Down, down under the earth goes another lover

      Вилланель видит красное.       Ярость вспыхивает у нее перед глазами, извергаясь через трещину, глубоко врезавшуюся в ее живот, из того места, где она притаилась, медленно кипя. Ожидая. Отрезанная на долгие годы. На несколько жизней. Постепенно возвышаясь. Постоянно возрастая.       Теперь она горит пламенем. Сжигает все на своем пути. Вырывается наружу из кончиков пальцев, из груди в огромных красных лентах, разматывающихся вокруг запястий, вокруг шеи. Тянущаяся. Оборачивающая. Сжигающая. Перед глазами все плывет в красном, насыщенном цвете. Она ныряет в него с головой, раздвигая руками, снова и снова, но находя только больше. Не рассеивая, а только углубляясь.       Вилланель видит красное, потому что она вся в крови.       Она покрывает ее руки вплоть до локтей. Она брызжет ей на лицо. Она чувствует ее вкус на своих губах. Она видит свои пальцы, погруженные в то, что раньше было глазницами Рэймонда, в то, что раньше было лицом Рэймонда. Она видит, как ее кулаки описывают идеальные, несовершенные дуги, замедленные и увеличенные. Видит, как кровь высыхает и трескается, но выливается вновь. Бесконечные слои красного. Бесконечные слои крови. Тонкие, как молекулы, но давящие и давящие. Сжимающие. Так вот, в кого она превратилась? В бесконечные слои крови. Увидит ли она когда-нибудь свою кожу вновь?       Рэймонд мертв. Уже несколько минут. Может, часов. Вилланель потеряла счет времени.       Рэймонд мертв, но Вилланель не знает, как он погиб. Не было ни драки, ни спешки, ни мастерства. Ни хищного прыжка, ни искусной подсечки. Она не смотрела ему в глаза, когда вела навстречу смерти. У нее ничего не останется от этого убийства, ей не за что будет цепляться, не о чем думать по ночам.       Вилланель помнит только Еву. И красное. Еву и красное. Еву и красное.       И Еву.       Осторожно она извлекает себя из внутренностей Рэймонда. Следы крови и грязи стекают с ее пальцев, капли соединяются в паутинку. Она перекатывается на пятки, присаживается на корточки над грудью Рэймонда, обыскивая свернувшееся месиво, ощупывая карманы и, кажется, пулевые отверстия, пока не находит тонкую прямоугольную массу, которую ее мышечная память распознает как телефон. Вытащив его, она использует вялый большой палец Рэймонда, чтобы разблокировать, а затем засовывает во внутренний нагрудный карман своей куртки.       Обратив свое внимание на выступ, Вилланель ползет к тому месту, с которого упала Ева. С которого ее сбросили. Пальцы пробегают по круглым капелькам крови, пятнающим серый гранит. Ева была здесь всего минуту (час?) назад, но осталась только ее кровь. Как же Вилланель хотела эту кровь, когда все только началось. Как же она хотела добавить ее к остальным своим жертвам. Втиснуть ее в слои, которые создала Вилланель. Носить ее с собой. Но теперь эта кровь высохла. Независимо от того, сколько раз она проведет по ней пальцами, она не прилипнет к ней.       Она заглядывает через край, напрягая зрение. В воздухе веет холодом. Скоро пойдет дождь; от воды внизу поднимается клубящийся туман. Она ничего не видит, но, самое главное, она не видит Еву. Пальцы вновь обводят капельки крови в поисках. В поисках чего-то внутри себя, чего она никак не может найти. Вилланель думает о том, как умирают люди, как они, а вернее их души, уходят в глубину. Сейчас и она в этой глубине или очень близка к ней. Она в холодном месте.       Однако она видит ведущую вниз тропинку — несколько шатких многоярусных лестниц, вьющихся по периметру карьера, — и поэтому встает, на мгновение нависая над краем, а затем уходит, оставляя Рэймонда гнить.

