Down, down under the earth goes another lover

      Ева падает будто вечность.       Потому что это и есть вечность, рассуждает она, — ее вечность, и она на исходе. Эта вечность разматывается так быстро, что из катушки поднимается дым. Так быстро, что она чувствует запах дыма, соли и крови. Конечно, она была права. Во время такого падения остается уйма времени на размышления. И уж точно достаточно времени, чтобы прочувствовать каждую секунду, каждый пролетающий фут.       Пока она падает, поверхность воды превращается в ее собственное отражение, и оно больше, чем в жизни, больше, чем должно быть, но, наверное, это потому, какой маленькой она себя чувствует. В отражении она видит себя, но моложе. В отражении она, но если бы сделала правильный выбор. Если бы делала хорошие поступки. Ева несется к отражению со скоростью улитки, к тому, что разделяет их — ее и эту хорошую Еву.       Господи, как же это долго, думает Ева. Ни один прыжок с обрыва, ни один прыжок на веревке, ни один прыжок с пирса никогда не занимали столько времени. Это потому, что в конце она умрет, понимает Ева. Внезапно она жалеет, что не спросила Вилланель, что происходит после смерти. Она знала бы это лучше всех.       И разве не в этом был весь смысл? Не только в отвлечении Рэймонда, но и во всем остальном. Разве она не устала жить так, словно ее посадили в клетку? Она устала искать счастья в обычных местах и возвращаться с пустыми руками. Может, ее счастье выглядело как-то иначе. Может, оно причиняло ей боль.       Кроме того, мир посылал ей довольно много сигналов о том, что ему бы очень хотелось, чтобы она оставила его навсегда. Может, пришло время? Время прислушаться.       Увидит ли она своего отца? Будет ли он ждать со своим постаревшим, изнеможенным лицом, но такими добрыми глазами? Всегда такими добрыми. Спросит ли он об ее матери? Разочаруется ли, когда ей нечего будет сказать?       Она думает об их старом летнем домике в Нью-Йорке. Не в городе, а совсем наоборот. На севере штата, до того, как его слишком облагородили. Она думает о бесконечных полях сельскохозяйственных угодий, о ранней летней траве, щекочущей ее колени, пока она в ней бродила. Будут ли светлячки там, куда бы она ни направлялась? Будут ли там жужжать цикады, когда солнце достигнет зенита? Будут ли квакши выползать по ночам из прудов и квакать на луну? Еву охватывает желание вернуться на те поля. Желание причиняет боль, как дырка от пули. Что-то она там потеряла, что-то, что хотела бы вновь найти в траве.       Карьер рассеивается, сменяясь морем травы, шелестящей на ветру. Она выше ее плеч, выше ее головы и расчерчивает путь вперед, как взлетно-посадочная полоса. Она больше не падает, а бежит вперед на полном ходу. Отражение в воде больше не ее, а ее отца. Он наклоняется, в ожидании раскинув руки. Она несется к нему с неожиданной для себя скоростью, и все вокруг ускоряется, как готовящийся к взлету самолет, да так быстро, что она могла бы пробежать сквозь отца, врезаться в его грудь и продолжить движение. Его руки уже так близко, и если она сосредоточится, то почти почувствует запах его одеколона.

