ЭМПАТИЯ

6 Эта неделя для прокурора Апории не задалась с самого начала. И вот, ровно через тридцать пять дней, Голем порадовал очередным трупом. Даже понимание того, что сегодняшний день уже подошел к концу, совершенно не радовало. Вчера он провозился весь рабочий день с трупом — сперва на месте происшествия, затем с криминалистами, после за материалами дела. Сегодня с самого утра ему вытрахал весь мозг начальник отдела, Тайсун вышел до невозможного опустошенный после часа бесконечного клевания его мозговых клеток, потом он проторчал несколько часов у патологоанатома: отчет, это, конечно, хорошо, но не всегда достаточно. Тилль заметил его потрепанный вид и то, как он осторожничает с ногой, изредка ее подтягивая, особенно когда долго ходил. И вот сейчас, за закрытыми дверями своего кабинета, он лицезреет недовольную физиономию Люфте, что, сидя напротив, ждет объяснений. — Тилль, ты во мне дыру протрешь, — не отрывая взгляд от документов, подал голос Апория. — У тебя нет работы? — через десять минут, все-таки сняв очки с носа, мужчина взглянул на друга. — Я сегодня на удаленке, — строго. — Какого черта произошло? — Ничего не произошло, Тилль, я устал тебе повторять. — Тайсун! — рыкнул альфа. — Я перефразирую: кто это сделал? — он встал со своего места и подошел, развернув кресло к себе и уперевшись руками в подлокотники. — Тилль… — вздохнул мужчина. — У тебя паранойя. Люфте резко схватил мужчину за бедро, сдавливая. — Ааааааауууч! — дернулся Тайсун всем телом, подаваясь навстречу, скривившись от боли в ноге. Злой взгляд уперся в лицо Люфте, рот некрасиво изогнулся, и альфа его оттолкнул. — Ты что, спятил? — раздраженно, выдергивая из пачки сигарету, сжимая ногу. — У тебя еще синяк на скуле. — Я умею смотреть в зеркало, папочка. — «Чик…чик…чик…», зажигалка никак не хотела работать и Апория раздраженно швырнул ее в стену. — Сука… — процедил он, повернувшись к Люфте. Незажжённая сигарета все так же была зажата между губами. — Пошли выйдем. Покурим. И ты мне скажешь, кто это сделал. Тайсун вздохнул, но все же поплелся следом, на балкон. Курилка будет переполнена. А ему не нужны лишние уши. — Тилль, не делай из этого трагедию, — выдохнув серый дым, все же ответил Апория. — У тебя нога прострелена, Тайсун! — затянувшись, чувствуя, как в руках скапливается электрическими импульсами раздражение. — Царапина, — отмахнулся альфа. — Ты что, забыл, за что мы хотели его привлечь? — он развернулся к альфе, облокотившись локтем на перила. — «Нанесение тяжких телесных», «Незаконное лишение свободы» — затяжка. — Я не удивлен. Полистай его дело на досуге. — Психопат, — процедил Люфте. — Забей. Профайлеры допускают это, но диагноза нет, так как не было освидетельствования. А догадки к делу не пришьешь. Легко сказать «забей». Тилль украдкой поглядывал на Апорию и понимал, что «забить» не получится. Люфте очень не любил, когда трогали его вещи, а Тайсуна уже давно он причислил к числу таковых.

***

Кулак со всего маху врезался в подвешенную в углу комнаты грушу. Мужчина в одних джинсах и с забинтованными боксерскими бинтами кистями от души впечатывал кулаки в тяжелый мешок. Ему не хватало свободы движений из-за плотных джинсов, но, вероятно, в этом и был смысл тренировки. Все бы ничего, если бы в одной комнате с боксерской грушей не стоял тяжелый добротный деревянный стол, заваленный бумагами. Напротив стола расположилось окно во всю стену от пола и до потолка, комфортабельный диван, два кресла багрового цвета и аккуратный чайный столик, чуть в стороне массивный бильярдный стол с темно-красным покрытием, а за неприметной дверью небольшая душевая. Вот так выглядит кабинет главы корпорации «I.D. Zen». Бьянконэ Д’Аккуза нанес еще один удар по груше и, отдышавшись, отстранился, реагируя на стук в дверь. — Входи. — Ваш отец хочет вас видеть, глава, — подавая влажное полотенце. — Ты выполнил то, что я просил? — Досье на Тилля Люфте и Джексона Кольта на вашем столе. Соломон следит за прокурором круглосуточно, как и велено. — Есть что-то, заслуживающее моего внимания? — прямой взгляд. — Ничего срочного. Что передать вашему отцу? — Причина? — Семейный ужин, — спокойно ответил секретарь. — Подтверди дату, согласуй с моим расписанием. — Хорошо.

