ЭМПАТИЯ

2 Входная дверь двухэтажной квартиры открылась, и мужчине навстречу из-за угла вылетел ребенок. Споткнувшись, малыш плюхнулся прямо в руки подоспевшему на помощь родителю. — Дихар, мой серый волчонок! Как ты провел день? — Отец! — малыш крепко обнял мужчину за шею, прижимаясь круглой щечкой к вечерней щетине. — Ты поздно… — нотки легкой обиды в голосе. — Прости, малыш… Так получилось, — взгляд на вышедшего из комнаты омегу. — Как вы справились сегодня, Фабио? — мягкая улыбка. — У нас все хорошо. Действительно, хорошо. Я приготовил ужин. Не знаю, голодны ли вы, но… — Спасибо, — одними губами, приправленное обезоруживающей улыбкой. Омега покраснел и стал торопливо собираться. — Я пойду. Зовите, когда нужно. — Альфа кивнул, прикрывая за нянем дверь. Тайсун не был слеп, но предпочитал делать вид, что ничего не замечает, лишь с благодарностью принимает проявленную к нему доброту. Фабио был хорошим парнем, омегой, что проявлял интерес к видному во всех отношениях альфе. Только ответить прокурору было нечем на осторожные знаки внимания. Внутри все высохло, потрескалось, было засыпано красным песком сгинувшей в прошлом Аризоны. Вместо сердца — каньон. Без воды, под палящим солнцем, окруженный парящими в небе стервятниками, оглашающими своими криками бескрайние просторы. Не замечать было просто и удобно. Тайсун Апория закутал себя в траур, как в кокон. Во имя смерти. — Ну что, волчонок, пора и нам спать. — Нет! Папа! Не хочу! — ребенок вцепился в отцовскую шею сильнее. — Дихар, почитать тебе сказку? Тайсун медленно поднимался на второй этаж, и сегодня это место не казалось ему заброшенным или мертвым. Всегда, когда его маленький сын был в этом доме, сюда хотелось возвращаться. Он уложил сына на кровать и, скинув на пол пиджак, устроился рядом, вдыхая аромат белых волос. Дихар пах его омегой… — Бобер! Бобер! — мальчишка ловко скатился с кровати и, подхватив свою любимую игрушку, сунул ее в лицо мужчине, устраивая голову у того на плече и прижимаясь маленьким телом в лёгкой пижамке. — Вы с бобром не доставляли хлопот Фабио? — укрывая сына пледом и прикрывая глаза. Проклятая усталость. — Нет, мы были молодцы, — зевок. — Вот и хорошо… — мужчина повернулся на бок. В голове крутился судебный процесс и настойчивое болезненное рукопожатие Д’Аккуза. Этот альфа был до дрожи странный, порою даже жуткий, несмотря на все свое напускное очарование. Тайсуна порою даже передергивало от него. Это очарование ему казалось лживым, искусственным. Мужчина устало вздохнул. — Умгмн… — ребенок уткнулся носом в грудь отца, зажав между ними маленькую игрушку. Вот оно, все, что осталось ему от Дайки, — Дихар.

