ЭМПАТИЯ

5 Тайсун решил, что ослышался, поэтому, вероятно, глупо моргнул. Тем не менее, дуло не сдвинулось ни на миллиметр, полностью разрушая впечатление неудавшейся шутки. — Иди к дьяволу, — рыкнул Апория, вставая из-за стола. Пуля просвистела у плеча и явно нашла цель, с глухим стуком прекратив полет. Мужчина замер. — Предположу, что вы меня не поняли. Отсосите мне, господин прокурор. Сейчас, — ровным тоном припечатал Д’Аккуза. Видя замешательство Апории, Бьянконэ добавил: — Я не промахнулся, Тайсун, — намеренный переход на «ты». — Следующая пуля будет в правое плечо. Затем в бедро левой ноги, и так далее, пока ты не откроешь свой блядский рот. Отсоси. Тайсун сжал кулаки, сдерживаясь, умоляя себя не наброситься на Бьянконэ с кулаками. Вечер плавно перешел в фарс, и это раздражало еще больше. Хотя почему перешел? Это был фарсом с самого начала. У него есть сын, стоит отбросить налет раздражения, покончить со всем и свалить, наконец, домой. А все прилагающееся не более, чем детали. Выстрел. Тайсун дернулся, застонав сквозь стиснутые зубы, перехватывая левую ногу выше колена, бедро пронзило болью. — Блядь… — разорванная штанина испачкана теплой кровью. — Я передумал. Начнем с ног. А вы долго соображаете, господин прокурор, — дуло все еще смотрит прямо, удерживаемое твёрдой рукой альфы. — Или вместо вашей головы, пистолет должен упираться в маленький светлый лобик вашего сына? Тогда мыслительный процесс пойдет намного быстрее? Апория скрипнул зубами и, прихрамывая, подошел к Бьянконэ. Кривясь от боли в бедре, он опустился перед ним на колени. Этот сукин сын и правда хорошо стреляет, пуля вошла в мышцу практически по касательной, а ведь при желании он мог прострелить ему коленные чашечки. Д’Аккуза откинулся на спинку стула, шире расставляя ноги, приглашая к действиям. Прокурор вцепился пальцами в пряжку чужого ремня, освобождая выпирающий в брюках член. Он проглотит этот вечер, как неприятное испорченное блюдо, но не забудет. Никому не позволено угрожать его ребенку. Бьянконэ, засранец, всего-навсего хотел увидеть унижение Тайсуна, чтобы лишний раз удостовериться в своей безнаказанности. Мол, даже ты, прокурор, будешь стоять передо мной на коленях, несмотря на то, что ещё несколько дней назад ты обращался со мной, как с преступником. Вот к таким выводам пришёл Апория, и смириться сразу оказалось легче. Член альфы безусловно отличался от омежьего, поэтому Тайсуну пришлось хорошо постараться, чтобы взять его в рот. «Это всего лишь минет», повторял он про себя, еле сдерживая неистовое желание откусить ублюдку кусок плоти. Бьянконэ Д’Аккуза запустил одну руку в волосы мужчины, пропуская удлиненные пряди между пальцами, сжимая их и натягивая, не отпуская взгляда от Тайсуна из своего превосходящего положения. Дуло пистолета упиралось в левый висок, напоминая, кто перед ним. Хотя Апория и так бы не смог забыть об этом ни на минуту. Нога неприятно болела, хотелось поскорее со всем покончить и выместись отсюда к дьяволу. Когда пальцы Бьянконэ сжали голову и сильно притянули ближе, упирая его практически носом в пах, Тайсун вцепился ладонями в сильные бедра альфы, понимая, что ещё немного и тот его задушит. Член глубоко проник в горло, большой, горячий и толстый, из глаз потекли слёзы, а рвотные спазмы еле удавалось сдерживать. Дуло сползло к шее, глухой стон прошелестел рядом, и семя наконец полилось в горло. Тайсун подавился, не вовремя сглотнул, закашлялся, сперма брызнула из носа. Он что было силы оттолкнулся от Д’Аккуза, падая на руки, кашель сопровождался рвотными спазмами, из носа и рта потекло семя, справиться не получилось, и мужчина, ощутив, как выкрутило кишки, вырвал. Из глаз капали слезы