***

В родительском доме его ждали. Деловые костюмы, сервированный стол, разлитое по бокалам вино. Целомудренный поцелуй в щеку отцу-омеге и крепкое рукопожатие отцу-альфе.Непринуждённая беседа о незначительных вещах, и, наконец, как вишенка на торте, волнующий обоих родителей вопрос. — Ты с кем-то встречаешься, Бьянконэ? — спросил омега, не отрываясь от своей тарелки. — Возможно. Родители на мгновение замерли, переглянулись, и отец, отпив из бокала багровое, как венозная кровь, вино, прямо взглянул на сына. — Приводи этого человека на ужин. Познакомь нас. — И вас не смутит тот факт, что он альфа? — Бьянконэ отложил приборы, поднимая бокал и отвечая на взгляд. Родители переглянулись. — Если это твой выбор, — спокойно ответил отец-омега, — почему мы должны быть против? Приводи, — омега изящно перехватил столовые приборы, возвращаясь к ужину. Бьянконэ усмехнулся. — Этот человек согласен с тобой встречаться? — взгляд все ещё направлен на сына, оценивая выражение глаз последнего. — «Нечитаемые». — Добровольно? — уточнил альфа, схлопотав осуждающий взгляд супруга. — Хорошего же ты обо мне мнения, отец, — шутливо. — Добровольно, — он улыбнулся самими уголками губ и хлебнул вина. — Я сообщу вам, когда будет удобное время.

