Fools go crazy

Игра стоит игры. Крыса удерживает веер карт, в голове строем идут все советы клуба. Рыжий тоже мог у них учиться, но не учился. Она знает это, как знает свое отражение в глубине его зрачков. В зрачках нельзя отразиться, но что им законы человеческого тела? Крыса знает себя на дне этого взгляда, взгляда со сладким ядом, и так хочется поверить. Как и сейчас, когда он блефует. Рыжий в очках и догадаться по глазам нельзя, но Крыса видит в бирках, как он притягивает ногу ближе, как чуть вздрагивают пальцы, как теряется привычная плавность движений. Крыса не может проиграть, хотя вряд ли Рыжий захочет на выходе странного. И все же: игра для игры. Взгляд за взгляд. — Поднимаю, — говорит Крыса хрипло. Он улыбается чуть-чуть, одним углом рта, улыбается неуверенно — так непохоже на себя. В нем нет ни наглости, ни вальяжности, только напряжение. Бешеное напряжение, потому что он знает с кем играет. Обычно Рыжему пофиг, но с ней он не может расслабиться. Его заедает, а по венам вдруг ходит кровь, играет… и в висках немного пульсирует, бодряще, ритмично, этот ритм бойко бежит вперед. Рыжий не скрывает своего настроения. А зачем? Он не пытается ввести Крысу в заблуждение, но вводит. Она же не знает, что он так расслаблен обычно просто потому, что ему все-рав-но. Он не стесняется проигрывать. А теперь с ней… С ней он играет впервые, и весь смысл в самой игре, и в том, о чем они договорились прежде. Его желание против ее желания и… Его устроит любое. Ведь ей зачем-то это все понадобилось? Хотя Рыжий понятия не имеет: зачем это ему? Ее и его желание не против, а… Может быть, рядом? Черт, он понятия не имеет, что поставил на кон! Рыжий исполнит желание Крысы в любом случае — конечно. Просто за саму игру. Он узнает, что так обеспокоило ее, что заставило согласиться на партию. Но он не сомневается. Для нее он не прочь и раздеться. Он даже мог бы снять очки… Рыжий смотрит в свои карты и рискует, хотя шанс невеликий. Крыса исполнит его желание только, если он выиграет, поэтому он немного на взводе… Напряжение такое странное, что граничит уже с возбуждением, и это удивляет. У Крысы темные волосы, залаченные до прямоты и жесткой корки… А под ней тугие крупные локоны. Ему посчастливилось помнить — он знает ее в там. У нее острые плечи, колени, ключицы, локти, ресницы, бирки и слова. Словно бритва. «Крыса — королева Крысятника, » — думает Рыжий с сомнением и странной тревогой. И только ее тайные кудри — как противовес всему этому дерьму. Рыжий плохо понимает, что все это значит. Он чувствует и предпочитает не думать, а немного сходить с ума. С Крысой всегда интересно, всегда режет и жжется, и ему… Хочется повторить. Он не знает, но ищет встречи. Снова и снова — каждый вторник, а больше она на их половину не ходит. Зато он ходит к ним, не стесняясь, как к себе домой и… Бесит, бесит ее — это видно, и он почему-то замечает. Это имеет значение. Обычно он приходит к Рыжей и только качает головой, когда Крыса неслышно прикрывает дверь, а Рыжая буравит его гневным взглядом. — Ты ее расстроил! — обличает его Рыжая, а он смеется, и ускользает: — Я? Да чем же, Рыжик? Рыжая на него долго сердиться не может. Глаза у Крысы бездонные, и Рыжий не понимает, что ему надо, но собирает карты, гипнотизирует их взглядом, и на кончиках пальцев горят искры. Карты у него стремные: восемь, девять, десять, валет пик и это… Ничего. Фуфло или охренительная удача? Рыжий — чертов удачник, и сейчас все зависит только от нее — его дьявольской удачи. Вся суть в последней карте: любая пика и флэш — средненько, но сойдет, дама пик и стрит флэш — и он выиграл, потому что она не может собрать флэш рояль, почти никто не может. Рыжий облизывает губы и… не смотрит на Крысу. Только на бирки — в них отражается ее острый подбородок и наконечник челки. «Дама пик? Иди сюда… Ко мне. Ведь Джокера в нашей колоде нет. Правильно — это я. И я здесь.» Рыжий усмехается… Он не уверен. И ему чертовски нравится стоять