***

Прокурор Апория сидел в своем кабинете и старательно вчитывался в свежедописанные отчеты законников. Карта Идзина с десятками отметок занимала едва ли не половину стены. Рядом на голографическом экране выведены заметки, сделанные собственноручно, изрисованные красными и зелеными линиями потенциальные и проверенные маршруты, места, связи жертв и возможных преступников. Фотографий жертв уже набралось около двух десятков, если так пойдет и дальше, то вскоре не останется места на стене для красочного мемориала. Законники бьются над этим делом полтора года и мало в чем преуспели. Идзин словно слился с преступником, поглотил его. Ни следов, ни свидетелей, ни сексуального подтекста, ни особых предпочтений. Ничего. Альфы, омеги, беты, светлокожие, темнокожие, лысые, рыжие, черные, белые, высокие, низкие… Цвет глаз разный, как и форма губ, телосложение, вес, даже форма ступней и лодыжек, профессии, семьи, любовники, прошлое, настоящее… Дерьмово звучит, но у них и правда ничего конкретного не было. Лишь прозвище, данное серийному убийце законниками: «Голем». Все жертвы объединяло лишь одно — маска, вылепленная из лица, словно из пластилина. У некоторых жертв глаза были зашиты, у других, наоборот, — присутствовали синие линзы. Одним Голем покрывал лаком ногти, другим зашивал рот, третьим красил волосы. Все было для того, чтобы выдуманный образ выглядел совершенным. Педантичность с которой работал убийца, завораживала: чистые, вымытые тела, уложенные волосы, руки и ноги изогнуты в соответствии с воображением преступника: аккуратно выставленные на обозрение скульптуры, а не выброшенные в урну трупы. Приблизительно одна жертва каждые тридцать три — тридцать пять дней, на данный момент в анатомическом театре представлено пятнадцать тел и пятнадцать масок. Профайлеры говорят, что основных эмоциональных окрасов принято выводить двадцать семь. Это самые распространенные, но при желании их спектр можно расширить, например до двухсот пятидесяти или пятисот. Споры на этот счет не утихают. Апория вывел на экран в хронологическом порядке застывшие маски эмоций: волнение, страх, ужас, дискомфорт, боль, мука, удивление, удовлетворение, умиротворение, восторг, вожделение, похоть, радость, счастье, эйфория. Пятнадцать изображений, пятнадцать головоломок и пять строк под серией масок. Физиогномисты и профайлеры ломали головы над тонкими отличиями граничащих между собой эмоций. Оттенки не всегда были очевидны, но тенденция к увеличению их накала стала понятна спустя девять трупов. Девять трупов… «Блядь…» Апория стащил с носа очки и протер глаза от усталости. Подняв к экрану взгляд, одними губами он проговорил заученные строчки из записок: «Суть жизни — страх и безнадежная битва с ним», «Боль — причина перемен, но она не может изменить факты», «Я ждал тебя целую вечность, как Левиафан ждал архангела Гавриила», «Я стану твоим Мефистофелем!», «Ты придешь ко мне за спасением». Это послание адресовано конкретному человеку или всему Идзину? — С кем ты говоришь, проклятый ублюдок? — прошептал прокурор, переводя взгляд на календарь. Тридцать дней. Через три-пять дней они получат еще одну маску. — Блядство. Журналисты, как свора гиен, караулят его едва ли не круглосуточно и не только у здания законников. Ему вменяют в вину то, что Голем все еще не пойман. А также на него сыплются колкости как из рога изобилия из-за Д’Аккуза. Медиа решили, что прокурор Апория сводит личные счеты с наследником и новым главой корпорации, даже его омеге не дают спокойно лежать в могиле, постоянно вытягивая его имя на поверхность, не забывая полоскать в грязи светских и криминальных хроник. «Чтоб вас всех…» Сил сдерживаться больше не было, еще немного — и он сломается под напором палаша, падет подкошенный, как бамбук. Семья Бореалис так и не стала его по-настоящему. Прокурор без роду и племени, без статуса и достойного заработка, лишь с несвойственной этому городу порядочностью, ну и пусть, что пара, что истинный, никак не подходил «золотому и единственному мальчику» семейства Бореалис. Смерть омеги намертво вбила клин между ними, и ребенок стал камнем преткновения, споров и распрей. Они не желают отдавать ему сына, и Тайсун отчаянно ощущает, как ниточка, связывающая его с Дихаром, стремительно истончается под напором уже чужих ему людей. За окном налилось силой свинцовое небо, вполне привычное явление для этой поры. Часовая стрелки добралась почти до половины шестого, учитывая, что рабочий день закончился еще тридцать минут назад, стук в дверь резко выдернул его из своих мыслей. — Хей, Тайсун, — альфа приветливо улыбнулся, входя в рабочий кабинет коллеги. — Ты время видел? Сегодня пятница, так что завязывай давай с работой и пойдем выпьем. — Тилль, я… — Не принимается, — резко прервал его мужчина. — Собирайся, иначе я потащу тебя силой. Ты уже посерел весь в этих стенах. Ты вообще спишь? — выгнутая бровь. — Да. В воскресенье, — Апория сжал пальцами переносицу. Спорить бесполезно. Кисло улыбнувшись, он все-таки поднялся из-за стола. — Куда пойдем? — мужчина накинул на плечи пальто, а желтый шарф подхватил Тилль и, накинув на шею альфе, затянул. — На улице холодно и собирается дождь, — Тилль держал в ладони конец шарфа, который был подарен Тайсуну покойным омегой. Да разве можно разрубить гордиев узел, когда петля все еще на шее?

