ЭМПАТИЯ

13 Альфа стоял у окна и смотрел на ночной спящий город. Между пальцев тлела сигарета, система вентилирования высасывала табачный дым. Апория, сморенный, спал на кровати, все ещё часто и беспорядочно дыша. Он кончил трижды под Бьянконэ, а когда в члене больше не осталось ни капли спермы, он отключился, сметенный ураганом под названием сухой оргазм. Бьянконэ изредка поглядывал на накрытое простыней тело, что продолжало метаться на постели, думал о ребёнке в одной из комнат под присмотром Энлиля и курил, выдыхая с удовольствием серый дым. Взяв в руки камеру, Бьянконэ направил объектив на прокурора. «Щелк», «Щелк», «Щелк». Корпорации «I.D. Zen» принадлежал крупный госпиталь в самом сердце Идзина — «GLEN». Во время учебы на медицинском, куда молодой Д’Аккуза пошел сам, потому что точно знал, что ищет, он был частым гостем анатомического театра. А впоследствии двери их госпиталя «GLEN» открылись юноше именно там, где было необходимо — в хосписе. Он приходил туда практически каждый день и подолгу наблюдал, как умирают люди. Молодые, зрелые, старые… В муках или тихо… Какое это имеет значение? Главное, что тут было царство ангела Азраэля, ежеминутно уводящего за собой смертные потухшие искры. Бьянконэ фотографировал Смерть: ее последние проявления, отметины. Объектив камеры снимал эту вечную застывшую в неподвижном оцепенении красоту. Альфа искал способ утолить свой голод. Голод, что с годами становился все сильнее, глубже и требовательнее. Он понял необходимость подавления жажды довольно рано, потому что из пяти-, восьми-, двенадцатилетнего парня рос монстр. Ему было страшно от самого себя. Но удовольствие от просмотра фотографий и видео с реальными смертями было упоительным. Бьянконэ уже подростком прекрасно понимал одну вещь: оступись он — и жизнь пойдет под откос, как внезапно сошедший с рельсов поезд. Ведь страх в глазах отца-омеги тоже не иссяк. Родитель принял его таким, понимая, что другого сына у него не будет, но опасаться не перестал. У него нет права на ошибку, так как гнить в тюрьме из-за одной лишь слабости Бьянконэ не собирался. Но что же в тебе такого, Тайсун? Идеальный муж и отец, справедливый прокурор, не успевший захлебнуться ложью, сгнить в тяжелых кандалах Идзина. Попав впервые в объектив камер папарацци у черного лакированного гроба со слезами на глазах, ты оказался проклят. Мыслей было много. Отсутствие эмпатии и эмоций открывали колоссальные возможности мышлению, ставя рациональное во главу стола. В объективе камеры Тайсун дернулся, схватился руками за грудь, горло, словно в попытке вылезти из кожи. Он был без сознания. Бьянконэ отложил камеру, нажал пальцами у шеи и вслушался в пульс. Беспорядочный. Предположительно суправантрикулярная тахикардия, следом будет остановка сердца. Д’Аккуза выдвинул ящик, выудив оттуда шприц с адреналином, и вывернул руку альфы внутренней стороной наружу, наступил коленом выше локтя, прижимая к кровати, пережимая, чтобы быстро найти вену. У Тайсуна были отличные вены, и Бьянконэ, сдернув колпачок со шприца, пропальпировал одну и, приставив иглу, ввёл, впрыскивая адреналин. Один, два, три, четыре, пять, шесть… Дыхание с хрипами, как и сердечный ритм, замедлялись, успокаиваясь. Холодный пот, в который бросило мужчину прошёл, Апория затих, наконец избавившись от пожирающего его жара. Бьянконэ в свободном халате на голое тело стоял, прислонившись плечом к дверному проему, рассматривая Апорию. Три года обучения в медицинском, на факультете патологической анатомии, не прошли даром. Некоторые навыки остались, многие нужные ему навыки. Как бы там ни было, ему было велено принять управление корпорацией, и в соответствии с этим обучение было откорректировано. А жаль, ему нравилось препарировать трупы. — Энлиль, — обратился альфа к секретарю. — Маячок поставлен? — Как вы и распорядились: в часах прокурора. Также я получил отчёт по квартире: найдена скрытая камера в гостиной и спальне. Мы их не трогали до вашего распоряжения. — Хорошо. Установите владельца.