на этой грани и ждать. Все внутри оживает, и он ждет: поднимет ли Крыса еще раз? «Мое желание или твое?» Он даже не знает, чего хочет. Крыса смотрит на Рыжего много больше, чем в свои карты. Там жалкое почти каре из дам, ей нужна последняя… Крыса берет карту. Рыжий выпускает воздух через ноздри, горячий. Он и не думал, что карты — это такой накал. Он вдруг понимает, почему играют Лорд и Стервятник. Так бешено, неуемно, азартно, словно все поставили на кон. Это только недалеким кажется, что они спокойны и расчетливы, а они — расчетливы и объяты азартом. Рыжий еще раз смотрит в свою руку, еще раз зовет: «Иди ко мне… Ну, пожалуйста…» — обычно, никто не может устоять. Он тоже берет карту и… Не переворачивает. Сердце стихает и словно перестает биться, он забывает вдохнуть, а потом смотрит… В ее лицо. Пиковая Дама в этой колоде сокрыта вуалью. Рыжий вдыхает полной грудью и цитирует про себя: «Открой личико!». Он даже не улыбается, он словно ждет, что она откинет вуаль, и он увидит… Рыжий поднимает взгляд на Крысу и снимает очки с кончика носа, чтоб не мешали. Он видит Крысу открытым взглядом и охватывает им. Он знает, что выиграл. Спрашивает ласково: — Вскрываемся? Голос его чуть вибрирует, дрожит бархатом и пенится. Он все еще не знает, чего хочет, но мысленно стирает лак с волос Крысы, мысленно переворачивает бирки и… Остается с ней один на один. Он без очков — она без бирок. Рыжий сглатывает, стараясь проглотить этот неостановимый вдруг порыв, голова у него кружится. Она не успевает согласиться и положить карты. — Желай, — просит он, и даже змей искуситель мог бы поучиться… Крыса бросает карты на пол между ними. Тройка дам — это неплохо, и с ней вполне можно выиграть, если остальным карта не идет. Но Рыжий не блефует больше — он знает, что выиграл. И было бы классно, как в старых фильмах из их детства, в последнюю секунду выкинуть что-нибудь этакое. Но у Крысы три дамы, и она нутром чует, что Рыжий забрал последнюю так нужную ей. — Слепой, — говорит она хрипло и могла бы улыбнуться удивлению в глазах Рыжего, но она в них не смотрит. — Ты открыл долбанную шкатулку Габи, Рыжий. Слепой ухаживает за мной. — Ухаживает?! — вырывается у Рыжего. Крыса вздыхает, закусывает губу, но в объяснения не пускается. Это Слепой — его ухаживания похожи на приказы, ведь единственный с кем он церемонится — Сфинкс.  — Не знаю как, Рыжий, не знаю, кого ты под него подложишь — но не меня. От собственных слов становится почти больно: она-то знает, что, если бы Рыжий попросил — она бы легла… Но повезло… Слепой захотел этого первый. Она смотрит в бирки грустно и зло, пытаясь поймать его Рыжего. Но он обескуражен ее словами, ее внезапной искренностью и… смыслом, поэтому смотрит куда угодно только не в бирки. Он не отражается. Рыжий хотел бы посмотреть Крысе в лицо, но смотрит ниже. Начинает с носков ее тяжелых ботинок с рифлёной подошвой, грубых и вызывающих. Выше… У нее изящные щиколотки, покрытые чужой черной кожей штанов, проклепанный ремень, как броня, дурацкая бесформенная жилетка, скрывающая всю суть, но демонстрирующая Вшивую. Вшивая опасна. Но Рыжий видит руки Крысы… Обнаженные и открытые, со сцепленными в замок нервными пальцами. Она вся словно маленькая молния под стеклянным колпаком в кабинете физики. Рыжий чувствует ее напряжение, читает его по неестественно прямой спине. Угадывает ее неуверенность, не видя глаз. Сомнение, но не страх. Она его не боится. Крыса никогда ничего не боится? Крыса в нетерпении, неизвестность тяготит ее, разъедает изнутри. Именно неизвестность, она ведь не думает вовсе о том, чего захочет он. Он не захочет ничего «такого», но… Рыжий хочет. Это поражает даже его самого до глубины души. Он многое о себе предпочитает не знать, но это как-то бездарно пропустил. Рыжий знает, что ее бесит, как он сидит, как смотрит, даже как дышит… А больше всего ее раздражает то, что он молчит, и она вынуждена ждать. Улыбка медленно вползает на его лицо, усиливая все