Burn, Jaskier, burn

*** Людьми Искусства полнятся земли Континента. Теми, кто владеет пером и словом, музыкой и голосом, кистью и красками, резцом и молотком, сердцами и разумами человеческими. Лютик, наверное, может сказать, что ему в этом отношении повезло несколько больше, чем остальным, благодаря неунывающему юношескому задору и привлекательной внешности – ну, и не повезло в том числе из-за них же. Потому что хочет видеть он связь душевную, к красоте тянется, как цветок к солнцу, да не каждая прекрасная дама, похищающая на краткое время его распахнутое навстречу миру сердце (вместе с телом в придачу, разумеется), свободна от уз иного рода – материальных, общественных, матримониальных. А коли свободна, да пытается на самого Лютика цепи земные накинуть, так и убегает он – ибо не петь птице в клетке, пусть и золотой, свобода ей нужна. И сердце – глупое, бестолковое, юное совсем еще – болит, немного и недолго, а потом превращает пережитые страдания в слова и мелодию, да и отпускает их – в мир, на ветер, дальше от себя, пока не станут чужой забавой по кабакам да трактирам. А Лютик… А что Лютик? Да ничего. Вздохнет, поправит на плече ремень лютневый и дальше направится, в очередной раз дав себе зарок не возвращаться туда, где могут ждать разъяренные мужья / братья / отцы / матери / любовники / нужное подчеркнуть. Посетует, может быть, иногда на то, что скоро не останется в нем любви искренней к миру бескрайнему, как не останется в самом этом мире безопасного для него места. Вот и приходится менестрелю воображение безграничное подключать – благо то всегда безотказно, – и петь об одном и том же, да словами разными, лишь имена меняя да красок и деталей добавляя новых. Иногда его слушают, но чаще всего смеются, гонят взашей или швыряют монеты мелкие, лишь бы замолчал и отвязался. А Лютик… А что Лютик? Да ничего. Благодарит да монеты по грязным полам собирает. Новые песни складывает, едкостью затаенной наполненные. И растет, растет и зреет в нем пустота непонятная, неизведанная, злость колючая, на самого себя злость – ибо дар чудесный не для того ему дан, чтобы тратить его на непонимающих и безответных, не ложь очередная нужна миру, и без того в ней погрязшему, а много ли правды видел юный менестрель в своей жизни недолгой, чтобы другим ее нести? Счастье и нежность видел, беды и горе видел, жизнь и смерть не обошел стороной, да забрал, затаил в себе чувства чужие, неясные, неспособные пока в слова переродиться. Вот то-то и оно, что мудрости человеческой в нем мало еще, а где обрести ее – неведомо. И пусто внутри, темно да холодно, ибо знает Лютик – большее что-то желает он миру дать словами да музыкой, а дать не может, потому как сам не нашел еще. Пустотой да ложью делиться – много ли сил надо? И Лютик… А что Лютик? Да ничего. Ходит себе по Посадскому трактиру да песенку напевает, тут же на месте сочиненную. Звон монет только снится, желудок пустой рычит как зверь оголодавший, и Лютик поет как можно громче, дабы заглушить и голод, и тьму, что сердце разъедает. Кем он стал – цветком придорожным, наступят, сломают, раздавят и дальше пойдут. Вот и остается – едким соком истекать, жалить и защищаться, чтобы никто не разглядел, не понял, не затронул… Впрочем, кому интересен менестрель, разве что в качестве мишени для швыряния лепешками. Ну, и то хлеб, как говорится. И Лютик… А что Лютик? Огребает неприятностей на голову свою неразумную, вот что. Увязывается сам не пойми зачем следом за мрачным немногословным ведьмаком, которого сам же на разговор и вытянул, получает в живот за неосторожное упоминание о Блавикенском Мяснике – смотри ж ты, задело желтоглазого, понимает Лютик, кряхтя и задыхаясь от боли, видимо, не такой уж и бесчеловечный он, осталось в нем живое что-то. Что заставляет, отдышавшись, нагнать неприветливого знакомого, да не просто нагнать, еще и рядом идти боги знают сколько времени? Отчего вдруг появляются слова о «небольших репутационных проблемах» и о себе как о способе их возможного решения? Какая сила тянет молодого менестреля, как веревкой привязанного, навстречу неминуемой опасности, которая таится в Долине Цветов – тянет, даже несмотря на понимание, что всаднику седовласому настырный попутчик и даром не сдался? В чем дело может быть? В том, наверное, что позже, в тесной горной пещере, Лютик сталкивается с чужой правдой – ближе, чем хотел бы, ближе, чем, как ему кажется, смог бы вынести… и все же выносит. Не человеческую, привычную и давно знакомую – другую, от изгнанного и почти перебитого народа. Народа, вынужденного таиться, воровать и умирать на земле, что когда-то одаривала эльфов теплом и изобилием, а теперь на их костях взращивает посевы для людей… Слушает Лютик – и понимает, несмотря на боль от ударов и колючий жар в глазах… и злость эльфийки понимает, и тихую ярость светловолосого короля понимает, и сочувствие сильвана – чудовища, по человеческим меркам – понимает. Крепко засело зерно ненависти, глубоко корни цепкие пустило, далеко побеги разрослись, уже не вырвать, не выкорчевать, лишь огнем выжигать, иначе никак. Огнем разрушения и отмщения, иного эльфы не знают – да и имеют право не знать после всего, что сотворили с ними. И хочется Лютику сказать что-то, чтобы чужой боли хоть чуть меньше стало, найти слова нужные, как ведьмаку сделать удалось… вот только у ведьмака иная правда – выполнять свою работу, получать монеты и