***

      Ева приходит в себя.       И тут же об этом жалеет.       Боль усиливается, пока она медленно просыпается. Боль прожигает все тело насквозь, да с такой силой, что Ева, в своем полусонном состоянии, ничего не может определить. Не может определить повреждения. Все просто болит, болит, болит и пульсирует. Она чувствует себя усталой и высохшей, она будто в тумане, а все вокруг такое мягкое и податливое.       Глаза открываются против ее воли.       Зрение затуманено и перенасыщено, но она явно в какой-то больнице. И не в очень хорошей. Над ней висит пожелтевшая лампочка. Комната залита желтоватым светом, и, возможно, слишком теплым для стерильной обстановки. Вокруг нее пищит оборудование. Дверь в ее палату открыта, и из коридора доносятся обрывки... итальянского? Этого не может быть.       Она подключена к капельнице; что-то зажимает ее пальцы, двумя точками приковывая к кровати. К этой палате, где бы она, блять, ни была. Однако ее руки работают не совсем так, как должны. Она пытается поднять одну из них, чтобы освободиться, но ее встречают только новые, горячие уколы боли, прибавляясь к общей гудящей боли. Нет, остановись, говорит ее тело. Не делай этого. Ева, конечно же, не слушает.       Проглотив боль, потушив ее, как упрямые угли, она умудряется кое-как ухватиться за штуку у себя на пальце и потянуть.       В тот же миг аппарат справа от нее реагирует, пронзая ее виски оглушительным, сводящим с ума писком. Песенка спета.       — Нет, нет, нет, нет, — в палату, словно ветерок, влетает медсестра — суровая, круглая женщина. Ева почти ожидает, что ее огреют линейкой по костяшкам пальцев за плохое поведение. Рука, более крепкая, чем она могла бы предположить, прижимает ее спиной к подушкам и удерживает на месте. Медсестра дает ей команду на итальянском, которая, скорее всего, переводится как «не шевелись». Она продолжает бормотать себе под нос, пока возится с оборудованием. Ева не имеет ни малейшего представления о том, что она говорит, но в ее голове это звучит примерно так: «О чем ты думала, когда вытаскивала эту штуку? Идиотка. Не знаешь, что для тебя хорошо?»       — Нет, — отвечает Ева. — Нет, не знаю.       Медсестра одаривает ее долгим, пристальным взглядом, прежде чем молча вытащить пузырек из кармана. Достав шприц из, казалось бы, воздуха, она наполняет цилиндр прозрачной жидкостью, а затем вставляет кончик иглы в трубочку, соединяющуюся с капельницей Евы.       Почти мгновенно мир снова размывается перед глазами. Может, больница и не очень хорошая, думает Ева, но лекарства у них просто потрясающие.

***

      — Привет? Привет? Вы меня слышите?       Кто-то тычет в нее пальцем.       — Привет?       — Господи, — стонет Ева, пытаясь отвернуться. — Какого хрена?       Внезапно ее лицо освещает яркий свет. Она пытается поднять руки, чтобы закрыться от него, но обнаруживает, что ее мышцы примерно на полминуты отстают от мозга. Ее движения небрежны. Она чувствует себя как заезженный компакт-диск.       — О, хорошо. Вы не спите.       — Кто так обращается с пациентом? — парирует Ева, слегка приоткрывая глаза, чтобы привыкнуть к свету. Она поворачивается к доктору и поражается тому, насколько он молод; его черные волосы зачесаны назад, а вокруг глаз нет ни намека на морщинки.       — А, извините, — смущенно говорит он. — Я плохо говорю по-английски.       — Где я? — спрашивает Ева. Она вздрагивает, а затем раздраженно отдергивает руку, когда он проверяет ее плечо, поворачивая его за локоть то влево, то вправо.       — В «Ла Специя», — рассеянно отвечает он, отпуская ее плечо и светя фонариком ей в глаза. Когда она моргает и пытается отвернуться, он слегка придерживает ее за голову, удерживая на месте. Его большой палец приоткрывает ей веко, и если бы у нее так сильно не болело лицо, Ева бы его укусила.       — Нужно спрашивать, прежде чем прикасаться к человеку, — ворчит она. — И не важно, доктор вы или нет.       — Извините, — говорит он, совершенно не выглядя виноватым. — Я не...       — Понимаю, — в унисон говорят они.       — Никто не понимает, — продолжает Ева. Ну, может, и не совсем никто.       Выслушав, как он нелепо пытается подобрать слово для «мышцы плеча», Ева отмахивается от его английского и позволяет ему рассказать ей об ее травмах на своем родном языке. Его слова сливаются воедино, как курсивные буквы, когда он указывает на ее голову (сотрясение), нос (сломан), плечо (вывихнуто), ребра (сломаны), пока его голос не уходит на задний план, и ее не охватывает угрюмое разочарование. Оно камнем падает вглубь живота. Она так старалась, разрывая все свои связи и сжигая свою жизнь дотла. И вот она здесь, ни с кем и ни с чем. У нее осталось лишь разочарование от того, что она была готова к смерти, а в итоге очнулась и обнаружила, что у нее ничего не вышло.       Страстно желая оказаться где угодно, только не прикованной к кровати, Ева осматривает комнату, не находя ничего интересного, кроме нераспечатанного красного конверта на столике рядом с кроватью. При виде него сердце замирает. Машина рядом с ней начинает настойчиво пищать.       — Для вас, — говорит доктор, отрываясь от своего блокнота.       