***

Утро прокралось в помещение яркими лучами солнца, потревожив сон Тайсуна. Мужчина открыл глаза и застонал, голова раскалывалась. Он поднес руку к лицу — пластырь. Точно… Он разбил вчера машину и рассек лицо. Дом Д’Аккуза. «Блядство». Он закрыл лицо ладонями. Испанский стыд. Поясницу ломило так, что хотелось повесится. Он предпочел не думать о том, сколько раз они сделали это вчера, о том, как жалобно он стонал и цеплялся за Бьянконэ. Этот ублюдок его чем-то накачал, а потом… — Папа! — в комнату влетел ребёнок и прыгнул на кровать к отцу, приземлившись точно на полуэрегированный с утра член. — Уггх, — простонал альфа, выдавливая улыбку и сдвигая сына в сторону. — Утро, малыш. — Сильно болит? — ручка коснулась пластыря. Тайсун тепло улыбнулся: его жалели. — Не сильно… Взгляд альфы зацепился за фигуру в дверном проёме: Бьянконэ Д’Аккуза. Мужчина выглядел расслабленным, прислонившись к дверному косяку. Его пронизывающий опасный взгляд заставлял внутренне содрогаться. Эмпатия. Это то, что сейчас наблюдал Бьянконэ между ребёнком и Тайсуном. Слово, которое он знал, но значение которого он не понимал в силу того, что не чувствовал, но умело имитировал. Разве эмпатия это так важно? — Завтрак внизу, Тайсун. Подвезти на работу? — Который час?! — встрепенулся Апория. Закутываясь в простыню, он сполз с кровати, на которой развалился его сын. — Черт, — боль пронзила спину. — Девять утра. — Что?! Я опаздываю! — Тайсун оглянулся в поисках ванной, не представляя, где спрятаться. — Дверь справа. Дихар, пойди найди Энлиля. Попроси у него чего-нибудь. Ребёнок подскочил и выбежал из комнаты. Апория замер, пораженный. — Когда это вы успели стать друзьями? — с сомнением. — Я вообще-то очень дружелюбный. — Не приближайся к моему сыну, — бросил мужчина и скрылся в ванной. Дверь в ванную комнату не успела закрыться, и Тайсун оказался прижат к груди альфы, что нагло сдирал обмотанную вокруг бёдер простыню. — Тайсун, — альфа тщетно пытался удержать белое полотно в пальцах, — не разговаривай со мной в таком тоне, — простыня наконец оказалась содранной, и Бьянконэ отшвырнул её в сторону. — Ты меня расстраиваешь, — ладонь сдавила шею сзади, наклоняя мужчину над раковиной. — А я в таком настроении очень непредсказуем, — пальцы сжались сильнее. Прокурор смотрел в зеркало перед собой и не видел в нем человека. За его спиной стоял монстр с жёлтыми глазами, что все о нем знал. Внезапно волна феромонов ударила в грудь, вытравливая воздух из помещения. — Поблагодари меня, прокурор. У тебя сердце едва не сошло с ума, я его перезапустил. Ну же, Тайсун. Иначе быть твоему сыну сиротой. Бьянконэ ощутил, как Апория напрягся. «Сатана или все же Спаситель?» Тайсун сцепил зубы, что было мочи, чувствуя себя в ловушке, только прутьев стальных было не видать. Мужчина уронил обречённо голову, опираясь руками в края раковины, чувствуя чужой член, прижимающийся к заднице. Д’Аккуза правильно расценил этот молчаливый вынужденный жест, и звук расстёгивающихся брюк взорвал небольшое помещение. «Какого дьявола…» Тайсун слишком часто стал чувствовать свою ничтожность в последнее время, особенно рядом с Д’Аккуза. «Что тебе от меня нужно?!» хотелось закричать в исступлении. «Что ещё помимо моего унижения?!» Толстая головка надавила на вход, раскрывая стенки мышц. Апория застонал, вцепившись до боли в края раковины пальцами. — Ах, блять… Бьянконэ протолкнул себя глубже, натянул мужчину под самый корень и стал вбиваться в принявшего его Тайсуна. — Хватит! Пожалуйста… Кровь шумела в голове, закладывая уши, наливая собственный член силой, потому что простата, наверное, уже была отполирована до блеска. Он не хотел это чувствовать, но его тело постыдно-предательски отвечало на стимуляцию. Сперма толчками выплескивалась на пол — подтверждение его подчинения этому альфе. — Аааах… аах… ннннггг… Бьянконэ стиснул бедра альфы сильнее, кончая. — Пожалуйста, Тайсун, — Д’Аккуза заправлял одежду. — Всегда меня благодари именно так. Прими душ. Завтрак на столе. Я предупрежу главу отдела Ти Ана, что ты задерживаешься. Тайсун чувствовал себя мерзко, но крыть было нечем. Когда он попал в эту ловушку? Где он оступился? Завтрак прошёл в молчании, несмотря на то, что Дихар был в восторге от всего, что его окружало, и трещал без умолку. — Энлиль отвезёт Дихара в сад, а я подброшу тебя до работы. — Не нужно, — откладывая столовые приборы. — Я не спрашиваю тебя, Тайсун. Просто кивни, если понял, — Бьянконэ подал знак Энлилю, и тот начал собираться с ребёнком. — До вечера, папа! — мальчик подскочил к отцу, обнимая напоследок и, сжав лапу белого плюшевого тигра, подал руку Энлилю. Тайсун был растерян. Отчего-то контроль над ситуацией выскальзывал из рук, словно угорь. Бьянконэ ждал, поигрывая ключами в руке. Автомобиль Д’Аккуза остановился возле главного входа в здание законников. Всю дорогу прокурор Апория молчал, задыхаясь в новом, привезенном ему секретарём Бьянконэ костюме. Всё выглядело донельзя странно, словно… словно… разве это имеет какое-то название? То, что происходит сейчас, обязывало его к чему-то, из-за этого чувство внутреннего дискомфорта только росло. — Хорошего дня, Тайсун, — альфа наклонился к мужчине, застыв ровно напротив его лица, рука Бьянконэ потянулась дальше, и Апория окаменел, глядя в хищные опасные глаза напротив. Щелкнула пряжка ремня безопасности, и Тайсун вздрогнул. Губы Бьянконэ обозначили острую улыбку, и Апория, немедля больше ни секунды, вымелся из машины, сбегая.