отрицательные эффекты, но он не может это скрыть. Крыса далеко не такая надменно-холодная, колючая и сдержанная, какой стремится казаться. Рыжий не Слепой, он помнит, какой она может быть: живой, теплой как огонек… С кем угодно, вот с Рыжей, например, но не с ним. «Только не со мной» — думает Рыжий почти отчаянно. Он знает, что его несет. Нет, он помнит все, что она сказала, но подумать пока не может — только чувствует. Чувствует… Что-то незнакомое, что-то большее, чем сам ожидал. Он не знает, как это называется. Или не хочет знать. Он старается переключиться… «Забавно, но большинству людей я нравлюсь… Только не ей?» — Рыжий, ну, что ты молчишь? — не выдерживает Крыса, ее голос на одно мгновение становится звонким, высоким. И Рыжий понимает, что завис. А почему он молчит? Потому что не знает, как сказать ей, чего он хочет. Банально? Разозлит ее до отвращения, до презрения? Все должно быть совершенно иначе, но Рыжий почему-то понимает это только сейчас! Абсурд… Он не пытается придумать, что бы такое у нее попросить, пока не растаяло ощущение победы, не превратилось в тоскливую холодность, он просто чувствует, чего хочет. Крыса не просто напряжена, она уже немного рассержена и не намерена больше ждать. Она решительно встает и теребит одну из бирок, почти отрывая ее от цепочки. Рыжий молча наблюдает за ней, за ее руками… И все просто: «Я хочу… Почувствовать эти руки… Я хочу… Ее. И с каждым вдохом все сильнее. Целовать.» Рыжий почти видит, как замирает даже воздух, как Изнанка клубится, пробираясь к ним ближе, как сквозь кафель прорастает трава. Не смотря ни на что, Рыжий собирается оправдать ожидания Крысы. Он выиграл… Но он обещал. Хотя очень сложно удержать себя в руках, выстоять. Ему странно — неправильно тяжело. Он думает вслух: — Значит, Слепой додумался первым? Но… Это к лучшему… Цепочка в ее руках вот-вот оторвется, останется в побелевших пальцах Крысы. Рыжий хочет почувствовать ее пальцы, ее ладони на своих щеках… Чтобы совсем растеряться, чтобы перестать соображать. Кажется, это простое действие смогло бы его добить. Спертый от напряжения воздух с трудом заполняет легкие, и кислорода не хватает. И тут Рыжий все же чувствует: ее ледяные пальцы падают ему на щеку, длинные ногти скользят по коже. Царапина неглубокая, но для Рыжего достаточно, чтобы выступила кровь. Но это все равно. Ее красный росчерк на его белой щеке. Как подпись. Рыжий не любит обижаться, а рассердиться не может, он вдруг понимает все и сразу, он знает, как сложить ее и его желания, и все остальные бесчисленные кусочки мира собираются в целый и совершенный рисунок. Мерзавец? Наверное… Рыжий теперь смотрит на Крысу в упор, открыто и прямо, без улыбки. Он серьезен как никогда: — Слепой. Я понял, — говорит он, пытаясь притушить ее гнев. — Я знаю, что могло бы его остановить. Слепой не станет претендовать на… мою девушку, — выдыхает Рыжий. — Это место свободно. За такое предложение можно получить по лицу еще раз, но их желания сходятся именно в этой точке. Он знает. Он не любит врать себе, только другим. А ему все еще не стоит нервничать, кровь забыто приливает к лицу, царапина стремительно наливается алым, в висках шумит. Это не вопрос, это нечто гораздо большее, и Рыжий замирает. Еще совсем недавно он и сам не знал, что скажет это. Рыжий действительно совершенно непредсказуем. Он бы не знал, что именно так и выглядит его желание, но теперь он смотрит на ее губы. И когда она забывается, не поджимает их, видно, как они хороши. Помнит ли она сама, как красива? Он помнит. — Ты рехнулся? — голос у Крысы тихий и пустой. — Или издеваешься? Ты, что… «Не знаешь… — не произносит она, — не знаешь, что это значит для меня?». — Я не буду притворятся твоей девушкой, Рыжий. Я… «Тебя ненавижу, » — опять молчит она, и резко отворачивается от него, потому что соблазн посмотреть ему в глаза становится слишком велик. А стоит попробовать, и она не сможет ни в чем ему отказать. — Давай свое гребанное