приспосабливаться, чтобы выжить. И сейчас он делает именно это. Пытается выжить, или хотя бы идиота неразумного спасти, что на свою голову увязался за ним. А Лютик… молчит Лютик, знает – слова его изменить ничего не могут. Не теперь, не для эльфов. Но могут позже – и для ведьмака. Потому что отблагодарить за спасение надо, хоть тот и не требует, а ничего у Лютика нет. Кроме слов, что появляются так легко, будто только и ждали, когда черед их наступит. Кроме музыки, что струится аккордами-переливами с чутких струн новой лютни, переплетается со строчками, звенит-дрожит в тишине предгорий. Кроме песни, где правды пока меньше, чем нужно, но все же достаточно, чтобы для одного не-человека что-то поменялось в лучшую сторону. Пусть молчит хмурый ведьмак. Зачем ему знать, что в душе молодого менестреля творится. А правду чужую Лютик сохранит, в сердце оставит, слова найдет нужные, чтобы поведать о ней – пока не сейчас, может быть, не в песне, но ведь строки не обязательно должны складываться в рифму. Вот для чего дар его, значит, – чтобы не только слышать других, но и видеть услышанное их глазами, переживать их эмоции как собственные и делиться с теми, кто никогда с подобным не сталкивался. Если сам Лютик пока не нужен никому – может быть, кто-то прислушается к затихшим или боящимся заговорить голосам? Ведь что возьмешь с менестреля, чья речь неумолчная столь фантазией неуемной богата… *** … - Я принял твое замечание. Да, может быть, песни и выигрывают от правдивых деталей. А от тебя правдой несет за версту – и не только… правдой… Не только правдой несет от Геральта из Ривии, это уж к гадалке не ходи. Кровью от него несет, своей и чужой, когда очередной монстр на покой вечный отправляется, внутренностями чудовищескими, тиной болотной, землей да навозом – и это лишь то немногое, что Лютик опознать по запаху способен. Иной раз и не поймешь, по каким помойкам городским да поселковым швыряло немногословного ведьмака, и каким чудом еще полученные в очередной схватке раны не загнили от попавшей в них грязи. Да, да, да, эликсиры, мутации, иммунитет, прочие ведьмачьи штучки – все это Лютик слышал и знает, понемногу вытащив крохи информации из неразговорчивого спутника… и все равно, каждый раз, когда Геральт берется за очередную работу, барду не по себе. Никому Лютик не признается, что боится он. За ведьмака боится, ибо дорого свою жизнь монстры продают, до последнего цепляются – за существование свое, за спину да бока Геральтовы, за руки, меч серебряный держащие. А Лютик… А что Лютик? Да ничего. Ждет, когда ведьмак вернется, определяет – научился уже, по взгляду да рычанию ведьмачьему – нужно ли за лекарем посылать, или же эликсирами да промыванием-бинтованием ран дело обойдется. А коли ни того, ни другого не надобно – и такое случается, - так добрая часть заработанного уходит на одежду новую да лохань с горячей водой и мылом. Потому как несколько ведер требуется, чтобы из седых волос внутренности чужие вымыть да от грязи дорожно-монстровой избавиться, а одежда не всегда поддается стирке и починке. Молчит Лютик, когда раны промывает да эликсиры нужные подает. Молчит, потому что не слова его нужны Геральту, а помощь, от которой отказываться то ли сил нет пока, то ли желания. Ворчать менестрель начинает потом – когда ведьмак, глаза закрыв, откидывается либо на рассохшийся стул в очередной снятой комнатушке, либо на кромку лохани, когда дышать начинает спокойно и размеренно, расслабленно. Тишины бы ему тогда, понимает Лютик, да вот только от собственного молчания чуть сам не оглох он, ожидая возвращения Геральта. Слово свободы требует, и пусть оно не сдалось ведьмаку, зато Лютику нужно. Ругаться на чудовищ, что людям покоя не дают. На людей ругаться за скупость, прижимистость и тощие кошели, недостойные потраченных на монстра сил и здоровья. На ведьмака ворчать, что никак не бережет себя тот, потому как не каждое чудовище легко уничтожить можно, некоторые и за собой в смерть утянуть способны… Сердится Лютик. На себя сердится, на страх свой, на любопытство, что страха этого сильнее. Вопросы задает, на молчание тяжелое наталкивается, вздыхает и в трактир уходит – выпить, спеть только что сложившуюся в голове балладу об очередной победе Белого Волка, пару лишних монет заработать да очаровательной селянке подмигнуть. Или не только подмигнуть, но это уж как получится. Вот только чаще всего возвращается он туда, где ведьмака оставил. Садится на стул, притворяясь, что нет ему до Геральта никакого дела, на лютне наигрывает, либо – если везет и отведенный угол оказывается щедр на стол и перо с чернильницей – записывает новую историю уже ушедшего в небытие прошлого. Ведьмак то ли десятый сон видит, то ли только вид делает – Лютик не знает, да и знать не хочет. Неважно это сейчас. Важно, что жив. Важно, что пустота, напоминавшая о себе в долгие часы безмолвного ожидания, снова затихает, сворачивается, дремлет… ждет, когда опять придет ее время. А Лютик… А что Лютик? Привязывается он к мрачному ведьмаку, вот что. Незаметно для себя привязывается, даже не понимая, почему. Собеседник из него никакой, внятных ответов не добьешься, самому все додумывать приходится. Из обращений только «бард» да «заткнись, бард», доли от доходов меньше, чем расходов на последствия выполненной работы, что их вообще держит рядом – неясно. Порой Лютику кажется, что Геральт его лишь терпит и не гонит от себя только