друг у друга

Александр не может вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько возбуждённым. Пьер, кажется, сводит его с ума, прикасаясь чуть солоноватыми от слёз губами к бледной коже. Водит своим по-блядски широко открытым ртом от шеи, оставив там свою метку, которая точно к утру нальётся алым, по ключицам, чуть прикусывая косточки, к розовым ореолам. Захватывает один вставший сосок в плен своего влажного и горячего рта, старательно посасывает, пока ловкими пальцами правой руки крутит другой, выбивает из юного Сашеньки всю долбанную херь, что только может навестить склонную к драме головушку. — Пьер… — тихо выдыхает Романов, когда на его соске смыкаются острые зубки. — Пьер, merde! — зов срывается на крик, стоит Сенуа чуть прикусить нежную бусинку. Чёртов француз давно — позвольте, очень давно — знает про этот Сашин кинк и нагло этим знанием пользуется себе в угоду. Александр зарывается пальцами в тёмно-каштановые кудри, оттягивает голову от себя, чем лишь сильнее причиняет себе почти мазохистскую боль: Пьер не разомкнул кольцо зубов. Романов рвано дышит, весь красный от возбуждения, его сердце где-то под левой ладонью Сенуа колотится бешено, он весь мокрый, пот стекает ручьём по телу, смешиваясь с Сенуа. — Боже, Пьер, возьми меня наконец, — умоляюще просит Александр, не будучи больше в состоянии терпеть. Он с мольбой смотрит в голубые глаза напротив и чуть бледнеет, замечая в них прыгающих чертенят. Кажется, с ним ещё долго будут играться. — Сашенька, — слащаво говорит француз, касаясь его груди тонкими, длинными пальцами, проводит по ней, глядя с ужасно коварной улыбкой. — Ты ведь знаешь, пока мы не насытимся, я тебя не выпущу из постели. Так что позволь мне доставить тебе удовольствие и не перечь мне в этом, — голос переходит на шёпот, когда Пьер неожиданно наклоняется над бледным телом, медленно опускается вниз, скользя грудью по возбуждённому Сашиному члену, намеренно его дразнит, заставляя Романова под собой чуть не дрожать от желания, захлёстывающего тело и перекрывающего всякие звуки белым шумом. — Пьер…! — Александр уже несколько хрипл, что же станется с его голосом после, если он уже почти его сорвал. Язычок Пьера прикасается на пару кратких мгновений прямо к налитой красным головке, француз нарочно оставляет почти не ощущаемые касания языком, хочет разжечь в Саше не просто возбуждение — похоть, что, он уверен, прячется в укромных уголках этого русского интеллигента, днём душимая моралью, правом и этикетом. Сенуа хочет, чтобы Саша умолял его трахнуть. — Ох, Пьер… это чересчу-у-ур! Ах.! — Александр захлёбывается в стоне, когда мягкие губы на пару секунд вбирают в рот член и сразу отпускают, не давая насладиться ими. Пьер ухмыляется, смотрит на красные от поцелуев Сашины губы, целует невесомо и почти сразу отстраняется, возвращаясь к настойчиво требующему внимание члену Романова. Он вновь наклоняется над ним, ложится прямо между ног своего развратного аристократа, языком дотрагивается до яичек, чуть прижатых к шёлковой постели, вызывая волну дрожи по телу Александра. Он поднимает одну руку, заключает в кольцо её пальцев член и быстро водит по нему. — Пьер, пожалуйста… — шепчет Саша, и шёпот его гулко отдаётся от стен их комнаты. Он тяжело и часто дышит, он чуть не плачет от чёртовой насмешливости француза. Он еле держится от того, чтобы завладеть инициативой, перевернуть Пьера на спину и оседлать, до упора насадившись, так, чтобы слёзы из глаз брызнули. — Хочешь? — Сенуа спрашивает, Саша уже не видит его лица сквозь пелену не то влаги, не то собственных век, он забывает даже ворчливо подумать: «Конечно хочу, что за тупые вопросы», потому что ему сейчас ну совсем не до этого. Он лишь кивает, встряхивая волну застывшего в жаре их тел воздуха. Пьер приближается к нему, поддевает пальцем подбородок, опасно близко, чуть не касаясь Сашиных губ, ухмыляясь, шепчет. — Тогда будь хорошим мальчиком. Умоляй меня, bébé, и тогда я