Моменты

      – То-о-ома, – капризно донеслось откуда-то из глубины поместья.       Тома вздохнул и отставил метлу. Порой складывалось впечатление, что глава клана Камисато и шагу без него ступить не может. Ошибочное, конечно, но, когда Аято так растягивал его имя и обиженно кривил губы, сложно было о таком не подумать.       Наугад двинувшись к кабинету – вряд ли в такой час молодой господин изволит находиться в спальне, – Тома усмехнулся и покачал головой. За столько лет он же успел выучить все привычки брата и сестры Камисато, предугадывать их просьбы и желания, да и найти их в большом поместье для него никогда не составляло труда.       Аято и впрямь был в своём кабинете. Мысленно поставив себе пять баллов за верное предположение, Тома легко постучался – скорее для проформы, нежели следуя этикету, – и, не дожидаясь ответа, вошёл.       – Вака, вы меня звали? – задвигая за собой сёдзи, спросил Тома, не обращая внимания на царящий внутри бедлам.       – Тома, это катастрофа! – голос Аято глухо донёсся со стороны его рабочего стола.       Тома хотел отшутиться в своей обычной манере – катастрофы Аято на поверку оказывались чем-то незначительным вроде закончившейся туши, догоревшей свечи или чересчур скучного послания от представителей одной из двух других комиссий. Но едва Тома перевёл взгляд на своего господина и хаос, который его окружал, шутить как-то резко расхотелось. Не то чтобы обычно рабочее место старшего Камисато было образцом чистоты и порядка, но сейчас творившееся в кабинете нельзя было назвать просто бардаком.       Аято уткнулся лбом в стол и, кажется, угодил прямо в какой-то свежеподписанный документ, судя по блеску ещё не высохшей туши на бумаге. На столе, под столом, вокруг стола – всюду были разбросаны бумаги и кисти, будто их на эмоциях смахнули рукой. Чернильница (благо, закрытая) валялась на полу, в стороне от неё Тома заметил несколько свитков и книг, а неподалёку гордо возвышалась гора из пустых стаканов от молочного чая. Аято поднял голову и печально воззрился на застывшего у дверей Тому. На удивление, отпечатков туши на его лице не было. Но глаза его выражали такую невероятную скорбь, словно Сёгун Райдэн издала новый ужасающий указ.       – Вака, что случилось? – Тома старался подавить разрастающуюся внутри панику и, дожидаясь ответа, оценивал масштабы грядущей уборки в кабинете, попутно перебирая в голове варианты того, что могло так обеспокоить его господина.       – Ты помнишь нашу последнюю шахматную партию? – загробным голосом начал Аято. – Ту, которую мы не успели доиграть и отложили на вечер.       – Шахматную партию?.. – с запинкой переспросил Тома.       – Последние пару часов я пытался обдумать стратегию и пришёл к кошмарному выводу, – Аято непонятно откуда выудил стакан с чаем и сделал глоток. – Если мы продолжим с того хода, на котором остановились, я потерплю от тебя разгромное поражение.       – Шахматная партия, – Тома не удержался и прикрыл глаза ладонью. – Вака, вы устроили спектакль имени конца света только из-за потенциально проигранной партии?       Выдержать взгляд этих печальных синих глаз было просто невозможно.       – То-о-о-ома… – Аято страдальчески рухнул лицом обратно на стол и что-то пробормотал.       Тома лишь покачал головой, стараясь сдержать улыбку. Как он и предполагал, ничего по-настоящему страшного не произошло, хоть он и успел немного занервничать. Камисато Аято, когда хотел, бывал настоящей королевой драмы, вот и сейчас сокрушался над сущим пустяком. Разумеется, за пределами поместья никто не знал об этой стороне его характера, но Тома, Аяка и ещё пара особо приближённых слуг давно к этому привыкли.       Из кабинета его не прогоняли, никаких других указаний не давали, но и беседу, казалось, продолжать не планировали, поэтому Тома решил, что будет не лишним хотя бы немного прибраться на рабочем месте Аято, пока тот упивается своим ещё даже не случившимся проигрышем. Собрав бумаги в стопку и не решившись самостоятельно их рассортировать, он положил их на край стола и задал единственный вопрос, который пришёл ему в голову:       – Чем я могу загладить свою вину за такую непочтительную, хоть пока и не состоявшуюся, победу над вами, мой господин?       