на пол, едкий неприятный запах ударил в лицо, горло раздирало от рвоты. Таким ничтожеством Тайсун себя ещё никогда не чувствовал. Злость сдавила горло даже сильнее, чем рвота, и он сжал кулаки, тупо глядя в пол, приводя дыхание в порядок. Все. Он выполнил то, зачем его сюда привели. Немного уняв дергающиеся нервы, он вытер рукавом рот, брезгливо поморщившись. Ему уже было плевать на пистолет, хотелось просто уйти. Он молча встал и, развернувшись к выходу, пошёл по стеклянному полу, стараясь не смотреть под ноги. Пуля отскочила от поверхности рядом с ним, но Тайсун даже не остановился. — Пристрели меня, если тебе мало, — бросил прокурор не оборачиваясь. Брючина промокла уже насквозь, он подхватил пальто и скрылся в распахнувшихся дверях. Внизу ему преградили путь охранники Бьянконэ Д’Аккуза. Пошло все к черту… — Пропусти, — прорычал он, встав чётко напротив. За спиной послышался звук открывшихся дверей. — Подвезти, господин прокурор? — «ублюдок». — Иди на хуй, — рычание. Один из охранников сместился чуть в сторону, и Апория воспользовался проходом. На улице, подняв руку, он быстро поймал такси, буквально пройдя вперёд метров двести от ресторана. — В госпиталь Святого Лаврентия, — уточнил он таксисту и набрал номер на телефоне. — Хей, Джекс… Скажи мне, что ты на смене, — рот искривился от прострелившей ногу боли. — Мне нужна услуга. Неофициально. Встретишь меня минут… — он взглянул на часы, — через десять у главного входа? Спасибо, друг, — альфа отключился. Джексон Кольт курил перед входом в госпиталь, когда такси остановилось. Тайсун Апория неуклюже выбрался из машины. Джексон затушил и отшвырнул в урну сигарету, заметив, в каком состоянии Тайсун, и быстро спустился по ступеням навстречу. — Какого черта с тобой произошло? — подхватывая альфу под руку, окидывая взглядом пропитанную кровью штанину. — Огнестрел. Но прошло по касательной. — Сквозное? — Не похоже, кажется застряла, дрянь… — А с лицом что? — молчание в ответ. — Ладно, пойдём посмотрю. В кабинете доктор Кольт внимательно рассматривал ногу друга, предварительно разрезав штаны четко над раной. Аккуратное круглое отверстие в латеральной широкой мышце бедра, пуля раскололась и застряла в тканях. Ничего серьёзного, но осколки следовало извлечь. Тайсун зашипел, откинув голову на кушетку — ощущение не из приятных, спасибо следует сказать заранее вколотому лидокаину, так хотя бы не больно. — Почти все, Тайсун, — доктор ловко вдевал изогнутую иглу в края раны, стягивая. Повязка заняла положенное ей место, скрывая рану, бандаж довершил дело, обернувшись бантом вокруг бедра. — Я вколол антибиотик. Вот тебе предписание на следующие пять дней. На всякий случай, — пресекая возражения. — Придешь ко мне через три дня, я проверю. Джексон отложил инструменты, стянул перчатки и внимательно посмотрел на Апорию. — Тайсун, — доктор аккуратно пальцами обхватил лицо мужчины, поворачивая из стороны в сторону. — Что произошло? У тебя синяк на скуле и надорванные уголки губ. Предположу, что это не было по обоюдному желанию, — Джексон обработал скулу и губы альфы. — Сделай одолжение, Джекс, не спрашивай меня. Этого больше не повториться. — Как скажешь. Дихар у Бореалис или это твоя неделя? — Не моя. — Пойдём, отвезу тебя домой. — Спасибо, Джекс. Мужчины вышли из госпиталя, и Кольт пикнул брелоком от автомобиля, вызывая автопилот. Через несколько минут серебристый седан плавно подкатил ко входу. — Запрыгивай, — альфа занял водительское сидение и взглянул на Тайсуна. — Пристегнись. Автомобиль неторопливо выруливал на трассу, Тайсун прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной и спокойствием салона. Наконец этот проклятый день подошёл к концу.