подумаю, mon amour, — Пьер отстраняется, а Александру остаётся лишь захлебнуться в возмущении воздухом. Как ему хочется сейчас сказать, что это шантаж и откровенная манипуляция, но чёрт, возбуждение связывает его губы, позволяя говорить только то, что подсказывается желанием. — Пьер, прошу тебя… — Александр с мольбой смотрит на Сенуа, скрестившего длинные руки на тонкой груди, с нахальной, самоуверенной улыбкой глядя на раскрасневшееся лицо Саши и на припухлые губы, до ужаса соблазнявшие прикоснуться к ним своими. — Пьер, я умоляю тебя, возьми меня уже, — Александр уже не может, налившийся кровью член, ему кажется, скоро взорвётся от накопившегося возбуждения, предэякулят размазан по простыни. — Недостаточно, мой милый, — Сенуа качает головой отрицательно, не меняя позы, смотрит лучистыми своими глазами в серые туманы напротив. — Не-дос-та-точ-но, — по слогам произносит он и в конце соблазняюще причмокивает. Романов чуть не срывается, сам утопает в этой сладкой пытке, не хочет даже нарушать правила своеобразной игры, по-мазохистски принимая их. — Пьер, пожалуйста, умоляю… — Саша чуть приподнимается на локтях, опирается теперь в светлый шёлк ладонями, смотрит в голубые-голубые, как и его ориентация небо в Париже, глаза Сенуа, будто стараясь высмотреть какую-то подсказку. — Пьер, что мне сделать, скажи? — шепчет Александр, резко разгибаясь, игривой кошкой под мартовской луной выгибается дугой, руками скользя по простыни к Пьеру, неотрывно следит за его реакцией. — Скажи лишь, Пье-ер, — чуть тянет Романов, глазками невинными хлопая. Сенуа слегка удивляется развязности любовника, но лишь усмехается в ответ на это, наклоняется к нему и шепчет на ухо, опаляя его своим горячим дыханием, не прикасаясь даже к Саше: — Встань на четвереньки. Властная интонация прошивает Александра током, он чувствует, как сильно хочет ощутить в себе Пьера, и, улыбаясь, послушно выполняет указание. Он передвигается по постели, становится в позу раком и намеренно подмахивает бёдрами, сгорая в ожидании. Сенуа одобрительно растягивает губы в улыбке, неожиданно для Саши хлопает по бледной ягодице, несильно, но достаточно для появления лёгкого покраснения. Романов почему-то заливается краской, серые глаза темнеют, он заметно напрягается, это не может укрыться от зорких глаз Пьера. — Милый, тебе не очень больно? — спрашивает француз, заботливо оглаживая кожу в том месте, где оставил красный отпечаток своей ладони, другой рукой придерживая Александра за бёдра: ноги слегка разъезжаются по постели, еле держа стройное тело. — Прости, если было. Если хочешь, то… — Нет-нет, чёрт, — Саша рвано выдыхает, чувствуя, как палец Пьера коварно подобрался ко входу и теперь массирует затянувшиеся мышцы, почти не касаясь дырочки. — Нет, всё... всё в порядке, любовь моя, — отвечает он наконец и сдавленно стонет, когда Сенуа, ухмыльнувшись, всё-таки проскальзывает в отверстие, входя всем пальцем до упора.— Блять, — сквозь сжатые зубы шипит Александр, неосторожно позволяя запретному слову вылететь изо рта. — Александр, — мягко тянет Пьер, будто пробует имя на вкус, улыбается сладко, хитровато стреляет глазками на красное лицо любовника, намеренно приблизившись к нему, наваливается чуть сзади, стараясь не касаться разгорячённой Сашиной кожи собой, и всё же член слегка проходится меж ягодиц Романова, вызывая у обоих стон — у Саши сдавленный, оставляющий без кислорода, у Сенуа — глухой, больше похожий на досадливое рычание. — Ты же знаешь, твоему сладкому рту не идёт мат, — Романов изгибается дугой ещё сильнее, ложась на кровати подобно тянущейся после сна кошке, когда чувствует оглушительный шлёпок по своей нежной заднице. — Ему больше идёт быть с моим членом, — Александр ощущает, как уши горят под горячими и до жути грязными словами Пьера, ещё больше краснеет, хотя, казалось бы, куда ещё. — Excusez... ах! — Романов не успевает извиниться, когда Сенуа, быстро отстранившись, неожиданно вводит сразу