Она хочет его взять. Хочет разорвать и найти что-нибудь, какое-нибудь доказательство того, что она, Ева, все еще существует в этом мире. Что это реально. Все это. Пальцы подергиваются от желания, что, по всей видимости, доставляет удовольствие доктору, доказывая ему, что какие-то рефлексы у нее все еще работают. Он протягивает руку, предположительно, чтобы поднять конверт и передать его ей, преодолеть разрыв, завершить действие, которое сама Ева, похоже, осуществить не может.       — Не надо, — огрызается Ева. Доктор замирает; его пальцы зависают над красной бумагой. Он просто пытается быть любезным, но Ева, Ева еще не готова, и она опасается, что его прикосновение разрушит иллюзию.       — Хорошо, — медленно говорит доктор. Он снова переключается на свои заметки, водя ручкой вниз по странице, пока не натыкается на пустую ячейку.       — Только одно, — говорит он, поднимая один палец, чтобы подчеркнуть свои слова. — Как вас зовут?       Ева Поластри, чуть было не говорит она. Очередной рефлекс, с которым все в порядке. Но она останавливает себя, ловит слова, застрявшие в горле, потому что...       Потому что ничего больше не говорит о том, что она должна быть Евой Поластри. Ни работы, ни супруга, ни детей, ни юридического обязательства продолжать носить ту же кожу, что была на ней с тех пор, как она вышла замуж за Нико и сохранила его фамилию после развода, потому что ей было лень менять документы. Не особо веская причина быть кем-то. И, если быть откровенной, в последнее время ей было трудно быть Евой Поластри. Она немного жала в плечах, слегка терла между бедер.       Однако под ней таилась блестящая новая кожа, если бы она только смогла пробиться сквозь эти мертвые слои.       — Ева, — отвечает она. — Ева Парк.       Доктор кивает, записывая имя, а затем снова исчезает в коридоре. Дверь за ним закрывается, и Ева снова остается одна; ровный гул машины отмеряет ее новую жизнь в ударах сердца. Будет ли она вечно слышать его, ровный стук своего сердца? С каждым ударом с катушки сматывался очередной дюйм бечевки. Она уже слышала его, слышала целую вечность. Эту новую вечность по ту сторону стекла.       Конверт притягивает ее внимание, как гравитационный колодец, собирая и переплетая завитки, раскручивая их, как сахарную вату на палочке. Она нерешительно тянется к нему, как птенец, только расправляющий крылья. Она балансирует на конце ветки, не готовая прыгнуть, но и не совсем желающая оставаться на месте. И это всегда было ее проблемой, не так ли? Проблема Евы Поластри заключалась в том, что она никогда не была готова прыгнуть, независимо от того, как сильно под ней тряслась ветка, раскачиваясь на ветру. Она не доверяла своим крыльям, какими бы сильными они ни были. До тех пор, пока что-то не пришло и не подтолкнуло ее. Конечно, это Вилланель подтолкнула Еву Поластри к полету. Но Вилланель сейчас здесь нет. Еве Парк придется совершить этот прыжок самостоятельно.       И она прыгает, поднимая конверт со стола и поднося его поближе, чтобы рассмотреть. Еву тут же захватывает аромат «Ла Вилланель». Даже со сломанным, забинтованным носом она его слышит. Хотя, скорее, чувствует. Пьянящая нежность. Она закрывает глаза, и на секунду, всего лишь на одну, слишком короткую секунду, ей кажется, что Вилланель рядом с ней. Наблюдает за ней.       Машины снова начинают агрессивно пищать; линия жизни подпрыгивает все выше и выше. Как же это похоже на нее, на Вилланель — ухватиться за что-то столь ценное и потянуть.       Ева осторожно проводит пальцем по краю конверта. Бумага плотная, слегка прямоугольной формы и напоминает открытку, купленную в небольшом магазинчике. Аккуратно, очень аккуратно она вытаскивает карточку...       И смеется. Боже, она смеется.       Еву встречает яркий всплеск цвета и блеска. Очевидно, что это детская открытка на день рождения, вот только возраст перечеркнут и заменен закольцованным почерком Вилланель, который гласит: «Поздравляю с пятилетием смертью!» Качая головой, Ева раскрывает открытку, опасаясь, что внутри скрывается какая-нибудь блестящая бомба или отвратительная песенка.       Но внутри она обнаруживает лишь распечатанную фотографию самой себя, застигнутой врасплох. Та самая фотография, вложенная в контракт на ее жизнь. За ней лежит еще одна распечатанная фотография, на этот раз явно сделанная на мобильный телефон, где она лежит на спине, промокшая, с окровавленным носом и чем-то похожим на огнестрельное ранение в висок. Это достаточно убедительно, чтобы заставить ее задуматься. Так вот на что похож внетелесный опыт, думает она. Прежняя Ева мертва. Работа выполнена.       За фотографиями — записка от Вилланель. Ева медленно читает ее, прослеживая глазами каждый взмах ручки.       «Когда будешь готова, найди меня. Я жду тебя. (Но не заставляй меня ждать слишком долго). С любовью, Ви».       У Евы щиплет глаза. Она моргает; влага расступается на ресницах. Прежнее разочарование и отчаяние притупляются. Потому что у нее что-то есть. У нее кто-то есть. Вилланель рядом. Они лежат вместе, порознь, но под одним небом. И это уже что-то.       Это уже что-то.