из-за навязчивой «Чеканной монеты», едва ли не по всем Северным королевствам разлетевшейся и во многом этими самыми монетами пополнявшей ведьмачий и бардовский кошели. Иногда Лютик думает, какого лешего не уйдет сам, подальше от молчания, антисанитарии и опасностей на каждом шагу… вон неподалеку от Темерии письмо из Академии догнало, приглашали бывшего студента курс лекций на кафедре Риторики и Поэзии прочесть, что бы Лютику согласием не ответить? Отвечает Лютик, расходится с ведьмаком, а тому что есть бард рядом, что нет его… …почему менестреля потом в Темерию несет при известии о волколаке, доблестными стражами короля Фольтеста убитом? Уж точно не восхищение этой стражей, так что наверняка Геральт в очередную заварушку с монстром ввязался… И правда ввязался, понимает Лютик, увидев на шее ведьмака рубец страшный, едва заживший. Лютик молчит. Не знает, не спрашивает. Понимает по глазам Геральта – не это ему надо. Не слова чертовы, от которых пользы ведьмаку никакой, не болтовня пустопорожняя, потому как раны латать неспособна… и снова просыпается пустота, ненадолго, запоздавшим страхом и холодом сердца Лютикова касается, отступает. Опять ждет. Смотрит менестрель на ведьмака, на рану его безымянную, на меч серебряный, что украшением новым у эфеса обзавелся – пряжкой, самоцветами инкрустированной. Замечает Геральт – как и всегда замечает – и молчит. Долго молчит. Лютик снова делает вид, что ему все равно, болтает об Академии и студентах, заполняя тишину и отвлекая прежде всего самого себя от темноты и холода, что уходить не желают более. Легко Лютику обманывать себя, уверять, что небезразличен он все же ведьмаку суровому, коли до сих пор вместе они, что польза от его присутствия и слов хоть какая-то есть. Пока легко. Тем более, что чертов ведьмак вдруг реагировать начинает – сначала на отвлеченные реплики, потом на осторожные вопросы, затем говорит уже сам. Как умеет говорит. Сухо. Мало. Коротко. О том, что в Блавикене на самом деле произошло. О том, что случилось в Темерии. Лютик слушает. Запоминает, снова прячет в сердце чужую правду. Не для песен она, не для рассказов, эта боль человеческая. Потом, когда-нибудь, станет сказкой о зачарованной принцессе и храбром воине, что не убоялся расколдовать ее… потом. А пока Лютик слушает. Понимает то, о чем уже давно догадывался – пусть и не человеком называет себя ведьмак, но душа-то у него живая. Только будто заснула, замерзла она, отгородилась от мира жестокого да неприветливого стеной ледяной, неприступной, непробиваемой. Как же так, думает Лютик, чем же душа эта так изранена-искорежена, что в клетку себя заперла добровольно, неужели правду говорят, что вытравливает мутация из ведьмаков человеческое все? Страшно же это – живое, настоящее в себе сломать ради служения тем, кто не видит, не понимает, боится, да еще и суметь выжить при этом… Думает так Лютик, а внутри где-то, в самом сердце бардовском, растет-просыпается лепесток пламенный, как свечка затеплившаяся, что темноту да холод на расстоянии держит. Его ли, Лютика, огонек этот согреть хочет, ведьмаку ли суровому да мрачному тепло подарить, или для мира пламенем разгореться? Не знает Лютик. Просто слушает – и рядом остается… *** …- Мне никто не нужен. И я не хочу быть нужным кому-то… Да кто ж спорит, пожимает плечами Лютик, окатывая хмурого охотника водой – битва с шелки хоть без увечий обошлась серьезных, и то хорошо, а вымывать из ведьмачьих волос очередную причину запаха «не-только-правды» Лютику за годы прошедшие уже не привыкать. С одеждой, правда, сложнее, не успеют ее подготовить к приему королевскому проворные прачки… ну, да менестрель уже приобрел замену, не ведьмачьи доспехи, конечно, но для Смотрин сойдет. Геральт привычно ворчит на любвеобильного барда, Лютик привычно посмеивается над собой и ведьмаком, отвечает, переводит разговор, делает вид, что слова охотничьи его и не задели совсем. Хотя задевают. Не первый год вместе они, расходятся на время, да опять встречаются, словно дороги их жизненные сводит что-то постоянно. Теплится огонек-лепесток в сердце Лютиковом, разгорается радостью искренней каждый раз, как с ведьмаком вновь судьба-насмешница в очередном приключении сталкивает. Согревает, прогоняет темноту да холод даже тогда, когда не рядом пути барда да ведьмака проходят. Памятью согревает, знанием да светом, и много уже этого тепла-сияния у менестреля за годы знакомства сохранилось – так много, что и делиться не жаль, дарить-рассказывать другим хочется. Музыка косами-волнами плетется, сама со струн лютневых скользит, лентами-словами украшенная, в сердце знанием да жизнью самой рожденная, счастьем да болью – чужими, своими? – пронизанная, именами забытыми, словами затихшими да сказаниями утраченными звучащая. Отрадно Лютику – не столько то, что слышат теперь его, сколько то, что говорить он может отныне, за ложь да пустоту не прячась. А то, что приукрашивает что-то – так оно не обман, а лишь вдохновение-воображение богатое красками скудные на детали истории расцвечивает. И знает менестрель, кому спасибо говорить, из-за кого огонек расцвел, другим дарить тепло свое способный. Вот только ведьмаку суровому не нужно этого. Есть Лютик рядом, нет его – все одно. Дороги, чудовища, монеты – ничего не меняется. Только где-то сопровождает Геральта благодатная тишина, а где-то – болтовня бардовская, неумолчная, неугомонная, отвлекающая, вместе с