***

— Объект был увезен человеком по имени Джексон Кольт. Он врач общей практики в госпитале Святого Лаврентия. По предварительным данным, эти двое знакомы около восемнадцати лет и впервые встретились в приюте Диллидженс, будучи подростками. Одинок. Семьи нет. Превосходный послужной список, — четко отрапортовал человек, облаченный в серо-черный байкерский костюм, не слезая с припаркованного в переулке мотоцикла. Гравитационная подушка была убрана, и байк уверенно стоял на своих двоих с предусмотрительно приглушенными фарами. «Следуй за ними», — коротко прозвучало в динамике, и мужчина включил зажигание, наслаждаясь звуком зарычавшего мотора. Убрав ногу с асфальтового покрытия, гладкого и черного, как ночное небо над головой, изящная фигура медленно вырулила на трассу, не спеша ослеплять редких прохожих и водителей ярким светом фар. — Тайсун, довести тебя до квартиры? — спросил, выглядывая со своего места Джексон. — Нет, бывало и хуже, — улыбнулся альфа. — Я не маленький мальчик. Спасибо. — Ты не маленький мальчик, это так. Ты скорее шхуна, попавшая в шторм, — доктор поджал губы, глядя на друга, что все еще не отпустил дверь. — Твои мачты сломаны, а паруса превратились в ошметки, рулевое колесо крутится, как умалишенное, не в силах остановиться, потому что волны не утихли, они все еще бьются о корму, стремясь перевернуть корабль на бок. Тайсун, ты разобьешься. Тебе нужен капитан, — Джексон видел ту невысказанную тоску, ту скорбь и боль, что грудой неподъемных камней лежала на дне его серых глаз, как груз в трюме брошенного посреди шторма корабля. Тайсун молчал. Да и что говорить? Они давно знакомы. Настолько, что даже если хочешь не заметить трещину, то не можешь, ведь она ползет по всему фундаменту и настолько очевидна, что невольно становиться больно просто от одного взгляда на нее. — Сходи к психологу. Я давно тебя прошу. — Я не пойду к местным, — резко. — Я и так сейчас практически прокаженный, странно, что прохожие собаки меня ещё не облаивают. Записи о том, что я психически неуравновешен, ещё больше порадуют местную прессу. — А не к местным? Я пришлю тебе координаты моего знакомого из Барбадоса. У него особая специализация. Он хороший профайлер. Ив Адлер. Поговори с ним, — Джексон посмотрел на альфу. — Если захочешь. — Я подумаю… Я пока не дошел до той черты, когда бегут к психологу, — Апория закрыл дверь и махнул рукой, прощаясь. — Потом может быть поздно, — в тишине салона автомобиля, глядя в спину удаляющемуся товарищу. Альфа поднялся на свой этаж, заученный до деталей маршрут, пластиковая карточка, приложенная к замку, щелчок и тишина, обнимающая с порога. — Я дома, Дайки… И словно из тьмы обернувшегося пеплом прошлого, навстречу выходит улыбающийся омега, его круглый живот уже отчетливо виден, альфу окутывает родной, теплый запах, и он утыкается носом в основание шеи, глубоко затягиваясь, словно сигаретой. — Блядь, — глаза вновь защипало. — Хочу курить… Тайсун машет ладонью в воздухе, прогоняя наваждение. Балкон, ночные огни, яркие голографические панно, гибкими змеиными телами извивающиеся обтекаемыми формами дома, щелчок зажигалки. Оранжевый язычок облизал кончик, и мужчина жадно затянулся, словно голодал и наконец припал к источнику. Несколько быстрых затяжек, прикрытые глаза, и никотин с примесью еще какой-то дряни, все-таки добирается до сосудов головного мозга. Блаженный серый дым заполняет собой сознание, расслабляя, принося очевидное отупение. Такое необходимое, что даже мерзко. От самого себя мерзко… Память истончалась, как застиранная белая ткань: цвет утерян, как и плотность материала. Стены вокруг казались Тайсуну надуманными, завешанными выцветшими полотнами его счастливого прошлого, серым дымом пульсировали артерии, и он словно не имел материи, бестелесным призраком падая вниз, на самое дно Идзина, в Ад. Он имел право на свет, даже если тот и погас. Имел право… Стремился к нему, вымаливал вместе со спокойствием. Свет… Хотелось включить все лампы, зажечь факелы, фонари, воспламенить Идзин со всей его показательной блажью, разогнать поглотившую его тьму этим праведным огнём. Ведь лишь при свете он мог увидеть его след. Исчезающий, угасающий… Дайки… размытым силуэтом на придуманных стенах. Альфа складывает руки крест-накрест на перилах и укладывает на них тяжелую голову. Памяти мало… С каждым днем он теряет ее по кусочку, и собранная из мозаики картина сейчас обзаводилась дырами. Тайсун что-то забыл… И от осознания этих расширяющихся пробелов на душе становилось гадко. У него не хватило мужества поставить точку, он лишь добавил «далее», беспочвенно надеясь, желая обмануться. Стучи не стучи, но дверь в реанимацию не откроется больше на выход. Ватные ноги не держат, руки опускаются, проклятия сыпятся на голову пеплом сгоревшего прошлого. Его последнюю веру топчут стерильные больничные бахилы, погасшая табличка над двойной дверью реанимации… Архив. Памяти становится меньше… Он вынужден поднимать архивы раз за разом, боясь забыть… — Дайки… Сигарета тлеет между пальцами, глаза прикрыты. Шум улиц вскоре совсем стихнет, и ему тоже следовало бы добраться до постели, рабочий день начнется через восемь часов. Дурацкий день, конченый Бьянконэ и ноющая нога никак не вязались между собой. Он его унизил, чтоб потешить свое самолюбие? Пусть. Это не то, над чем он будет думать, просто вышвырнет этот вечер из памяти, как окурок. У него есть Дихар. Его маленький сын — свет, оставляющий следы маленьких ножек в его вселенной с потухшим солнцем.