***

      Проходит две недели.       Дни тянутся, как пришвартованная лодка, которую выбивает обратно в море. Поначалу доктора перестают давать ей хорошее обезболивающее. Ева забирает назад все свои приятные слова об этой больнице. Она дерьмовая.       Ну, хотя бы медсестра подобрела. Ева ведь больше не пытается разрушить ее драгоценное оборудование. Однажды она просит у нее зеркало. Она просит его жестами, а не словами, но они уже начинают понимать друг друга. Зеркала у нее не находится, поэтому медсестра достает свой телефон — древний, но достаточно новый, чтобы иметь фронтальную камеру. Видок у нее, прямо скажем, не очень, но Ева не отшатывается, когда ее собственное лицо моргает ей в ответ. Вместо этого она засматривается на легкий припухший шрам, пересекающий переносицу. Она осторожно прикасается к нему, дотрагиваясь до того места, где начинает срастаться новая кожа. Две тонкие линии, скрепленные медицинским клеем. Ева уже видит, что со временем он значительно побледнеет. Но, как ни странно, он ей нравится. Ей кажется, что он понравится и Вилланель.       — Знаю, — говорит медсестра. По крайней мере, по мнению Евы. — Мне жаль ваше потрепанное лицо.       — Другому досталось сильнее, — небрежно отвечает Ева, все еще тыча в свой шрам. Медсестра одаривает ее сердечным, искренним смехом, прежде чем забрать у нее телефон. Ни одна из них не понимает другую, но некоторые плохие шутки, похоже, универсальны.       Тело исцеляется, превращаясь в новую версию самого себя, в ту, которая беспрерывно ее испытывает, заставляя работать изо всех сил. Проходит двенадцать дней, прежде чем она наконец доходит до ванной и обратно, не спотыкаясь, не хрипя и не делая перерыва на полпути. Медсестра застает ее как раз в тот момент, когда она забирается обратно в кровать, и тут же кладет на нее руки и обливает шквалом осуждающего щебетания в манере мамы-пташки. Ева клянется, что в ту ночь простыни сковывали ее чуть потуже, чтобы она не сбежала.       Через четырнадцать дней во всей больнице срабатывает пожарная сигнализация, издавая какофонический хор, от которого весь персонал начинает жужжать, как улей пчел. Медсестры и врачи проносятся мимо ее двери; одни помогают хромающим пациентам или катят их к выходу, другие — пытаются определить источник тревоги. Все кричат по-итальянски, что резко контрастирует с ревом сирен и стуком каблуков по кафелю. Вот только никто не приходит за Евой. На мгновение она закрывает глаза, прячась за завесой звуков. Время в этом ограниченном пространстве подошло к концу. Пришло время вернуться в реальный мир.       Вращая бедрами, она опускает ноги на пол, а затем встает. Ноги уже твердо стоят на земле, более твердо, чем за все время ее пребывания здесь. У подножия кровати стоит сумка. Внутри оказывается одежда — не ее, но ее размера. Полосатый свитер. Светлые джинсы с высокой талией. Ева сбрасывает больничный халат и надевает новую одежду; плечи и бедра протестуют, но она справляется. В новой одежде она чувствует себя новым человеком. Кожа наслаждается приятной тканью, а не тканью с текстурой бумажного полотенца. Она окидывает палату последним долгим взглядом, а затем выходит в общий хаос.       Вокруг нее все еще бегают люди. Вопят. Но Ева проскальзывает сквозь них незамеченной. Растворяется в море движения и энергии. Она не знает, куда идет, но все равно не останавливается. Что-то зовет ее к себе. Тянет к себе, как муху в паутине.       Пройдя множество однотипных коридоров, она оказывается у аварийного выхода с сигнализацией. Вся больница и так разрывается от сигнализаций, думает Ева, толкая дверь. Почему бы и не добавить еще одну?       