хозяином своим, улыбчивым да веселым менестрелем, что постоянно в неприятности попадает. Кто я для тебя, хочет спросить порой Лютик, коли не желаешь быть ты нужным никому, а все ж то ли терпишь меня рядом, то ли просто уже привык не замечать. Кто я для тебя и каким быть должен, чтобы иметь право говорить о тебе как о друге? Хочет спросить Лютик. Вот только не спрашивает. Боится менестрель ответ услышать, правдивый да горький, что холодом и равнодушием своим способен огонек-лепесток загасить. А пламени пока гаснуть нельзя, недостаточно пока оно сильное само по себе, чтобы от отсутствия-присутствия рядом сурового ведьмака не зависеть. И Лютик… А что Лютик? Да ничего. Плечами пожимает, загоняет страх свой собственный, просыпающийся холод загоняет куда подальше, притворяется, что не значат для него ничего слова Геральтовы, что не относится менестрель серьезно к их не пойми чему – ни дружбе, ни партнерству, ни просто совместному путешествию по дорогам Континента. Пока не задан вопрос, об ответе нежелательном думать не стоит раньше времени, и Лютик просто и коротко напоминает то ли себе, то ли ведьмаку – что бы тот ни говорил и как бы ни думал, все же сейчас они вместе… …Хорошо, что ведьмак неподалеку, думает Лютик несколькими часами позже, да о договоренности их не забывает, менестреля не бросает на растерзание рассерженному гостю, что в Лютике признал полюбовника супруги своей неверной – не в лицо признал, а иначе, правда, и не происходи такого с ним, сам менестрель посмеялся бы над абсурдностью и ситуации, и требования обнажить…ся при всем честном народе. Вот только барду не до смеха, хоть и не припомнит он подобного побега из объятий недавней пассии… Тут-то Геральт и выручает – в своей манере, вроде как и почтительно по отношению к разъяренному вельможе, но весьма неделикатно отзываясь о самом Лютике… и не возмутишься, сердито думает менестрель, признавая, что собственной романтичностью и пылкостью в отношении прекрасных дев и не менее прекрасных сударыней глупо было бы с его стороны ждать подобного же понимания от тех, кто с таким положением дел не согласен. Как ни крути, а Геральт действительно спас его не только от позора, в каком-то смысле опозорив еще больше, но и от увечий – или даже смерти, кто знает. И Лютик… А что Лютик? Благодарностью – правда, тоже весьма своеобразной – платит ведьмаку, вот что. Когда сама Львица из Цинтры, Ее Величество Королева Калантэ, призывает Геральта к разговору, повелев разрешить спор двух благородных лордов относительно количества жал мантикоры, после чего звучит столь ненавистное для охотника «мясницкое» прозвище, ведьмак делает то, что не делал на памяти Лютика… ну, считай, никогда. Полное право имеет он – особенно теперь, когда менестрель знает, что за той трагедией Блавикенской кроется на самом деле – ответить нечто каменно-холодное, или просто развернуться и уйти, тем более видно по нему, насколько претит Геральту напыщенное сборище благородных да титулованных… И все же ловит Лютик на себе взгляд внимательный-вопросительный, будто совета ведьмак думает спросить у менестреля. Качает Лютик головой – не надо, Геральт, не ввязывайся в пустопорожние споры, ты выше всех этих выдумок и бахвальств, а поставить хвастунов лживых на место ты и без меча способен… Так и происходит, конечно же. И когда ведьмак говорит про редкие виды мантикор, и когда лишний раз напоминает самому менестрелю о не полноценной правдивости «Чеканной монеты», и когда тут же уводит разговор в сторону, столь же изящно, сколь и прямолинейно ставя тех самых благородных лордов на место пожеланием «чистых портков» в момент геройской гибели на поле боя. Весело становится Лютику, спокойно и легко, несмотря ни на что, а уж потом скованность первоначальная и вовсе пропадает – когда становится понятно, что титулованное общество не чуждо простецких вкусов в музыке да песнях, а королеве Калантэ так вообще не до барда, судя по тому, как на разговоре с Геральтом Львица сосредоточена… Ох, будет что-то, чует менестрель, то ли сердцем, то ли тем, что недавно обнажить велено было… …Я с ума сошел, понимает Лютик позже, когда осознает, что в пылу сражения друг с другом королевских стражников, Геральта, скованного заклятием рыцаря Йожа да Эйста Турсеаха со Скеллигских островов, сам менестрель пару раз замахивается столь любимой им лютней на тех, кто неподалеку от него и пышногрудой мазель оказывается… с кем поведешься, думает Лютик, пряча музыкальный инструмент за спину и отступая, тому и на помощь захочешь поспешить, даже зная, что и сил и навыков у тебя для боя никаких, и не нужна поддержка твоя никому на самом деле, а вот получить увечий в заварушке – дело нехитрое. Благо, сама Ее Величество в бой вступает да завершает его тут же практически. А после… О том, что происходит после, менестрель помнить будет до последних дней. Выброс силы невиданной мощи у юной принцессы Паветты, признание королевой Права Неожиданности, венчание, снятие заклятия… требование Геральтом награды за помощь рыцарю Дани из Эрленвальда. Вот это ты, ведьмак, попал, понимает Лютик, глядя на охотника. Дитя, пусть даже еще и не рожденное, это тебе не настырный попутчик, от которого отмахнуться можно, оно внимания и заботы требует, да не ведьмачьей, а вполне себе человеческой. Смотрит менестрель на Геральта, который и сам уже не счастлив такому подарку – или насмешке – Судьбы всезнающей, и определиться