Down, down under the earth goes another lover

      — Макдональдс. Что будете заказывать?       Ответ с переднего сиденья кажется приглушенным из-за толстовки, под которой она прячется, но Вилланель все равно оживляется, благодарная началу представления, когда машина рывком подъезжает к следующему окну. Водитель — студентка университета, без сомнения доставляющая еду для Убер Итс, чтобы заплатить за свою обширную коллекцию фигурок Фанко Поп, разбросанных по заднему сиденью. Кажется, она в сложных отношениях и с газом, и с тормозом, из-за чего Вилланель попеременно одолевает то морская болезнь, то боль в шее на протяжении всей поездки.       Но сейчас это неважно, ведь неминуемо наступает время делать свой ход. И ни минутой раньше, думает Вилланель, крутя в руке нож с перламутровой рукояткой. Конечно, если у нее не сросся позвоночник, пока она на протяжении последних двух часов втискивалась в пространство между передним и задним сиденьем этой модели Вольво конца 90-х годов. Вот это было бы неловко.       Вилланель слегка стягивает толстовку со своего лица, но этого достаточно, чтобы увидеть обмен денег на еду через окно со стороны водителя, однако недостаточно, чтобы насторожить работающую за окном женщину и дать ей возможность сказать что-то вроде: «Эй, а вы знали, что у вас на заднем сиденье сумасшедшая леди?» Баланс тонкий, но когда водитель — Люси, судя по ее правам, — отъезжает к обочине, чтобы проверить заказ, Вилланель понимает, что у нее совсем немного времени. Она полностью стаскивает с себя толстовку и делает выпад, как атакующая гадюка. К счастью, позвоночник по-прежнему в рабочем состоянии.       Пораженная суматохой на своем заднем сиденье, Люси замечает сверкающий нож и напрягается. Взлохмаченные фиолетовые волосы закрывают ее лицо, но Вилланель замечает в зеркале заднего вида пару темно-карих глаз, широко распахнутых и испуганных, как у животного в западне.       — Вот черт, меня предупреждали, что это может случиться, — выпаливает Люси, медленно поднимая обе руки в воздух и слегка поворачиваясь лицом к нападающей на заднем сиденье. — Послушайте, я не пиццу развожу. У меня нет денег, они все в приложении. У меня только еда.       — Мне не нужна твоя еда, — просто отвечает Вилланель.       — О, слава богу, я правда не думаю, что выдержу еще один плохой отзыв.       — Я хочу убить человека, которому ты ее доставляешь.       Люси некоторое время обрабатывает эту информацию. Вилланель наблюдает, как крутятся шестеренки у нее в голове с той же неуклюжестью, как и колеса ее Вольво, но затем передача переключается.       — Ла-адно, — отвечает она после паузы, опуская руки и отстегивая ремень безопасности.       Вилланель поднимает бровь, пораженная той легкостью, с которой эта женщина только что согласилась стать соучастницей убийства своего клиента. Но, как она полагает, за исключением таких убийц, как она, и проституток, работники сферы обслуживания, пожалуй, лучше всех знакомы с худшим, что может предложить человечество. Наверное, она убила бы клиента голыми руками, если бы это означало, что ей больше никогда не придется доставлять еще один гамбургер за чаевые в 50 центов.       Они меняются местами. Вилланель находит переднее сиденье лишь немного более удобным, чем ее прежнее укрытие на полу. Шины визжат, когда она умудряется одновременно нажать и на педаль газа, и на педаль тормоза. Она чувствует, как на заднем сиденье вздрагивает Люси, которая, без сомнения, подсчитывает все доставки, что ей придется выполнить, чтобы позволить себе новые шины. Выехав на главную дорогу, Вилланель периодически посматривает на нее через зеркало заднего вида из излишней осторожности.       — Что?       Кажется, Люси знает, что за ней наблюдают.       — Ничего, — ровно отвечает Вилланель. — Просто обычно мне нужно быть более, э-э, убедительной? Это... необычно.       — Слушай, — начинает Люси. — Честно говоря, мне плевать (и мне за это не платят) на то, что произойдет с этим парнем после того, как я доставлю ему еду, а он оставит мне чаевые. Черт, да если ты заработаешь мне пятизвездочный отзыв, мы можем повторять эту схему хоть всю ночь.       Вау. Вилланель расплывается в искренней улыбке, не насмехаясь. Она решает, что ей нравится Люси.       Они подъезжают к дому цели, и Вилланель выключает фары. Она лезет в карман своей куртки и вытаскивает полароидный снимок довольно невзрачного мужчины — Фрэнка. На фото лишь его голова, но даже по ней она понимает, что Фрэнк — заурядный человек, хуже чем пудинг с фруктами. Фу.       