В отличие от хаоса внутри больницы, на внутренней парковке спокойно и почти пусто. Если не считать ярко-красного автомобиля с откидным верхом примерно в двадцати ярдах поодаль, на капот которого опирается женщина.       Ева идет к ней. Я не побегу, говорит она себе, хотя ее ноги и набирают темп. Я не побегу. На нее дует теплый ветерок. Прошло уже столько времени с тех пор, как она видела солнце, и ее ждет Вилланель. Она опускает солнцезащитные очки на нос, чтобы посмотреть на Еву, и слегка склоняет голову, завидев ее.       — Оказывается, я не умею ждать, — говорит Вилланель.       — Да, — отвечает Ева. — Я тоже.       Они стоят, смотря друг на друга, на расстоянии вытянутой руки. Ева слышит, как откуда-то позади раздается вой пожарной сигнализации, нарушающий спокойствие итальянского полудня. Несмотря на заявление о том, что она совсем не умеет ждать, Ева видит, что Вилланель старается. Она разгорается от нерастраченной, маниакальной энергии. Бедняжка, думает Ева. Лучше избавить ее от страданий.       Поэтому Ева хватает ее за лацканы куртки и целует.       Наверное, изо рта у нее пахнет дерьмово, запоздало думает она, но Вилланель, похоже, не обращает на это никакого внимания. Она запускает пальцы ей в кудри, притягивая ближе к себе. Как будто хочет заползти в нее. И это здорово, вот только ее нос все еще заживает, и ей все еще нужно дышать.       — Полегче, — смеется Ева, слегка отстраняясь. Вилланель нависает над ней, смотря, ища. У нее загорел нос. Ева представляет, как она лежит на пляже или бродит по виноградникам. Она проводит пальцем по шраму на носу Евы.       — Мне нравится, — бормочет она. — Очень сексуально.       — Знала, что тебе понравится.       Еву подводят к пассажирской двери, и та распахивается, пока ей помогают усесться.       — Какой сервис! — ухмыляясь, замечает Ева. Вилланель только подмигивает ей, а затем одним поворотом ключа оживляет гудящий спортивный автомобиль. С протестующим визгом всех четырех шин машина дает задний ход, а затем выезжает со стоянки на узкую улицу. Однако вскоре они выезжают на почти пустое шоссе; перед ними простираются будто бесконечные дорога и горы.       — Ну, что дальше? — спрашивает Ева, наблюдая, как распущенные локоны Вилланель развеваются на порывистом ветру.       — А что бы ты хотела? — парирует Вилланель, переводя взгляд с дороги на нее и обратно. — Мы теперь команда. Партнеры.       — Вилланель, ты убиваешь своих товарищей по команде.       — Да, — протягивает она. — Но тебя я уже убила. Технически. Мы выполнили самую трудную часть. Но думаю, я бы хотела попробовать что-то новое.       — Хорошо, — говорит Ева. Мимо них проносится итальянская сельская местность. — Мы могли бы полететь на Аляску?       Вилланель издает лающий смешок навстречу ветру. Машина резко поворачивает, из-за чего у Евы захватывает дух.       — Могли бы, — говорит она. — Но я так не думаю. Я не смотрюсь во фланели. Стиль лесоруба мне не подходит.       — О, я не согласна, — говорит Ева, протягивая пальцы к пальцам Вилланель. Она находит их и сцепляет. Ее внимание переключается на размытый пейзаж. На файлы, которые она украла из баз данных МИ-6. Сокровищница зацепок. И они ждут ее.       — Я думала, — начинает она. Вилланель ожидающе приподнимает брови. — Я думала, мы могли бы... поохотиться за ними. За «Двенадцатью». За МИ-6. Заставить их заплатить, понимаешь? Хорошенько их подставить. Я украла столько файлов. Можно и пустить их в ход.       Вилланель изгибает губы в ухмылке. Двигатель ревет еще громче, когда она сильнее нажимает на педаль газа.       — Мне нравится ход твоих мыслей, — говорит Вилланель. — Мы до всех них доберемся. Пусть ненавидят нас.       — Да, — кивает Ева. — Думаю, пора им нас возненавидеть.