не может – то ли сочувствовать ведьмаку, чья простая рутинная жизнь только что усложнилась всерьез и надолго, то ли радоваться за него, что одиночеству охотничьему завершение грядет, да душа живая его, наконец, проснется-согреется от чистоты детской, раз уж Лютиково сердце-пламя сделать этого не смогло… Второй вариант выбирает менестрель, хочется ему все-таки в лучшее в Геральте верить, что не оставит ведьмак дитя Предназначенное, научится теплу да нежности, знания да навыки свои с кем-то разделит. А Лютик… А что Лютик? Да ничего. Выходит, оставив пышногрудую мазель, следом за друидом – лишь для того, чтобы узнать, что ушел ведьмак, менестреля не дождавшись. Понимает Лютик – вот тем самым огоньком-лепестком понимает – что не застанет уже охотника на постоялом дворе. Хотел бы менестрель рядом быть, отвлечь охотника, коли поддержать-посоветовать не получится… да вот только в очередной раз подтверждение получает, что для Геральта все одно – есть Лютик рядом, нет его. Просто сейчас ведьмак уходит – от менестреля ли, от дороги, на которую ступил – вполне себе осознанно, не желая ни пересекаться с первым, ни возвращаться на вторую. Что ж, Геральт, думает Лютик, привычно перекидывая через плечо ремень чехла с эльфийской лютней, коли так, спорить не буду. Огонек пока горит, тепла-света достаточно, пустота и холод в отдалении держатся, так что не пропаду. Тем более что новая баллада скоро в музыке лютневой зазвучит – о заколдованном принце и прекрасной деве, что любовью своей чистой заклятие сняла. И хотя правда вновь красками иными расцвечена, пусть сказки счастливо завершаются. А печалей и в жизни хватает… *** …- Кто-то говорил, что ему ничего не нужно, так откуда же мне было знать, что тебе нужно все?! - Я хочу только покоя! - Ну и держи свой покой!... …и благодатную тишину в придачу, хочет сказать Лютик, да не может – вместо слов кровавые сгустки сплевывает, дышит через раз, когда горло неведомой силой сдавливает. Вот кто ж его за язык-то тянул, а?... Все же так неплохо начиналось-продолжалось, когда менестрель, узнав, что одного его знакомого ведьмака в окрестностях Ринды в роще приозерной видели, туда направился, печаль от недавнего расставания с прекрасной герцогиней запивая из фляги да цидарисского трубадура-конкурента на все четыре стороны света мысленно посылая. Увидел Геральта возле озера – и снова огонек-лепесток теплом прежним разгорается, и неважно менестрелю, что сам ведьмак такой же радостью лучиться не спешит и в разговор вступать не желает. Только ответами короткими отделывается, про бессонницу бурчит невразумительно да сеть в озеро кидает, джинна ловит, желания загадать хочет. Догадывается Лютик, в чем дело может быть, и поддержать-успокоить знакомого своего – раз уж слово «друг» у них под запретом, как и последние несколько лет – стремится, потому что в самом деле, может быть, не настолько все плохо? Может быть, действительно, Ребенок-Предназначение – это шанс для ведьмака выйти за границы собственных правил, собственной не-человечности… стать для кого-то важным, понять, что одиночество – не всегда благо? И вот сейчас промолчать бы менестрелю, не реагировать столь бурно и возмущенно на резкие слова Геральтовы о пирогах без начинки, не трогать кувшина да не злить ведьмака, ведь научился же давно понимать, когда говорить можно, а когда не следует… Но все происходит как происходит – сдавленное, будто петлей, горло, сбитое дыхание, боль раздирающая-колющая, кровь вместо слов, хрип вместо голоса, осознание неминуемой гибели, если срочно не предпринять ничего… Ведьмак предпринимает, ага… тащит сначала до лошади, затем – до палаточного лагеря к эльфийскому целителю, потом, в доме мэра, через прихожую в большую просторную залу. Хочет посетовать-пожаловаться Лютик на столь небрежное обращение с собой, на брезгливость и раздражение, что в каждом жесте Геральта проскальзывают, в каждом движении резком читаются да почти в каждом слове звучат… вот только молчит менестрель. Отчасти потому, что говорить больно, отчасти из-за того, что сказано им уже и так слишком много… может быть, больше чем нужно, да и не то, что слышать хотелось бы ведьмаку – ну, если вообще хотелось, конечно. Хотел бы забыть Лютик об этом, но помнит. То, как морщится Геральт, когда менестреля в очередной раз кровью выворачивает, как напрягаются, будто стремясь отстраниться, удерживающие его руки, когда Лютик вцепляется в ведьмака во время очередного приступа боли и страха за собственную жизнь… как, будто нашкодившего щенка, волочит Геральт барда за загривок и толкает, даже не глядя, в сторону к… наслаждающимся обществом друг друга гостям мэрского дома, даже в такой опасной для жизни ситуации находит менестрель слова для деликатного описания творящегося вокруг действа. И все-таки молчит Лютик. Понимает – как бы раздосадован ни был Геральт, как бы ни сетовал-злился на менестреля за назойливость его, за неприятности с последствиями от встречи с джинном, а все ж не оставил умирать возле озера, озаботился спасением нерадивого барда. Оттаяла ли душа замерзшая, согрелось ли сердце нечеловеческое хоть немного, то неведомо – но не настолько безразличен, значит, менестрель для хмурого ведьмака, раз на произвол судьбы тот не бросает, помощь для исцеления от травмы магической ищет. И Лютик… А что Лютик? Да ничего. Хрипит-задыхается, послушно позволяет тащить себя бесцеремонным, без должной