Вилланель вздыхает. Раньше эти убийства были гламурнее. А убийства сотрудников международных разведок всегда окружала атмосфера мистики. Было больше балов, больше званных ужинов с красивыми платьями и красивыми людьми, больше восхитительной еды, которую она могла тайком вынести в своей сумочке. До того, как она скатилась вниз по лестнице, собрав по пути каждую ступеньку.       Вилланель фыркает. Теперь ее убийства включают в себя Макдональдс и машины, которые пахнут жиром и затхлыми освежителями воздуха. В последнее время острые ощущения получить не так уж и просто.       Она поднимает крышку стакана и плюет в напиток Фрэнка. Исключительно ради приличия.       Вилланель еще только поднимается по лестнице на крыльцо, а входная дверь уже распахивается. Фрэнк, очевидно, наблюдал за ними из прихожей и ждал чизбургер с большим предвкушением, чем должен взрослый мужчина. Выглядит он таким же заурядным, каким его и представляла Вилланель.       — Фрэнк, верно? У меня ваш чизбургер и лимонад, — неуверенно произносит Вилланель, потому что ей, очевидно, следовало спросить Люси, как проходит эта часть сделки. Но даже если и получается у нее странно, Фрэнк этого не замечает, и у Вилланель промелькивает мысль, что это может быть его первым нормальным взаимодействием с другим человеком за весь день.       — Все верно. Я, э-э... у меня есть немного денег на кухне для чаевых, если вы не против зайти на минутку. Я знаю, что лучше наличными, чем через приложение, — слушает Вилланель, пока его голос исчезает в доме, и небрежно следует за ним, закрыв за собой входную дверь. Фойе сменяется удушающе узким коридором, обе стены которого завешаны фотографиями довольно приятной, если и не совсем безвкусно выглядящей женщины, позирующей на разнообразных фонах английской природы. На некоторых из них запечатлен и Фрэнк, больше похожий на дохлую рыбу, чем на мужа.       — Это немного печально, не считаете?       Эти слова застают ее врасплох. Вилланель поворачивается к Фрэнку, который стоит сразу за коридором у кухонного островка, нервно теребя несколько купюр.       — Прошу прощения?       — Взрослый мужчина каждый вечер заказывает себе на ужин еду из Макдональдса. Доставку, не иначе.       В ее рабочие обязанности не входит выносить суждения о людях, которых она убивает, но, возможно, это убийство больше всех походит на убийство из милосердия, коих она не совершала уже очень давно. Наверное, вообще никогда. Бедный Фрэнк.       — Моя жена умерла несколько месяцев назад. Я так и не научился готовить — это всегда было ее фишкой, — продолжает он, абсолютно ничего не делая, чтобы изменить убеждение Вилланель в том, что он грустный, грустный человек. Он смущенно протягивает ей более чем достаточное количество купюр, чтобы покрыть заказ, который не может стоить больше десяти фунтов. Вилланель поражает ощущение, что он платит больше за ее время, чем за еду. Она проглатывает презрительную усмешку, и та сворачивается у нее в животе, как несвежее молоко.       — Спасибо, — шепчет она, решая в этот самый момент, как умрет Фрэнк, офицер МИ-5.       Все еще почему-то не подозревая о своей судьбе, он поворачивается спиной к хищнику, стоящему на пороге его кухни, перекрывая себе единственный возможный путь отступления. Потягивая свой лимонад, он лезет в бумажный пакет. Вилланель прислушивается к его шуршанию, закрывает глаза и откидывает голову назад. Она делает глубокий вдох полной грудью. Чувства обостряются. Пришло время охоты.       Она распахивает глаза и опускает тяжелый взгляд на Фрэнка, который, должно быть, чувствует, что за ним наблюдают, судя по тому, как он напрягается. Вилланель знает, что прямо сейчас он думает, что это очень необычно для обычной доставки еды. Вскоре он будет думать, что умрет.       У него перехватывает дыхание, пока она раскручивает проволоку-удавку, которую держит в своей куртке как раз для таких случаев. Воздух выходит из помещения, и они остаются в вакууме — хищник и добыча. У Вилланель текут слюнки.       — Ты ведь не из доставки, да? — медленно спрашивает Фрэнк, поворачиваясь к оценивающей его Вилланель. Он выше нее. Ей понадобится преимущество.       Вместо ответа ее губы изгибаются в широкой, львиной улыбке, которая на первобытном инстинкте подсказывает Фрэнку, что он — загнанный в угол кролик. Ее глаза широко распахнуты, а зрачки расширены; она улавливает каждое движение, каждую деталь. Она дышит ровно, но сердце колотится, наполняя мышцы кислородом, необходимым для совершения убийства. Остается только один выбор — драться или бежать. Они всегда бегут — кролики вроде Фрэнка.       