два пальца. Саша громко кричит, перед глазами мир плывёт, он забывает напрочь всё, а ведь это всего лишь пальцы. — Пьер… чёрт, — Александр опускает голову вниз, вперяя взгляд прикрытых глаз в постель, впрочем, это не видно за кудрями, занавесом скрывшие его лицо. — Да, именно, mon amour. И ведь ты прекрасно это знаешь, — Пьер чуть улыбается и начинает поначалу медленно, а потом ускоряясь двигаться в теле Саши, пальцем нередко касаясь простаты и выбивая этим всё новые громкие крики из еле успевающего дышать Романова. Пьер облизывает губы в ухмылке, когда чувствует, как Александр уже сам пытается насаживаться на юркие, тонкие пальцы, и добавляет третий. Романов скоро справляется со смятением, этим вызванным, откровенно ловит кайф, чуть двигая бёдрами назад в попытках вогнать в себя пальцы до упора, когда Сенуа резко вынимает их, оставляя Сашу разочарованно вздыхать. Француз осматривает вход, растянувшийся достаточно, до розовеющих стенок, и, улыбаясь, сходит с кровати на пол. — Пьер? — Александра посещает тревога, отображающаяся легко гасимым огоньком в серых глазах. Он с беспокойством наблюдает за Сенуа, чуть привстав на руках. — Что ты делаешь? — спрашивает, нахмурив брови, когда замечает, как Пьер что-то достаёт из-под кровати, сев коленями на пол. — Сейчас узнаешь, — лаконично отвечает Сенуа, выдвигая к себе большую красную коробку, на которой красуется надпись по-французски: «Не трогать. Пьер Сенуа». Саше видно, что он что-то открывает, он замечает красную картонную крышку и, о чём-то догадываясь, облизывает губы в предвкушении. — Саш, ты мне доверяешь? — неожиданно спрашивает Сенуа, подняв на него донельзя серьёзный взгляд. В голубых глазах плещутся тревога и строгость, и, о боги, Романову это до дрожи в разъезжающих коленях нравится. — Да, конечно, — моментально почти отзывается Александр, нутром предчувствуя: Пьер опять что-то придумал. Без него жизнь Романова, несомненно, была ужасно скучной. Этот человек привнёс в неё столько разного нового, чего, по временам казалось, Саша совсем не заслуживает. Этот наглый, нахальный, высокомерный француз — по крайней мере, при первом на него взгляде, — каждую чёртову ночь заставляет Александра принять его правила игры, а значит, отринуть всё классическое. И Саше ведь нравится. — Тогда я завяжу тебе глаза, — и Пьер без всякой церемонности возвращается к терпеливо ожидающему его любовнику, держа правой рукой чёрную ленту, берёт лицо Романова в ладони, приподнимая его так, чтобы по-щенячьи почти молящие глаза смотрели прямо в коварно-уверенные его, и торопливо завязывает ленту на глазах, обёртывая вокруг головы. — Отлично, — Саша окунается в темноту и слышит лишь, как Сенуа причмокнул губами, очевидно, оценивая свою работу. Жар его кожи отдаляется, поэтому Романов заключает, что француз отстранился. Он не раз бывал с Пьером во тьме, не раз помешавшийся на своём русском любовнике парень оставлял его без шанса понять, что он творит сзади, завязывая глаза или выключая свет в спальне. Но на этот раз — Александра колет предчувствие — всё будет точно не как обычно. — Саш, я забыл спросить у тебя кое-что, — говорит меж тем Пьер совсем незаинтересованным и даже будто скучающим тоном, хотя внутри он наверняка горит от возбуждения. Романов улавливает шорох бумаг, понимает, что, видимо, Сенуа вновь ищет что-то в загадочной коробке, и усмехается тихо. — Как относишься к двойному проникновению? У Саши перехватывает дыхание. — Что?! — он закашливается, падая на постель, отчаянно хватает ртом воздух, втягивает носом. — Что ты имеешь в виду, Пьер? — говорит он уже чуть спокойней, вновь становясь на четвереньки, хотя бледность с лица так и не сходит. — Не пугайся, милый, я никогда не сделаю того, что может тебе навредить, и ты это знаешь, chérie, — почти буднично говорит француз, он проходит мимо Александра, опаляя его своим жаром, ощущаемым даже на расстоянии, и тотчас охлаждая принесённой волной воздуха, отчего юноша