осторожности, образом то за ворот камзола, то перекинутым через плечо безвольным мешком, то вновь за шкирку через толпу то полностью обнаженных, то едва прикрытых тел… хуже ему, с каждым потраченным впустую мгновением все хуже, голос почти исчез, горло распухло и сдавило так, что воздух едва-едва до легких добраться способен. И то ли в глазах темно, то ли в зале свет гаснет, да только не чувствует уже ничего менестрель, когда разум, наконец, проявляет сострадание к своему хозяину и отключает все ощущения… …И вот лучше бы ему не просыпаться, думает Лютик позже, когда все-таки открывает глаза – и едва не прощается с жизнью… ну, или едва не становится евнухом, что тоже исход не из приятных. Чародейка с фиалковыми глазами, что магией менестреля вылечила, свои цели преследует, последнее желание требует, от джинна что-то получить жаждет… спасибо, но своя шкура дороже, разумно полагает бард, выбегая из дома и наталкиваясь на Геральта. А ведьмак – событие, требующее немедленного запечатления в памяти, слове и рифме, а заодно и высечения в камне для передачи на хранение самой Вечности – улыбается, увидев Лютика живым и выздоровевшим. Светится-пламенеет теплом золотым огонек-лепесток в сердце бардовском, радуется искренне признанию и принятию, даже несмотря на оговорку Геральта не спешить с выводами. Даже несмотря на то, что ведьмак возвращается в дом, чтобы спасти снова, на сей раз безумную чародейку. Даже несмотря на то, что вскоре видит менестрель сквозь разбитое окно. И ладно. Главное – ведьмак жив. Главное – темнота и холод, что едва не забрали с собой Лютика, снова отступили, недовольные тем, что силы у барда появились сопротивляться им… …и все же напоминают они о себе. Уколом в сердце напоминают, щупальцем ледяным души касаются, коротко, но отчетливо – когда узнает менестрель истинную причину улыбки на лице ведьмака, облегчения в голосе его. Когда эльф-целитель, сидя на пороге полуразрушенного дома рядом с Лютиком, рассказывает про приключения Геральтовы, пока сам менестрель во сне целебном находился. Про нападение на ростовщика, публичную порку аптекаря… про то, как от одних только слов ведьмачьих разорвало тюремщика, что избивать начал Геральта, дабы поглумиться над пленником. Слушает бард эльфа – и понимает. Многое понимает. То, что нападение джинна не было ни случайным, ни просто атакой разъяренного духа. То, из-за чего Лютик едва не лишился голоса и жизни собственной. То, почему это произошло. То, чему на самом деле обрадовался – если можно так сказать – ведьмак, увидев выходящего из дома менестреля. Вот, значит, как оно, думает Лютик, хмурясь, кусая губы и то и дело дергая за ворот испачканной кровью рубашки. Настолько все далеко зашло, да, Геральт? И как дальше быть, как поступить, чтобы хуже не стало, чтобы ответ на вопрос незаданный не услышать, спрашивает самого себя менестрель, сдерживаясь, чтобы уши ладонями не зажать да не слышать вздохов-стонов, что из разбитого окна доносятся… Притвориться, что ничего страшного не произошло, вести себя как обычно? Или попробовать изменить что-то, шаг навстречу сделать, доказать, что не только в неприятности способен влипать разговорчивый менестрель, что польза от его присутствия рядом с ведьмаком тоже есть? Что из этого сохранит огонек, не позволит ему угаснуть, не позволит сжечь-испепелить? Не знает пока Лютик. Просто сидит рядом с эльфом, слушает его, запоминает да впитывает, перерабатывает информацию, строчки-рифмы складывает почти машинально, без участия эмоций да сердца, просто чтобы отвлечься, время скоротать в ожидании. Думает менестрель – а может быть, зря он ждет? Может быть, лучше уйти, оставить Геральта здесь, как ведьмак оставил его в свое время в Цинтре, без лишних слов и объяснений? Вот целитель же уходит – у него свои причины, конечно… и не Лютику, с его-то романтическими похождениями, судить, чем привлекла эльфа да ведьмака черноволосая чародейка, помимо необычной яркой красоты. Вот только ждать бесконечно, не зная, дождешься ли, тоже не дело, понимает менестрель, поднимаясь с холодных каменных ступеней и направляясь к воротам. Что Геральту он – как обычно, что есть, что нет. Спас жизнь Лютика, пусть и не совсем по той причине, о которой думал бард, но все же спас, теперь и о собственных потребностях подумать можно. И кто такой менестрель, чтобы препятствовать ведьмаку в этом?... …Геральт догоняет его уже у самого выезда из города. Осаживает Плотву, подстраиваясь под неспешный шаг барда. Молчит. Не говорит ничего, не объясняет, не спрашивает. А Лютик… А что Лютик? Тоже ни слова не произносит он, вот что. Читает в глазах ведьмака невысказанную то ли просьбу, то ли привычный призыв к молчанию. Только вот на сей раз тишина необходима и самому менестрелю. Меняется что-то между ними, вот прямо сейчас и здесь меняется, перестраивается, иным становится. К добру ли, к худу – пока неясно. Вспоминает Лютик первое желание Геральта, догадывается о последнем, понимает, что сегодняшняя встреча с чародейкой с необычным именем – первая, но не единственная. Хочет менестрель порадоваться за ведьмака – в жизни Геральта появился кто-то, кто пробудил в нем желание помочь, сберечь, спасти… вот только не получается у Лютика искренней эту радость сохранить. Своя ли собственная горечь мешает, еще ли что-то – но холод с пустотой, слабину почуяв, ближе подбираются. И винить в том некого – коли сам выбрал за ведьмаком