***

      Первоначальная оценка лестницы была верной — она коварна, она стонет под ее весом от долгого неиспользования; дерево сгнило от влаги. Примерно на полпути она входит в туман; влага собирается на ее куртке маленькими розовыми бусинками. К счастью, она почти добирается до конца лестницы, когда поскальзывается, и подошва ее ботинка беспомощно скользит по дереву, покрытому мхом и плесенью. Она хватается за шатающиеся перила, подхватывая их под мышку; ветер выбивает воздух. С мгновение она не шевелится, переводя дыхание и свесившись с перил, как стрелка сломанных часов. Мир вокруг нее неподвижен и безмолвен. И здесь, в этом облаке, она одна.       Туман поднимается с самого дна карьера, зависая в нескольких футах над водой. Перед тем, как уступить место мутной воде, скопившейся в бассейне, простирается узкая полоска берега. Вилланель чувствует, как ее ботинки утопают в песке, когда она ковыляет по нему, чтобы получше все рассмотреть.       На дне карьера нет ветра, так что вода, защищенная даже от малейшего бриза, остается неподвижной. Это раздражает, думает Вилланель. Она так привыкла к жизни, полной движения, к шуму, что винтики в ее голове вращаются, как машина на домкрате — колеса крутятся и крутятся, но никуда не едут. Вилланель вновь ничего не видит, но затем, примерно в пятидесяти ярдах, появляется тень. Что-то неуместное, плавающее. Неподвижное.       Ева.       Сбросив куртку, Вилланель бросает ее в грязь и идет к воде, ставя одну ногу перед другой, пока ледяная вода не начинает заполнять ее ботинки и хлюпать при каждом шаге. Вскоре она оказывается в ней по щиколотки и уже не слышит всплесков, а слышит только, как вода расступается вокруг ее колен, разбивается в маленьких волнах, нарушая тишину. Вода, достигнув ее бедер, из мутно-серой превращается в красную, струясь наружу, как лепестки распускающегося цветка. Огромное облако. Годы, годы и целые жизни крови.       Ботинки тонут в иле, каждый шаг дается ей с огромным трудом, пока она через силу разгребает мусор, давно осевший на дне. Ноги замерзли и онемели, и уже несколько раз она чуть не падала вперед носом, спотыкаясь о камень или неожиданную яму. Вода танцует вокруг ее ребер, и она скользит кончиками пальцев по ее поверхности, оставляя за собой маленькие алые дорожки. Ева лежит на спине; ее мокрые кудри развиваются ореолом, дикой гривой. Река крови змеится от ее разбитого лба вниз к глубокой ране на носу и стекает по подбородку. Глаза у нее закрыты, а рот слегка приоткрыт. Она плывет со спокойствием, знакомым Вилланель, оседлав мягкие волны, созданные ее путешествием.       — Ева?       Голос Вилланель разносится над поверхностью воды. Внезапно она перестает дышать. Кажется, будто что-то застряло у нее в горле и теперь душит. Прокладывает себе путь наружу. Она почти ожидает увидеть собственное отражение в воде, а в нем — большой красный цветок, вырывающийся из ее рта, из ее горла. Ева не двигается, а только плывет. Вилланель застревает там, в грязи, в нескольких ярдах от нее, не в силах подойти ближе. Это пугает ее, понимает она. Страх поселяется в том, как подергиваются ее пальцы, как гулко бьется сердце в груди. Она всегда окружена телами, всегда создает их. Они ничто, просто манекены. Куски плоти и костей, переросших свое предназначение.       Но Ева. Тело Евы. Оно другое. Это все равно что проснуться и понять, что она снова в Яме. Поздний весенний мороз убивает в ней то, что только-только пустило корни. Ева, единственный человек, которого она хотела забрать с собой. А теперь просто тело, которое она должна оставить в прошлом. Но стоять здесь, в грязи, под туманом, стоять здесь — все равно что стоять в снежном шаре Евы. Она пробудила Еву, превратив в шквал бури. Но все снова осыпалось на дно снежного шара, и уже никакая встряска не поднимет Еву.       Но Вилланель знает, что она не может оставить ее здесь, на дне карьера, чтобы ее кожа вздулась и отслоилась. Поэтому она отбрасывает свой страх и осторожно тянется к ней; кровь от ее рук и ладоней сливается с водой, как тысяча крошечных ниточек, соединяясь и с кровью Евы. Нежно, очень нежно она подкладывает руку под голову Евы, одновременно обхватывая другой рукой ее колени, и поднимает, вытаскивая из воды так высоко, как только может, прежде чем развернуться и пуститься обратно к берегу, оставляя за собой глубокую красную полосу наподобие красной дорожки.       