сжимает зубы от нетерпения. — Что же до моего вопроса, — Сенуа становится сзади Романова, прикасается на пробу чем-то холодным ко входу, слегка лишь водит по нему этим чем-то, не входя, однако же, раззадоривает Сашу, заставляя его подмахивать бёдрами в сжигающем желании, — не волнуйся, это то, чего ты точно никогда не пробовал. Александр сдавленно выдыхает, когда загадочный предмет исчезает, он слышит визжащую вибрацию и чуть бледнеет, когда наконец-то осознаёт, что это. — Пьер… Пьер, скажи, сколько сантиметров? — спрашивает он, лихорадочно придумывая причину для того, чтобы уломать любовника забыть эту идею и потрахаться, как обычно, без всяких.. странных предметов. — Представляешь, всего шесть, — Сенуа смеётся, и непонятно над чем именно: над смехотворными размерами вибратора или же над глупым волнением Романова. В другое время он бы точно возмутился этим, приняв всё на свой счёт, но сейчас он решает забить на это и пожурить любимого француза после. — Не беспокойся, дорогой, эта штука слишком мала, чтобы причинить тебе боль, — уверяет Пьер, щёлкая пальцами по аппарату, по чему Александр заключает, что Сенуа, по всей видимости, настраивает игрушку. — Обнадёживаешь, Пьер, — не разжимая зубов, язвит Саша, не до конца доверяя словам француза. — Сегодня я доставлю тебе такое удовольствие, что ты ещё неделю не сможешь сесть, — тихо, но твёрдо говорит Сенуа, обхватывая свободной рукой Романова под талию, ложась грудью на его поясницу. Александр, услышав обещание, улыбается, дрожь нетерпения пробирает тело. — Готов, chérie? — наклонившись к уху Саши, краснеющему под неторопливым поцелуем губ француза, спрашивает Пьер. — Мхм, давай уже, — тихо просит Александр, виляя бёдрами, касаясь иногда входом налитой кровью головки Сенуа. Он слышит, как ему на ухо усмехается Пьер, будто хочет сказать: «Нетерпеливый мальчишка», он ощущает резко окутавшую тело прохладу, а потом — нашаривающую отверстие руку и холодное прикосновение вибратора к разгорячённым мышцам. Романов тяжело выдыхает, когда игрушка, визжа вибрацией, проскальзывает наконец в него и быстро находит простату, отчего Саша громко стонет, падая лицом в постель. — Всё в порядке, mon amour? — Александр чувствует губы, ласкающие шею нежными поцелуями, весь дрожит от обуревающих его чувств, в такт вибрации внутри себя, но шею всё-таки подставляет, чуть откидывая голову назад. — Mon bonheur, — чёртов французский, Романова просто прошибает, он выгибается дугой кверху, напряжение внизу живота всё сильнее, и он уже готов кончить, когда ладонь Пьера ласково сжимает у основания, не позволяя излиться на постель. — Не так быстро, chérie. Саша еле держится на ногах, может упасть с минуты на минуту от неслучившегося, но до сих пор держащего его оргазма, разочарованно стонет, не имея сил больше ни на что, пока француз оставляет его шею и устраивается сзади. Александр в эту секунду чувствует, как пальцы Пьера смяли в своём цепком прикосновении ягодицы Романова, он мало что понимает, но одно точно: внутри до сих пор жужжит. — Пьер, милый… — он тяжело дышит, через слово тихо мычит, стоит члену Сенуа слегка коснуться бледной задницы. — Мхм… а... а что ты… собираешься делать? Ах! — Александр ощущает, как Пьер осторожно входит, совсем немного, но вкупе с до сих пор жужжащим внутри вибратором вызывает такой кайф… до звёздочек перед глазами. — Пьер… — тихо зовёт Романов. Сенуа ухмыляется. Сорвал голос? В их ситуации это отнюдь не удивительно. — Mon amour, помнишь, я спрашивал тебя о том, как ты относишься к двойному проникновению? — говорит француз, с самоуверенной улыбкой наблюдая за раскрасневшимся Сашей, вновь осторожно входит, на одну пятую больше, чем в прошлый раз, но это ещё сильнее отражается на Романове — он громко, пронзительно стонет и только успевает хватать кислород своими красивыми губами. «Со вкусом круассана» — Пьер усмехается, вынимая член. — Д-да, чёрт, конечно, — Александр совсем ничего не разбирает, еле складывает буквы в слова, а мысль в буквы, он чувствует себя, как после хорошего трипа — парочку таких он словил в девяностые, — и сейчас его уж точно не донимают вопросы, а почему...? — И?