Так ей нравится даже больше.       Фрэнк бросается вправо в небрежном движении, пересекая кухню в сторону еще одного тесного коридора. Вилланель делает несколько шагов вперед и легко набрасывается на него, ударяя по его икре своим тяжелым ботинком и опуская его на одно колено. Попав в ловушку, Фрэнк отчаянно хватает тяжелый серебряный подсвечник с дальнего стола и поворачивается назад, чтобы ударить своего преследователя правой рукой. Вилланель легко уклоняется от замаха, а затем использует его плечо и ногу как рычаг, чтобы залезть к нему на спину; сильные бедра вокруг его талии удерживают его на месте, в то время как ее левая рука обхватывает его горло проволокой-удавкой.       Потеряв равновесие, с убийцей на спине, Фрэнк бросается вперед и врезается в стену. Вилланель чувствует, что его силы начинают иссякать, и позволяет проволоке делать большую часть работы. Она хочет, чтобы он был слабым, но не мертвым. Рано. Она с ним еще не закончила.       Когда Фрэнк, наконец, падает на четвереньки, Вилланель аккуратно соскальзывает с его спины, скручивает проволоку в импровизированный поводок и тащит его обратно на кухню. Он еще не мертвый груз, но уже тяжелый. Вилланель осматривает комнату в поисках своего следующего шага. Взгляд останавливается на крючке в верхней части двери, предположительно ведущую в ванную или гардеробную. Она улыбается. Завязав петлю на проволоке, она подтаскивает Фрэнка к двери и с усилием надевает петлю на крючок, оставляя мужчину висеть спиной к двери — не настолько высоко, чтобы задушить, но достаточно, чтобы заткнуть.       — О, Фрэнк, — мурлычет она, словно пламенем выжигая русским акцентом букву «р». — Ты пытался играть с людьми намного крупнее тебя, даже не осознавая, насколько ты мал.       Фрэнк издает сдавленный звук. Он уже понял, что скоро умрет. В этом нет никаких сомнений. Его руки хватаются за удавку на шее, но он не может вытянуться так, чтобы дотянуться до крюка. Вилланель восхищается проделанной работой, пусть она и впустую потратила свою креативность на такого человека, как Фрэнк.       — В этом мире есть люди, которые проживают исключительно скучные жизни, Фрэнк, — продолжает она, снова крутя в руках нож и вышагивая перед своей добычей. — Они едят. Спят. Гадят. И ничего не привносят в этот мир.       Она поворачивается на каблуках и делает шаг вперед, угрожающе направляя нож на грудь Фрэнка.       — Они существуют. Они не живут.       Шаг.       — Дышат.       Еще один шаг.       — Страдают.       Теперь нож ласкает щеку Фрэнка. Вилланель видит отражение своей волчьей ухмылки в его глазах — последнее, что он когда-либо увидит.       — Иногда самое прекрасное, что может сделать человек, — это умереть. Для тебя, Фрэнк, человек-пудинг, это заявление справедливо.       Представ перед возможностью распрощаться со своей жизнью с нетронутой гордостью, Фрэнк решительно отвергает это предложение. Он начинает рыдать еще до того, как она делает первый аккуратный надрез ножом, еще до того, как она пускает ему кровь. Вилланель закатывает глаза. Она ненавидит, когда они рыдают. Это почти лишает ее всего удовольствия.       Почти.

***

      Ревущая попсовая песня из-под подушки возвращает Вилланель в мир живых или, по крайней мере, почти живых. Колючие гостиничные простыни отвергают ее попытки зарыться в них, как будут делать это еще как минимум на протяжении следующих шести недель, прямо как... как там назывался тот американский фильм? День сурка? Перевод путается у нее в голове, когда она наполовину погружается обратно в сон, в котором она замахивается огромным молотком на пухлых мужчин, никак не прекращающих появляться из-под земли.       Затем звук снова возвращается, и Вилланель просыпается достаточно, чтобы понять, что звонит ее телефон. О, теперь она раздражена. Еще, наверное, даже не полдень. Она должна выползать из объятий прекрасной женщины, как настоящая международная убийца, а не отвечать на свой сраный телефон. Она тянется к нему и слепо принимает вызов, ожидая услышать Константина.       — Вилланель.       Голос на другом конце провода прямой, строгий и определенно не принадлежит Константину, если только он не стал чуть более женственным за ту неделю, что ее не было. Хотя и совсем чуть-чуть. Ее имя звучит не как вопрос, а как утверждение. Факт. Кто бы ни был на другом конце провода, этот человек знает, с кем разговаривает. Вот только никто, кроме Константина, не должен знать этот номер. Вилланель чувствует покалывание на задней части своей шеи, как будто за ней наблюдают.       — Меня зовут Каролин Мартенс. МИ-6. Русский отдел. Человек, которого ты вчера убила, был моим сотрудником.       Глаза расширяются. Надо было проверить номер, прежде чем брать трубку. Глупая. Константин постоянно предупреждал ее об этом. Она его игнорировала, потому что ей нравится забавляться с мошенниками, но он оказался прав, а она даже не успела повеселиться. Она открывает рот, чтобы сказать... что-нибудь. Может, все отрицать? В этом еще есть хоть какой-то смысл? В любом случае, ей нужно выпутываться из этой ситуации.       — Ничего не говори. Ты будешь слушать, — опережает ее голос, и Вилланель чувствует, как ее рот закрывается не совсем по ее собственной воле. — Позволь мне помочь тебе понять, насколько все серьезно. Ты в отеле «Эйс» в Лондоне. Номер 107. Ты заехала в 21:45 вчера вечером. Ты заказала джин с тоником и салат от шеф-повара себе в номер, очень... странное сочетание. Затем ты съела пакетик «ЭмЭмДемс» из мини-бара, посмотрела выпуск новостей в течение 20 минут и уснула, не почистив зубы. А сейчас у твоей двери лежит поднос с заказанным завтраком, состоящим из сосисок, блинов и грейпфрута.       Кровь стынет в жилах. Она вскакивает, как пуля, прямо в своем шелковом халате, завязанным только наполовину, и бросается к окну, откидывая жалюзи, чтобы выглянуть наружу в поисках... ну, чего-нибудь. Того, что даст ей понять, что за чертовщина здесь происходит. Тело переполняет адреналин; она чувствует, как смыкаются стены, сужаются пути отступления, и отчасти ожидает увидеть красную точку снайперского прицела над своим сердцем.       — Теперь слушай меня и слушай внимательно. У тебя лишь один выход — делать в точности то, что я говорю. Если ты хотя бы подумаешь перейти нам дорогу, все офицеры в радиусе пяти километров окажутся у двери твоего гостиничного номера, и ты вернешься в тот ГУЛАГ, из которого вышла. Только на этот раз никто не придет тебя спасать. Думаю, мы обе это знаем.       Вилланель ходит взад-вперед, нарезая круги по комнате, как загнанный в клетку леопард, ожидающий, когда блаженный дротик с транквилизатором избавит его от страданий. Из вариантов у нее... вариантов у нее нет. Если только она не хочет, чтобы ее арестовали, а она не собирается возвращаться в ту сраную тюрьму.       — Я расценю твое молчание как знак согласия. Серьезно, Вилланель, так будет лучше всем нам, — на мгновение ее голос звучит почти по-матерински, как будто она заигрывает с ней. Или, может, не по-матерински, но похоже на то представление о материнском голосе, которое есть у Вилланель. Опыта у нее в этом немного. Что очевидно, раз она соединяет в голове слова «мать» и «заигрывать». — На подносе с едой ты найдешь конверт. В конверте твоя цель. Устрани ее, пришли доказательства, и все эти неприятности закончатся. Я смогу вернуться к охоте за реальными угрозами, а ты сможешь вернуться к тому, чем бы ты там ни занималась. У тебя есть один час, чтобы принять решение.       Связь обрывается.       Если бы Вилланель была чуть более подозрительным человеком, у нее могли бы возникнуть опасения, что это ловушка. В конце концов, ведь это немного... выгодно. Она убивает агента МИ-5, а МИ-6 просто предлагают ей работу? Почему бы просто сразу же ее не нанять и сэкономить на бумажной волоките?       Но мотивы других мало заботят Вилланель, которая является существом исключительно сиюминутным, бодрствующим, словно пламя, готовое ласкать или поглощать, как бы ей того ни захотелось, существом, которое можно сдерживать, но никогда по-настоящему не контролировать. Пытаться понять, чего хотят другие, — это... неинтересно. И, как правило, скучно. Ничьи желания не доставляют ей такого бесконечного удовольствия, как ее собственные.       Но это? Это интересно. Она идет к двери гостиничного номера, почти вопреки себе, будто не полностью контролируя свои конечности. Она открывает ее, и перед ней действительно лежит поднос с несомненно остывшим завтраком. Вилланель на него наплевать, она смотрит только на белый конверт, запрятанный между тарелкой и грейпфрутом. Быстро схватив его, она отступает обратно в номер и разрывает его, как ребенок на Рождество.       Внутри — полароидный снимок азиатской женщины лет сорока, лицо которой слегка повернуто вправо, в сторону от объектива. Распущенные волосы обрамляют ее лицо взлохмаченными кудрями. У нее глубокие, умные глаза, и... есть в этой женщине изюминка. Вилланель чувствует это даже через этот дерьмовый полароидный снимок. Чувствует, как это давит ей на грудь. Под фото есть имя: Ева Поластри.       Ева Поластри прекрасна, думает Вилланель. Изысканна.       Жаль, что ей придется умереть.