Очередной любовницы не стало, думает Вилланель, уверенно ступая по дну ногами. Со сколькими она сотворила это? Сначала Анна. Надя. Теперь Ева. Скольких еще она проводит? Как скоро она присоединится ко всем ним, оказавшись под землей?       Пропитанная насквозь водой, Ева тяжелее, чем помнят мышцы Вилланель, но все же достаточно легкая, чтобы без особых усилий поднять и осторожно нести по воде, уровень которой постепенно падает. Вилланель выходит на берег по одному тяжелому, хлюпающему шагу за раз. Промокшая и замерзшая, со струями воды, стекающими по ее ногам, Вилланель опускается на колени и максимально мягко опускает на песок Еву. Убирая волосы с ее лица, Вилланель поражается своим собственным, теперь обнаженным рукам, поражается персиково-розовой коже, все еще видимой под всей этой кровью. Большими пальцами она обводит глубокую рану на носу Евы, а затем проводит ими по ее щекам. Если бы они были в фильме, сейчас случился бы поцелуй, который оживил бы Еву. Настоящая любовь или типа того. Но она не станет целовать Еву. Потому что они не в фильме. Даже если ее пальцы и подрагивают от желания. Вместо этого она кладет их на изгиб челюсти Евы.       Погодите-ка.       Вилланель замирает. Дыхание перехватывает, а каждое нервное окончание в пальцах напрягается, пока она пытается почувствовать, потому что она клянется, она могла бы поклясться...       Тогда она снова чувствует это — крошечное прикосновение к своей коже, нежное, такое нежное. Горло под ее пальцами расширяется и сжимается; она чувствует легкий стук сердца, слабый и медленный, но он есть. Вилланель наклоняется и прислушивается, улавливая поверхностные, прерывистые вздохи.       Откинувшись на корточки, Вилланель долгое время наблюдает за Евой. Неверие вытесняет всякое облегчение, захлестывая его, как прилив. Так долго она верила, так долго ей твердили, что она заслуживает только жестокости и смерти. Так долго она отдавала эти вещи миру. Конечно, она не заслуживала этого, этого маленького, счастливого события. Конечно, и его у нее отнимут.       Ева кашляет с болезненным хрипом, пытаясь прочистить легкие, но не приходит в себя. Вилланель знает, что она в плохом состоянии. Она не выкарабкается в одиночку, даже если ее развязать. Вилланель снова видит их, нити, паутину, протянутую перед ней, но теперь нити только две, протягивающиеся в противоположных направлениях. Вилланель знает, что ей нужно сделать выбор. В конце каждой нити скрывается что-то глубокое. Ева хрипит, лежа на земле. Из уголка ее рта сочится кровь. Все встает на свои места. Выбор сделан.       Вилланель поворачивается обратно к лестнице, хватает свою куртку и достает все еще разблокированный телефон Рэймонда. Открыв зашифрованное приложение для обмена сообщениями, она набирает номер, который знает наизусть, номер, вбитый в ее память во время обучения, и возвращается к Еве, которая вновь перестала шевелиться и побледнела еще сильнее. Отложив телефон в сторону, Вилланель промокает свои пальцы в крови, свободно текущей из носа Евы. Она собирает липкую, влажную жидкость и прикладывает к виску лежащей женщины, как раз у линии роста ее волос. Крови недостаточно, это выглядит слишком неубедительно, поэтому она прижимает пальцы к ране на носу, пока из нее не начинает выливаться свежая струя, покрывая ее руки и подбородок Евы. Ева слегка брыкается и задыхается, когда кровь стекает по ее горлу.       — Тс-с-с, — шепчет Вилланель, окрашивая ее висок свежей кровью. — Я знаю. Извини. Но я должна это сделать.       Ева замолкает; ее дыхание становится неглубоким, хриплым. Удовлетворенная, Вилланель берет немного грязи, чтобы втереть ее в фальшивую огнестрельную рану, а затем кладет немного на кудрявые волосы. Отступив назад, она тянется за телефоном и переключается на камеру, фокусируя ее на Еве. Она и впрямь выглядит мертвой, думает Вилланель, смотря на нее через экран. В конце концов, здесь мы и оказались.       Вилланель делает фотографию, оставляя на экране отпечаток большого пальца, липкий от крови, а затем отправляет сообщение на введенный номер и выбрасывает телефон в воду.       Работа выполнена. Ева Поластри мертва.