желание, — говорит она темноте перед собой. Темноте, из которой проступают очертания не менее гребанной заправки. Крыса не смотрит под ноги и стремительно проваливается от него на Изнанку. В этот момент Рыжий встает вслед за ней, ловит ее за руку, предупреждая уход, чуть сжимает запястье, потом нежно обхватывает пальцами ее ладонь, вскользь касаясь большим венки на внутренней стороне запястья, и незаметно утекает вслед за ней, в там от них не остается и следа. Полумрак Изнанки накрывает их недружелюбным куполом низкопробной романтики. — А что если это и есть… Мое желание? — спрашивает он поразительно серьезно. Крыса не терпит клоунад. Рыжий подходит к ней еще ближе, так что его грудь становится вполне зримой опорой для нее, а дыхание щекочет ее шею, колышет трогательные завитки ее отрастающих волос. — Изображать ничего не нужно, он не поверит. Слепой должен почувствовать, что это правда, — выдыхает Рыжий, голос его опускается, он почти шепчет ей на ухо. Темно… Она стоит совсем близко, так что он слышит ее дыхание, сбивчивое, неожиданно тревожное. «Глупо, но я выполняю ее просьбу. Просто из любопытства?» Самое трудное — врать самому себе. И сейчас не получается. Когда Крыса сказала о Слепом, Рыжий вдруг… Почувствовал ревность. И это оказалось внезапнее и больнее пощечины. Ревность вдруг открыла то, что Рыжий так успешно не замечал. И о нем, и о Крысе. «Дурак…» — это единственное, что он успевает подумать. Рыжему не хватает опоры, дорога плавится, растрескавшийся асфальт подозрительно непрочен, а за спиной нет надежных каменных стен, только бескрайнее сухое поле. Можно пройти полметра и оказаться Дома, почувствовать лопатками стену, но Рыжий не двигается с места. Они стоят в темноте, и он позволяет себе не больше, чем слушать и ждать. Он догадывается, что это для нее значит, и от того не смеет торопить. Здесь у них есть почти бесконечность времени. — Закрой глаза, — тихо, еле слышно, произносит Рыжий и смотрит выжидающе. — Просто закрой глаза, ты ведь не боишься меня, правда же?.. «Я знаю, что нравлюсь тебе, — закачивает он мысленно. — Теперь знаю.» Крыса поворачивается, здесь они оба совсем не те, что там. Она смотрит Рыжему в глаза. Такой желанный его взгляд, в нем все намного лучше: Крыса, реальность и даже Слепой, наверное, обрел бы благообразие. Если бы мог увидеть. — Рыжий… Крыса не продолжает. Что она могла бы ему объяснить и рассказать? Что он дразнит ее мечтой взамен сухого расчета Слепого? Она же не дура, думать, что тот влюблен… И что Рыжий правда… Взгляд за взгляд. Между Крысой и Рыжим нет и полушага. Крыса вдруг со страхом и омерзением вспоминает свой первый поцелуй. Она чуть вздрагивает… Рыжий чувствует ее как себя, он умеет и такое. Обычно это тяжело, но сейчас как-то особенно трудно. Поразительно, но хочется просто обнять, просто закрыть ее от этих воспоминаний. «Я вдыхаю твои обстоятельства, чтобы выдохнуть их и оказаться возле». Он колеблется несколько секунд. Кеды на мягкой подошве — его шаги почти бесшумны. Первый, второй… Его дыхание тоже становится странно рваным. Третий… Теперь они лицом к лицу. Сердце бьется больно. Своим взглядом он не отпускает ее, словно стирая все то, что было до. Свободной рукой быстро, пока Крыса не возразила, переворачивает ее бирки, одну за одной, режется об острые края, не замечая. Он не хочет потерять ее глаза. Огромные, темные, бездонные, как черная вода, как омут, как пропасть. И он готов пропасть. Но хочет держать ее крепко. Когда бирки заканчиваются, Рыжий обнимает Крысу. Нежно, тепло — он не ждет продолжения. Он знает, что это и так уже слишком для нее. — Не бойся, я с тобой, — шепчет он ей в макушку. «Это-то и страшно, » — думает Крыса, но не говорит ничего. Она вдыхает его запах: пот и кожа. Ничего лишнего. И дороги назад нет, Крыса даже бы вернуться сейчас не смогла, как те Прыгуны… И надо бы только поверить Рыжему… — Зачем тебе? — спрашивает она, наконец. — Неужели нет пути покороче? «Неужели ты и