Аято после этих слов встрепенулся и одарил Тому задумчивым взглядом. Тома в свою очередь едва сдерживал смешок. Отвлечь Аято от очередной трагедии было довольно просто – стоило лишь привлечь его внимание чем-то интересным и выгодным для него самого.       – Это моё первое поражение тебе, так? – протянул Аято, постукивая стаканом чая по столу.       – Ещё даже не случившееся поражение, вака, но, да – первое.       – Тогда я хочу кое-что особенное, То-ома.       Тома почувствовал, как по позвоночнику пробежали мурашки. Аято растягивал его имя в какой-то своей манере, и обычно Тома никак на это не реагировал. Но сейчас, в сочетании с почему-то низким голосом и потемневшим взглядом господина, его имя, произнесённое так, вызвало у него довольно неоднозначную реакцию.       – Неужели заставите меня целую неделю пить только молоко с морским грибом? – пытаясь скрыть непонятно откуда взявшуюся нервозность, он неловко пошутил.       – О, нет, Тома, это слишком прозаично. А я сказал, что хочу кое-что особенное, – Аято встал из-за стола, всё ещё сжимая в руке стакан с чаем. С интересом наблюдая за застывшим в недоумении парнем, он сделал пару глотков и отставил стакан на стол.       – Я даже боюсь представить, что господин может придумать в таком случае, – Тома не отрываясь следил за Аято.       – Кое-что равноценное моему позору! – картинно взмахнув руками, Аято приблизился к Томе и, хитро улыбнувшись, заглянул ему прямо в глаза. – Кое-что, что обычно достаётся победителям, но, в качестве исключения, я хочу, чтобы это досталось так позорно проигравшему мне.       – Проигравшему в перспективе, ва… – договорить тот не успел.       Аято, воспользовавшись замешательством Томы, положил ладони ему на плечи и прижался своими губами к его. Тома изумлённо распахнул глаза, но не отстранился. Аято не торопясь, отслеживая каждую реакцию, переместил одну руку ему на талию, однако не стремился его удержать. Тома словно расслабился от этого прикосновения и одновременно с тем, как закрыл глаза, он разомкнул свои губы, давая Аято разрешение. И в этот момент Аято понял, насколько сильно был напряжён, ожидая и опасаясь того, что Тома его оттолкнёт. Скользнув языком между губ Томы, Аято довольно зажмурился и притянул его ближе, поглаживая пальцами затылок.       Он часто представлял себе их первый поцелуй, но ни одна фантазия не сравнилась бы с реальностью, потому что губы у Томы мягкие, пальцы Томы сжимают лацканы его фрака, дыхание Томы обжигает его щёку, и вообще – сам Тома живой, настоящий, не воображаемый и как будто радостно урчит в поцелуй, смелеет и углубляет его. Аято чувствует, что ему не хватает воздуха, в затылке становится щекотно, но он не останавливается – он не может оторваться от Томы, он так долго ждал, он так часто представлял себе всё это. И сам Тома тоже словно дорвался – жмётся ближе, приоткрывает глаза, чтобы убедиться – не кажется, нет, всё по-настоящему, и вновь опускает веки, чтобы, уже не боясь, полностью раствориться в этом моменте. Аято целует его медленно, тягуче, потому что очевидно же, страсти предаться они успеют и потом, а сейчас хочется так – невыносимо долго и нежно. Они отрываются друг от друга, только когда голова начинает кружиться от нехватки кислорода. У обоих блестят глаза, а на губах ещё чувствуется чужое тепло. Тома глупо фыркает и заливается искренним счастливым смехом, а Аято только и может, что смотреть на него и довольно улыбаться. Отсмеявшись, Тома берёт его за руку и прижимается к его лбу своим.       – Вака, – переведя дыхание, вдруг произносит он, и в его глазах отчётливо виден задорный блеск. – Может, мы всё же доиграем эту партию?       – Тома, ты всё-таки хочешь упиться моим позором? – Аято не смог сдержать разочарованный вздох.       – Ну, – неловко пожимая плечами, продолжает Тома, – я же должен всё-таки совершить то, за что получил такую награду.       – Это был мой утешительный приз!       Тома вновь смеётся и в этот раз сам прижимается ближе к Аято, целуя его.