***

Тилль Люфте стоял в курилке на втором этаже и наблюдал за развернувшейся картиной внизу. Тайсун Апория. И этот беловолосый ублюдок… Он раздавил сигарету и постарался сбросить кипящее внутри раздражение. Натянутая улыбка дышала фальшью, но с каждым шагом он преобразовывал её в более подходящую. — Хей, Тайсун, — Люфте привычным движением стукнул в дверь костяшками пальцев и открыл. Придирчивым взглядом он окинул безупречный дорогой костюм и слегка растерянного мужчину, что стоял у большого окна, глядя на утренний город или на автомобиль внизу. — Привет, Тилль, — отозвался Апория вполоборота. Альфа подошёл к другу, встав рядом, бросив взгляд с пятого этажа вниз — автомобиля не было. Он посмотрел на лицо Тайсуна, и злость поднялась в душе. Пальцы сжали лицо альфы ещё до того, как он понял, что сделал. В глазах полыхнуло. — Это ещё что такое, Тайсун? — зарычал мужчина, осматривая бровь и висок. Пальцы сжимались все сильнее, ревность застилала глаза. Новый костюм, другой неизвестный запах, чужая машина и посторонний альфа. — Пусти, Тилль, — вырвался мужчина из цепких пальцев. — Я спрашиваю, это что за дерьмо на тебе надето? А этот запах? — пальцы сдавили руку выше локтя, Люфте придвинулся, демонстративно втянув носом запах у лица Тайсуна. Его лицо искривилось в отвращении. — От тебя смердит им, — рычание. — Отпусти, Тилль! — раздраженно, стараясь высвободить руку. — Тебе не кажется, что ты переходишь границы?! Люфте схватил его крепче, тряхнув. — Тебе нравятся такого рода отношения?! — он надавил пальцем у брови, что была скреплена медицинским клеем и пластырем. — Ай! Тилль, да что с тобой?! — Нравятся? Отношения, завязанные на насилии и подчинении… — альфа укусил Апорию за губу, до крови. — Мне тоже… Тайсун заехал кулаком в висок другу, отпрянув. Он смотрел на человека перед собой и не узнавал, вытирая ладонью кровь с губы. В глазах напротив мелькало что-то неприятное. — Я не твоя собственность, Тилль! — А чья? Его? — мерзкая ухмылка шпилькой вошла под кожу. — Ты что, пьян? Под наркотой? — Понравилось стонать под ним, Тайсун? Если я куплю тебе костюм, постонешь и подо мной? Это явно было лишнее. Тайсун поджал губы. — Пошел вон из моего кабинета, Тилль. Немедленно. Тебе нужно остыть. — Ты брал у него в рот? — не унимался Люфте. — Ты больной… Как ты смеешь меня об этом спрашивать? — процедил Апория, сдерживаясь. Люфте был рядом на протяжении стольких лет, ближе чем этот человек у него и не было никого. Так ему казалось. Но какого черта сейчас он ведет себя, как ублюдок, оскорбляя его. Он подхватил пиджак и раскрыл дверь. — Избавь меня от твоих сцен, Тилль. Апория вышел, хлопнув дверью собственного кабинета чуть сильнее, чем следовало. Тилль Люфте стоял посреди опустевшего кабинета, яростно сжимая кулаки. Он пылал от гнева, ревности и того, что потерял контроль перед Тайсуном. Это было не очень хорошо, но поделать ничего уже было нельзя. Альфа едва сдерживался, потому что злость перекрывала дыхание, застревая в горле корковой пробкой. Беседа вышла такой же дерьмовой, как и его настроение в последние дни. Тилль покинул кабинет Апории ещё более раздраженным.