правда хочешь меня?» Вокруг них тишина и темнота, и нет ни одного ритма в голове, ни одного ярко росчерка, даже след ее ногтей на щеке Рыжего тут затянется без следа. Здесь только правда, даже больше — только истина. Тихая и болезненная истина Дома. Крыса не любит и Дом — ей везде нет места, и только Рыжий цепью прямо из сердца держит ее здесь. И если и он обманет… Умирают, говорят, только раз. Рыжий слышит, о чем молчит Крыса, и кивает в ответ на непроизнесенные слова. Он вспоминает Рыжую. Нет, не то свое чувство, рожденное давно, детское, важное, а другое. То, что есть сейчас. И ему больше не горько думать о том, что он ее брат. Она волшебна. И… О черт, как она станет гневаться! Или поймет? Рыжий верит, что поймет. Не почувствует, но увидит, прочитает на дне его глаз и примет. Крыса не может отказать ему — желание же. Но смысл не в этом. Теперь в его взгляде безумное, почти бесшабашное нечто. — Закрой глаза, — он действительно просит, мягко и без напора. — Я не шучу. Я хочу быть с тобой, — договаривает Рыжий и улыбается ей. Непривычно, не наигранно, а по-настоящему, оттого улыбка кажется смазанной и кривой, но она — настоящая. Чтобы с Рыжим пойти на что-то с открытыми глазами, их надо закрыть, все верно. Если закрыть глаза, то это будет больше, чем просто согласие. Уже не будет скидок ни на проигрыш, ни на карточный долг, ни на его чертов взгляд. Крыса сначала поджимает губы, потом выдыхает и смыкает веки. Рыжий целует Крысу. Осторожно, легко, одними только губами, совсем по-детски, но так непосредственно, так просто и откровенно. И сердец у них не два, а все четыре. Нежность разлита вокруг комковатым туманом, она струится из кончиков его чутких пальцев, она отвечает — выдыхает нежность в его чуть приоткрытый рот. Крыса едва ли понимает, что думает, что чувствует. Все совсем не так, как она помнила. Потому что это Рыжий? Потому что Рыжий делает это совсем иначе? Она теряет опору, потому кладет руки Рыжему на пояс. Это навряд ли ее спасет, но так она будет падать не одна. Рыжий впитывает ее тепло вместе со свежим запахом ее волос — неизвестные травы и совсем немного мяты. Он теряет способность связно думать. Странный, невинный до одури, поцелуй взрывает его изнутри. Рыжий закрывает глаза тоже. Сжимает веки так сильно, что начинают подрагивать ресницы, а перед глазами мелькают разноцветные пятнышки. Внутренняя дрожь. Волны чего-то непонятного затапливают с головой, перешептываются, рассыпаются брызгами. Рыжий не хочет, чтобы это заканчивалось… Крыса отвечает на его поцелуй, так же странно и непривычно — одними губами, — он и не помнит, как давно так целовался. Тепло заполняет, накрывает с головой, устремляется в одну точку и бьется там пульсирующим шаром. Поцелуй длится, а Рыжий обнимает Крысу. Осторожно… Крыса так же осторожно ведет ладонью по спине Рыжего вверх, поднимается к уху, касается за ним и зарывается в волосы. Ее пальцы почти обжигают. В них, а может вокруг, рождается гроза: подожженные молниями мысли сгорают, осыпаются пеплом, смываются неконтролируемыми, безрассудными потоками ощущений. Крыса, кажется, дрожит. Так неожиданно много: прикосновений, искренности, дыхания, вкуса, запахов, тишины, желания, нежности и тепла. Это очень… Сильно. А может, на них просто низвергается ливень? «Как же я сейчас хочу!..» — и это как разряд внутри Рыжего. Они останавливаются, но не отходят друг от друга. Одновременно открывают глаза, встречаясь взглядами. И надо бы вернутся немного назад, в учительский туалет, к брошенным картам и договоренностям, только вот… — И на черта тебе сдался закон? — Крыса вдруг вспоминает о своей руке в его волосах и быстро роняет ее ему на плечо. Рыжий пожимает плечами: — Да, ладно, не так уж плохо вышло. Я же не знал, что у Слепого есть вкус. Он же… ну слепой? Крыса смотрит на него, как на идиота, но Рыжий думает, что это заменяет ей улыбку, и сам улыбается в ответ. Ему нравится этот ее взгляд: прямой и до жути доверчивый. На него.