***

Входная дверь тихо закрылась, отрезав мужчину от внешнего мира. На часах было около десяти вечера. Очередной рабочий день подползал к своему логическому завершению. Тайсун Апория устало опустился на корточки у двери, облокотившись о твёрдое полотно. Сегодня он ходил выпить после работы со своим, наверное, едва ли не единственным другом. Им был Тилль Люфте, с которым он знаком уже лет шесть. Тилль работал в штурмовой группе специального назначения. Их встречи с прокурором Апорией в какой-то момент переросли из рабочих в дружеские. Именно этот человек упорно тащил Тайсуна к свету, после того как его захлестнула тьма. — Дайки… — шепот. — Я дома… Альфа поднялся и, пошатываясь, двинулся вглубь квартиры. Несуразная ключница у входа в виде то ли слона, то ли кляксы, на которой когда-то висели две пластиковые ключ-карты, а сейчас одна. Безумного вырвиглазного оранжевого цвета диван в салоне, который до умопомрачения нравился Дайки и заставлял подергиваться веко Тайсуна. Стеллажи с цветочными горшками в количестве двадцати штук у стены под окном, которые омега искренне лелеял, а теперь альфа исправно их поливал, с грустью прикасаясь к небольшой комнатной лейке. Следы на стене от висевших там ранее рамок с фотографиями — альфа не мог спокойно смотреть на свое счастливое прошлое и снял их. Его обуревали бесконтрольные вспышки злости от одного взгляда на изображения, и желание разнести квартиру накатывало волна за волной. Голые безликие стены были лучше. Неуместная на кухне фиолетовая чашка в белый цветочек так и осталась на столе. Больше она не хранила тепло омежьих пальцев. Грустное напоминание. Но иногда альфе нравилось легонько касаться ее, мнимое облегчение. Разве пластырем можно остановить артериальное кровотечение? До сих пор стоящие на полочке духи омеги — ещё одна тонкая нить, которую невозможно было разорвать, пусть она и связывала его с мертвым. Все эти мелочи продолжали присутствовать в жизни мужчины, как и кольцо, что перекочевало с пальца на цепочку, камнем притягивая его к земле. Рука не поднималась от них избавиться, даже если разум и понимал правильность подобного решения. Сердце в груди вновь сжалось от боли, Тайсун стиснул зубы до скрежета, низко зарычав. На глазах выступили злые слезы. Черт… Даже за закрытыми веками вертелись воспоминания, растравливая его сознание. Черт! Черт! Черт! Тишина привычно обступала альфу, стаей голодных гиен усаживаясь вокруг. И в ней не было ни света, ни любви, ни уюта… Квартира казалась чудовищно просторной для одного. Даже когда в ней раздавался топот ног Дихара, она продолжала давить на Тайсуна пустотой. Ему бы больше подошла сейчас коробка. Бесцветная и маленькая, как его раздробленное на куски сердце. Не о таком будущем они мечтали. Вот только… Будущее уже произошло. Когда его омега погиб, у Тайсуна наступили монохромные дни, временами тянуло залезть в петлю, особенно когда родители покойного омеги забирали Дихара от альфы, унося из жизни Тайсуна последний свет. Тогда с каждым разом этих дней в календаре становилось все больше. Алкоголь был временным спасением, попыткой забыться. Однако пей не пей, а память не утопить ни в алкоголе, ни в слезах. — Как это могло произойти?! — орал на альфу папа его, покойного уже, омеги под дверями реанимации с потухшей лампочкой. Это был конец. Конец его счастливой игры в семью. — Как?! — Я не знаю… — растерянно, словно не до конца понимая, что свет над этой проклятой дверью больше не загорится. — Не знаешь?! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ?! — тяжёлая пощечина обожгла щеку, немного отрезвив, но не выводя из оцепенения и отупения. А затем ещё одна и ещё, и ещё… — НЕ ЗНАЕТ ОН! УБЛЮДОК! ЭТО ТЫ ВИНОВАТ! ТЫ ВСЕ РАЗРУШИЛ! СЛОМАЛ! СУКИН ТЫ СЫН! ЭТО ТЫ ДОЛЖЕН ЛЕЖАТЬ ТАМ НА СТОЛЕ, А НЕ НАШ СЫН! Папа-омега Дайки бил его по лицу до тех пор, пока рука не онемела. Только вот Тайсун не испытывал ни злости, ни ненависти, ни даже обиды на этого человека. Он был сражен молнией, что впилась ему в самое темечко, прибив к земле, парализовав. Кто бы мог подумать, что Апория онемеет от горя, что затапливало его сердце. Связь с истинным таяла на глазах. Альфа ощущал это физически, словно от него отрезали намеренно медленно куски плоти, слой за слоем. Он виноват. Оправдываться бесполезно. Альфа искривил губы в кислой улыбке. Земля твёрже человеческого сердца. Всегда была и останется, даже если все сердца этого убогого мира остановятся. В настоящее время его, Тайсуна Апорию, в минуты растерянности мог наблюдать лишь Тилль. Тилль преданно, словно пес, шел рядом с ним в минуты наивысшей слабости, подставляя свое плечо. Тилль стоял рядом на похоронах, под чёрным зонтом с его маленьким Дихаром на руках, в то время когда сам альфа не в силах был протянуть руки к ребенку, будучи ни живым ни мертвым. Тилль был с ним рядом, когда быт альфы покатился в пропасть осколками битой посуды и сгоревшей еды. Был рядом, когда Дихар заболел, и альфа испугался до дрожи в сильных руках. Рядом, когда его таскали Бореалис по адвокатам, отнимая последние моральные силы. Рядом, когда он провалил свое первое дело, потому как мысли пребывали в раздрае, сказываясь на качестве его работы. Тайсун был благодарен ему за то, что в целом Идзине нашелся человек, который просто был рядом, и не дал окончательно захлебнуться скорбью. Друг.