***

Энлиль Син был секретарем и телохранителем Бьянконэ уже более десяти лет, будучи приставленным к еще молодому тринадцатилетнему подростку. На тот момент Энлилю было двадцать шесть и его служебная характеристика была безупречной, чего нельзя было сказать о наследнике корпорации. Молчаливый ребенок с прямым взглядом, проникающим под кожу, и задатками маньяка беспокоил взрослых: задушенная птица, а затем и кот, чьи трупы были найдены в коробках в дальних комнатах дома исключительно по запаху, большой и игривый щенок овчарки, что принадлежал отцу-омеге, был найден в комнате десятилетнего ребенка в процессе вскрытия. Маленького Бьянконэ интересовало то, как на него смотрят животные в этот самый момент, что за эмоции читаются в их глазах, какие мысли переворачиваются в их маленьких головках. Люди говорят — любое живое существо знает, когда приходит смерть. И ему было интересно, знают ли они? Еще одного щенка он намеренно покалечил: отрезал одну лапу, но оставил жить. Суть эксперимента, проводимого ребенком, заключалась в том, будет ли пес его бояться, будет ли верен, даст ли погладить себя, подпустит или укусит? Бьянконэ понимал: он отличается от остальных, он — иной. В силу возраста оформить свое понимание словами было сложно, но на интуитивном уровне он видел разницу невооруженным взглядом. К моменту появления Энлиля в доме Д’Аккуза ребенка успели проконсультировать несколько психиатров и психотерапевтов, единодушно сойдясь во мнениях: «алекситимия», «пограничное расстройство личности», «нулевой градус эмпатии». Психотерапевт, что в итоге оказался приставлен к мальчишке, шепотом повторял Энлилю: «Харизматичный манипулятор. Из таких, как он, в итоге вырастают первоклассные серийные убийцы. Не все, не всегда, но процентное соотношение вам не понравится». С этим можно и нужно работать для социализации Бьянконэ и преодоления внутренних демонов, чтобы вопросы от маленького мальчика не ставили в тупик взрослых. — Почему ты улыбаешься? — Мне это нравится, — отвечает папа-омега. — Тебе это нравится? — взгляд на щенка в руках родителя. — Что такое «нравиться»? — Нравиться… Это когда ты хочешь чем-то обладать, потому что оно очень красивое или милое, или веселое, как этот щенок, — улыбнувшись, папа показал сыну собаку. — Когда ты хочешь это видеть, прикасаться, беречь… — Беречь? — Ну… это… Например, ты знаешь, что мне нравится белая ваза в гостиной, — ребенок кивнул. — Вот. Я прошу прислугу убираться аккуратнее, мягко протирать с нее пыль, потому что мне станет грустно, если она разобьется. Я ей дорожу. Она досталась мне от моего папы. Ей довольно много лет. Я иногда ее сам мою, ставлю в нее цветы и слежу за тем, чтоб на ней не было трещин. Я провожу по ней пальцем, повторяя изгибы тонких фарфоровых линий, как это делал папа. Это мои приятные воспоминания. Они мне нравятся, понимаешь? Ассоциации вызывают хорошие эмоции, мне тепло внутри становится. Это и означает беречь. И расстраиваться, если это сломано, нормально. — Беречь… Ты будешь плакать если она сломается? — Не знаю. Возможно, — улыбка. На следующий день ваза разбилась. Бьянконэ стоял у белых осколков и смотрел на отца-омегу, ждал. — Зачем ты это сделал?! — Ты расстроился? — ребенок внимательно смотрел на лицо родителя. Разве «расстроиться» выглядит вот так? Я хотел увидеть, как ты плачешь! Почему ты не плачешь? — мальчик подошел к отцу, всматриваясь в него все тем же цепким холодным взглядом. — Бьянконэ, ты!.. — пощечина. Омегу потряхивало от злости. Они давно заметили… Давно. С их сыном что-то не так. Бессмысленно жестокие поступки, безразличие по отношению к другим, и все это с неизменно одинаковым холодным, как айсберг, лицом. — Бессердечный! Ты меня расстроил! Ты этого хотел?! — Да, — детские пальчики потянулись к лицу напротив, а взгляд внимательно следил за изменяющимся выражением глаз и губ. — … Не тронь меня!» Алекситимия. Мальчик не испытывает эмоций. Никаких. От этого и возникают сложности с воспитанием: отсутствие элементарной, примитивной эмпатии, импульсивная агрессия и обрыв логических цепочек из-за отсутствия опыта у ребенка. Он просто не понимает эмоциональный контекст людей, что влечет за собой недоразвитость социальных связей. Кроме того, с физиологической точки зрения повышение уровня «импульсивной агрессии» напрямую зависит от уровня серотонина в крови — нейромедиатора или так называемого «гормона счастья». Если задуматься, ничего удивительного — человек, который не испытывает счастье, не понимает ни его значение, ни форму, больше склонен к агрессии, которую использует, как инструмент манипуляции или принуждения в своих попытках отыскать то самое «счастье». Энлиль вошел в семью Д’Аккуза для того, чтоб заняться наследником. И будет неправдой сказать, что подросток его не пугал. Пугал до дрожи: прямым взглядом, тихим и незаметным передвижением, всегда сомкнутой прямой линией губ, что, внезапно расползаясь в стороны, доводила до нервных колик, преображая мальчишеское лицо. Энлиль посещал с наследником занятия у психиатра, следил за приемом лекарств, присутствовал на уроках с репетиторами, подбирал ему книги (и не только по психологии поведения, что больше остальных интересовала подрастающего Бьянконэ), приучил к боксу, вложил в руки камеру, привлекая к фотографии, научил стрелять и пристрастил парня к охоте. Комната наследника корпорации была завалена изображениями лиц с выражением тех или иных эмоций, всевозможных, даже мимических изменений, дабы распознавать оттенки чувств. Далее в дело пошли краткие ролики, фильмы, что интерпретировали ситуации в заданных стандартах окружающей реальности. Кропотливая работа по копированию мимики, поведения началась. Также следовало добавить ко всему анализ изученного материала, в котором мальчишка действительно преуспел. Бокс помогал справляться со скапливающейся жаждой насилия, фотография должна была притягивать взгляд к живым — людям, лицам, улыбкам. Должна была… Но чаще всего, в объектив камеры Бьянконэ попадали неживые объекты. Охота сглаживала тягу к убийству, охлаждая преступные наклонности, что яркими вспышками озаряли подростковое небо, и также должна была показать, что такое боль и мука, как выглядит Смерть. Спустя какое-то время стандартный процесс загона и убийства дичи перестал удовлетворять. Бьянконэ не перерезал горло подстреленному оленю, как того требовали правила, чтоб животное не мучилось, а вспарывал брюхо, чтобы жертва продолжала дышать. Когда Энлиль осознал это, ужаснулся совершенно спокойному лицу парня, которому стукнуло всего лишь шестнадцать. На вопрос: «Зачем он так сделал?», Бьянконэ лишь вытер кровь с лица рукой в перчатке и посмотрел на секретаря, не выпуская из рук охотничий нож: «В этом вся разница». Это был интерес. Тот, который ледяной коркой расползался от молодого альфы во все стороны, замораживая внутренности. Бьянконэ все еще было интересно, где пролегает граница между «нельзя» и «можно». После этого альфа привел его в бордель — удовольствие можно получать через секс: разнообразный и многогранный, с текущими сучками или нет, с бетами, омегами или альфами, с элементами игры или насилия. Но это всегда секс — вершина человеческого удовольствия, генератор эндорфинов и серотонина, приносящий в сознание эйфорию и «счастье». Пусть кратковременное, но это было оно самое — настоящее, не похожее ни на что «счастье». Энлиль видел, что из мальчика вырос мужчина: опасный и достойный представитель доминирующего вида альф. К своим двадцати шести годам глава корпорации «I.D.Zen» прекрасно распознавал эмоции и правильно реагировал на них, возведя уровень своей харизмы до совершенства. Он был обожаем, уважаем и популярен. Омеги грезили им, постыдно самоудовлетворяясь в своих кроватях, деловые партнеры давно уяснили, что с ним надо дружить, а не враждовать, альфы стремились быть похожими, и все бы ничего, если бы весь его образ не был ложью. Маленькие шалости Бьянконэ все-таки себе позволял. Отсюда и прилипчивость прокуратуры, ведь один глупый омега за страстное желание заполучить себе через дефис фамилию Д’Аккуза попытался шантажировать Бьянконэ их ночью и озорными проделками. Глупая затея. Суд выигран, а омега… ну в общем, он больше не будет докучать главе корпорации «I.D.Zen». Больше ни-ког-да.