ртом и нечеловеческий голос, стеной идущий на Дазая со всех сторон, — Все получится так, как ты хочешь сейчас. Ты преуспеешь. И это станет твоим самым большим несчастьем. Исполнение твоего желания разрушит все. И самое дорогое, в котором ты боишься себе признаться, и то, что ты никогда не ценил и будешь ценить только тогда, когда разрушишь его. Поздно, Дазай. Жизнь на повороте врезается сама в себя и скоро роттердамские чайки… Он не договорил. Его прах полностью смешался с раскаленными вихрями песка. Дазай остался в жарком мраке один. Один со звенящим пророчеством безумного фанатика в ушах, с раскалывающейся головой и невыносимо горящими порезами на запястьях. Он чуть не рухнул было куда-то вниз, в бездонную темноту, как вдруг — он почувствовал про промозглому запаху разъяренного моря — вернулся великий. — Ну, что узнал? — спросил он хладнокровно. — То же, о чем сказал тебе вчера ночью. Фанатик и предатель, но указал на кого-то второго, кто стоит за ним. Приметы своего соперника Дазай решил пока не сообщать великому. — Еще раз благодарю за бдительность, Дазай. Тебе приятно доверять. Сигарету? По традиции великий поднес ее ко рту Дазая и аккуратно поджег вместе со своей, осветив собственный пугающий оскал улыбки вместе с лицом босса мафии, в первый раз в жизни принявшем такого же, как у великого, выражение.