***

Тилль стоял перед закрытой дверью Тайсуна Апории. Он проводил его до парадного входа жилого комплекса, а потом незаметно поднялся по лестнице на третий этаж. Когда щелкнул замок закрывшейся двери, он тихо приблизился к квартире. Альфа накрыл ладонью дверное полотно, прикрыв глаза. Он изучил привычки Тайсуна довольно хорошо, благо дружили давно, и четко представлял, как мужчина опускается у двери на щиколотки, как спиной откидывается на твердое холодное полотно, прячет в ладонях глаза, забавно смещая очки с переносицы, как падает на пол в коридоре его пальто, и он тянет галстук за узел, ослабляя, как потом встает и нетрезвым пошатывающимся шагом продвигается вглубь, как, дважды спотыкаясь на ступенях, поднимается на второй этаж, в спальню, падает на незаправленную никогда постель, в гору сбитых колтунами простыней. Тилль открыл глаза, словно понимая, что альфа таки добрался до постели и благополучно уснул, едва коснувшись головой подушки. Мужчина достал ключ-карту из кармана пальто, дверь поддалась, как обычно, не сопротивляясь. Осторожно войдя в квартиру, он снял обувь, поднял с пола пальто и пиджак и положил на диван, затем прошел на второй этаж, совершенно не путаясь в темноте. Сколько раз он был тут? Не единожды. Год назад Тайсун сильно заболел, не мог даже встать с кровати. Именно тогда и пришло понимание острого одиночества рядом с ним, в его постели. Люфте оказался единственным человеком, которому было до него дело. И Тайсун выдал альфе ключ. «На всякий случай» сказал тогда сваленный гнойной ангиной альфа, слабо улыбнувшись. «Ты так мне доверяешь?» и решительное «Да» в ответ. Болевой спазм сдавил горло мужчины, и Апория схватился за адски воспаленное и отекшее горло рукой, задыхаясь. Он не заметил странную удовлетворенную мимолетную улыбку на губах друга. Доверие. Опасное состояние, но такое приятное слово. Тилль с благодарностью спрятал ключ в карман, придержав Апорию за плечо и коснувшись губами горячего лба. «У тебя высокая температура, Тайсун, — сказал он. — Пойдём, я тебя уложу». Тилль застыл на пороге спальни, разглядывая распластанное на кровати тело. — Опять не разделся, — покачал головой мужчина. Приблизившись, он коснулся ладонью щиколотки, запуская руку под брючину. — Ммгннм… Тилль улыбнулся. Приятно было осознавать, что таким Апорию может видеть только он. Что такой Тайсун принадлежит лишь ему. Этот недосягаемый мужчина выделил его среди остальных. Тилль чувствовал себя особенным, исключительным. И это сладкое ощущение внутри отравляло, радовало. Тилль стянул брюки с альфы, отметив, что сегодня на Апории были синие боксеры, что пикантно обтягивали полувозбужденное достоинство последнего. Мужчина расстегнул пуговицы рубашки, высвободил одну руку, следом вторую, провел по голому торсу ладонью, отмечая тепло и твердость чужой плоти. — Как же ты мне доверяешь, Тайсун, — ладонь провела по члену, получая отклик. — Нуждайся во мне больше, Тайсун, еще больше, — мужчина накрыл его пледом и осторожно коснулся своими губами четкой линии чужих губ. — Спокойной ночи, Тайсун.