— Романову так плевать, что ему будет за это противно-раздражённое «и?». — Что за тон, мой милый мальчик?! — наигранно возмущается Пьер, он, чуть ухмыляясь, входит до основания и, наклонившись к алеющим ушкам Саши, схватив его голову за короткие волнистые волосы, шепчет по-сексуальному жарко. — Я вхожу в тебя одновременно с игрушкой. А Александр забывает, как дышать, серые глаза чуть не закатываются от наслаждения, пронзающего тело. Жужжащий внутри него вибратор, попадающий прямо по простате, постоянно ласкающий нежные стенки, и член француза, осторожно проникший следом, заполняющий его всего так, что из Романова уже даже слова и стоны не могут вылиться. Хотя Сенуа не обидится, он знает своего «милого мальчика», он знает, что он может доставить такое удовольствие Романову, что тот не сможет не то что слóва произнести — вдохнуть. Пьеру самому становится так хорошо, член свободно скользит по входу, усердно смазанному предэякулятом, и он сам глухо рычит, когда наконец-то заполняет Сашу собой, откидывает голову назад, прикрывает глаза слегка. — Саш… — Пьер, чёрт, ты бог. Сенуа улыбается уголками губ, медленно выходит, давая любовнику привыкнуть, чуть наклоняется и расцеловывает плечи, затылок, спускается вниз по пояснице, пересчитывая губами косточки, и вновь возвращается к шее, входя опять до упора. И так, раз за разом, пока Саша не привыкает. Пьеру остаётся только догадываться, как Александр вымучивает из себя хотя бы один стон за толчок при постоянно вибрирующей игрушке внутри себя, как он вообще ещё может издавать звуки, ведь от подобного горло должно просто пересохнуть от крика и стонов. Скоро француз нетерпеливо втрахивает любовника в кровать, больше не будучи в силах двигаться нежно. Параллельно он проскальзывает рукой меж широко расставленных ног Романова, находит его член и пытается дрочить в соответствии с его ритмом, но получается рвано и грубо, он даже пару раз царапает нежную головку и, будто извиняясь, прикасается губами к затылку любимого, целуя его. Пик настигает его цепко схватившим кожу плеча, наверняка на утро синевой нальётся засос. Он застывает в теле Александра, который тоже, вроде бы, переживает свою кульминацию, изливается в него и падает на постель спиной, больше не находя сил подняться. Саша, дрожа от окатившего волнами оргазма, ложится рядом, рукой дотрагивается до входа, стараясь вынуть ненужную теперь игрушку из себя. — Подожди, я помогу, — Сенуа чуть привстаёт на локтях, поднимается на постели, стягивает с глаз чёрную повязку и проскальзывает рукой вовнутрь, нащупывает вибратор и, вынув, бросает повязку и его на тумбочку, он весь в вязкой сперме, что медленно стекает по внутренней стороне бёдер Саши, смешиваясь с семенем француза. — Иди ко мне, mon amour, — зовёт к себе любимого, ложась обратно. Романов послушно подползает и ложится на подставленную Пьером руку, кладёт голову в изгиб шеи Сенуа, невольно щекоча его щёку тёмно-каштановым шёлком. Он с влюблённой — донельзя — улыбкой смотрит в голубые глаза француза, устремлённые в серые Романова. Они тяжело дышат, волосы растрёпаны, лица горят от остаточного возбуждения, а тела — от бурного окончания всплеском эмоций. Им обоим завтра утром прощаться, Сашу вызывает пресловутый Московский — якобы «на совещание», а Пьеру нужно посетить какой-то очень важный экономический форум, ведь «вы столица, ваше присутствие лишний раз подчеркнёт значимость проблемы». Но как же им обоим сейчас плевать на это всё. Саша знает: у него есть человек, с которым он чувствует себя собой, благодаря которому уже давно перестал стесняться своих желаний, двери дома (и сердца) которого всегда для него открыты. Пьер знает: у него есть Сашенька, а большего он и не требует в свои две тысячи триста с лишним лет.