идти, не жалуйся, что его дорога не по твоим ногам… Лютик не будет. Надолго ли его хватит, это уже другой вопрос. Главное – огонек-лепесток еще горит, пусть уже и не так ярко, как раньше, но света и тепла все еще хватает. А если не желает ведьмак заметить это да разделить… …кому до этого должно быть дело? Уж точно не Лютику. Самому бы теперь не замерзнуть… *** …- Геральт… Геральт, эта… эта женщина убила мужика, который хотел украсть твою лошадь... - Быть может, из нее выйдет попутчик полезнее? - Че-го?.. Лютик возмущается уже скорее по привычке, чем в действительности ощущая себя задетым – по голосу да лицу ведьмачьему понимает, что не было у того подобной цели, обидеть словом намеренным. Просто подобная пикировка все равно что в традицию вошла за последние годы, словно мысли невысказанные один другому перебрасывать – для одного что-то произнести, для другого что-то ответить, разнообразить многозначительное «хммм» да порядком надоевшее «заткнись, Лютик». Последнего, правда, меньше стало – менестрель начинает ценить благодатную тишину, что так благотворно влияет на воображение и словосплетение, Геральт все чаще эту тишину нарушает, отвечая на вопросы бардовские, без лишних деталей, но все же… Ведьмак и бард – кто они один для другого? Одни решат – друзья, другие – просто попутчики, что раз за разом пересекаются на тропах Судьбы и проходят часть дороги вместе. Хочется Лютику верить в первое, но чудеса в этой жизни достались кому-то другому и для менестреля исчерпали свой запас в тот злополучный день у озера, напоследок подбрасывая крошки собственных отголосков… Что ж, Лютик не привередлив. Геральт все так же ворчит, все так же рубит монстров и зарабатывает монеты, все так же вытаскивает барда из неприятностей то чудовищеского, то «кулинарного» характера, все так же скуп на детали в рассказах… но больше не морщится при звуках песни, что когда-то надолго свела их дороги и изменила жизни – в лучшую ли, худшую сторону. Иногда – если не сильно пострадал от очередной схватки – даже сидит в трактире и слушает очередное выступление менестреля, и пойди пойми по этой его каменной физиономии, что он думает о голосе своего попутчика. Утешает себя Лютик в такие редкие моменты только тем, что, коли была бы неприязнь ведьмачья к «пирогам без начинки» столь сильной, так и не стал бы «вкушать», тем более когда не заставляют – это ж концерт по желанию, а не вынужденная необходимость слушать очередной бардовский экспромт во время привалов или ночевок. И Лютик… А что Лютик? Да ничего. Не задает менестрель вопросов, на которые ответ слышать не хочет, чаще молчит о себе, больше Геральта спрашивает. Не касается темы Предназначения, про чародейку заговаривает лишь тогда, когда черноволосая красавица Йеннифер с фиалковыми глазами встречается ведьмаку да барду на пути. Мрачнеет каждый раз Геральт после этих встреч – а Лютик молчит, понимая причину. Не глуп менестрель, хотя многие иначе считают – знает, что сводит постоянно вместе чародейку да ведьмака, знает, что знать ему это не положено, и молчит, хотя уже давно отпустил бы… если бы дождался. Не извинения, нет – в случившемся у озера и его вина есть, тут уж спорь – не спорь. А вот просто хотя бы признания. Вот только в словах Геральт не слишком хорош, его стезя – действия. А Лютику это и по душе, и нет. По душе – что ведьмак внимательнее стал к тому, что и как говорит в общении с бардом. Не по душе – потому что выходит, как обманывает менестрель Геральта, притворяясь, что не догадывается о причине изменения в его отношении к себе… так что конечно, какие из них друзья – на лжи ведь дружбы не построишь… Вот и с Йеннифер так же. Не по душе она Лютику, тут уж тоже ничего не поделаешь – ради своих неизвестных мотивов едва барда жизни не лишила… ну, или не жизни, но тоже выход не лучший. Не по душе чародейка менестрелю еще и потому, что Геральт каждый раз сам не свой при встрече с ней – сначала радостный, почти счастливый, почти на человека похож становится, почти солнцем теплым светятся глаза-янтари при взгляде на Йеннифер… а потом как обратно замораживается ведьмак все равно что, и Лютику в такие моменты ох как нелегко приходится. И Геральта жаль, что сознательно, намеренно так себя ломает, и чародейку жаль, потому как едва ли знает она истинную причину их постоянных встреч – и вот только поди заикнись хоть одному из них о сочувствии, нет-нет-нет, Лютик еще из ума не выжил. Вот и остается только на огонек-лепесток надеяться, что хватит у него тепла еще раз душу ведьмачью отогреть… и еще раз, и снова, словами, вопросами, перепалками, чем угодно, да хоть вот очередной балладой, на которую Геральт привычным ворчанием отозваться может… …не отзывается. Некогда ему – охота на дракона ждет, да и с чародейкой вновь пути-дороги сходятся. Не отказывает себе в удовольствии Лютик подколоть и ведьмака, и Йеннифер вроде бы бессмысленной фразой про странности пересечений охотников с чудовищами, а этим двоим… ну, как обычно, короче – что есть бард, что нет его… Ай, да и ладно, думает менестрель, привычно негодует о необходимости пешего путешествия, привычно слышит от ведьмака снисходительное «Добро пожаловать в наш мир, Лютик» - угу, как будто и не было всех этих предыдущих лет странствия на своих двоих под боком Плотвы. Чародейка рыцаря какого-то-откуда-то-там сопровождает, Геральт с Борхом беседы ведет, а сам Лютик рядом с зерриканками шагает – те, пусть и такие же молчаливые и раздраженно-хмурые, как и ведьмак, но тишины не требуют, хоть и косятся на разговорчивого менестреля терпеливо-неприязненно. И Лютик… А что Лютик? Да ничего. Слушает выспренние разглагольствования благородного сэра Эйка, что голодную хирикку в собственный ужин превратил на свою задн… то есть, голову… точнее, на желудок – и все-таки голову тоже, как на следующее утро узнает менестрель. Посмеивается над фразой о «запятнанной чести» чародейки – несильный удар по предплечью в исполнении ведьмака вместо «заткнись, Лютик», наигранно-недовольное «ау» в ответ. Записывает. Вмешивается, когда разговор заходит о Нильфгаарде и Цинтре – и нет, это не попытка напомнить Геральту о Предназначении, это просто собственное мнение о том, как наверняка поступит Калантэ, защищая принадлежащее ей… вот только меняется что-то в лице ведьмачьем, едва-едва меняется, брови над желтым янтарем сходятся чуть ближе, зрачки становятся чуть меньше. Но этого самого «чуть» Лютику достаточно, чтобы понять – ничего ведьмак не забыл, осознает он до сих пор ношу, что взвалил на себя, не ведая последствий, а теперь и подавно задуматься о ней придется, коли Нильфгаард столь близко к Северным королевствам подобрался. Снова меняется что-то, чувствует менестрель, догадываясь, куда направится ведьмак после охоты на дракона… Пойду ли я с тобой, хочет спросить бард – но не спрашивает, опять понимая, что это один из тех вопросов, на которые не хочется знать ответ. Потому и надевает он привычную маску беззаботного смешливого мальчишки, что не умеет и не желает относиться всерьез к неминуемой опасности. Ему так легче, огонек еще теплится и греет, и темнота да холод поодаль прячутся, словно наивность и искренность юношеская не позволяют им к сердцу бардовскому подобраться. Да и те, кто возле костра остался – сам Геральт, Борх да зерриканки – то ли замечают этот огонек-лепесток, то ли просто навстречу идут попытке Лютика атмосферу разрядить. Улыбаются. Усмехаются. Ведьмак расщедривается на целую лекцию о драконах, которые – надо же! – существуют. И – опять надо же! – объясняя, взгляда не отводит, не в пустоту говорит, а именно с бардом информацией делится. Пока речь не заходит о золотых драконах, а Борх, перенимая инициативу менестреля, не вызывает общее веселье подтруниванием над рыцарями – и даже Геральт (в третий раз – надо же!) улыбается уголком губ, почти молниеносно… …- Ты сделал все, что мог. Больше ничего нельзя было сделать… Давай завтра уйдем? Если, конечно, ты дашь мне еще один шанс доказать, что я полезный попутчик… - Хммм… - Подадимся к морю… подальше от всех… Лютику действительно страшно, только черта с два он признается в этом себе или кому-то другому. Кого он хочет отвлечь-обмануть несуразной болтовней об оседлости на морском берегу, сам не знает менестрель – себя ли, после случившегося с Денеслейским рыцарем, Геральта ли, что до сих пор раздумывает, как поступить мог – и мог ли – чтобы Борха и его спутниц удержать да из пропасти вытащить… вопросы совсем несвоевременные да несуразные в голове крутятся – а меня ты стал бы спасать? Ведь даже не окликнул, не призвал к осторожности, руку не попытался подать, когда я оступился на досках этих старых… Заткнись, Лютик, заткнись, едва ли не в первый раз приказывает сам себе менестрель, жалобы твои да обиды мальчишеские на трудности осознанно избранного пути – последнее, что нужно сейчас ведьмаку. Не уйдут они ни к какому морю, ни завтра, ни в ближайшие дни, их так называемая беседа – всего лишь тот самый молчаливый переброс репликами на уровне устоявшегося со стороны Лютика понимания. Хоть ты и не признаешься никому, но ты сожалеешь, что не успел спасти этих троих. И я это знаю. Вижу. Так что держи мою очередную глупость, очередной повод отвлечься от тяжелых мыслей, очередную причину посмеяться надо мной, и не задумывайся о том, что я говорю всерьез – потому что понимаю. И сочувствую, что бы ты там ни думал… И нет, я не сочиняю очередную балладу – но, по крайней мере, ты меня не затыкаешь… …- Черт тебя дери, Лютик! Почему каждый раз, когда я оказываюсь по уши в дерьме, ты накидываешь сверху?! - Так нечестно… - Дитя-неожиданность, джинн, вот это все… Если судьба и может сделать мне подарок, пусть уберет тебя с глаз долой! - Хорошо… ладно. Узнаю финал истории от других. Бывай, Геральт… Менестрель потом поймет, как называется это чувство – то самое, что, словно яд, вместе с кровью растекается по жилам, выжигая сердце, замораживая дыхание, опустошая душу… потом. Сейчас он просто слушает – те самые горькие слова, яростно-равнодушные, нежеланные, несправедливые. Но, наверное, за все годы знакомства с ведьмаком – самые искренние. Хотел правды, Лютик, думает менестрель, щурясь и смаргивая слезы – горный ветер так же остер, горек и льдист, как прорезавшие воздух обвинения и пожелания никогда более не встречаться, бьет в лицо, сдавливает холодом, – так получи ее, глупый бард. Ты – не нужен. Ты – бесполезен. Ты – тот, на кого так просто свалить собственные проблемы. Ты… …кто ты, Лютик? Никто. Для ведьмака, чародейки, краснолюдов, дракона и его сопровождающих ты – никто. Есть рядом – ну и ладно, нет – то же самое. И если отношение чародейки и иже с ними менестреля не волнует – не к ним же в попутчики он напросился, – то слова Геральта… …задевают? Да, наверное, так это называется, думает Лютик, поднимаясь по склону за эльфийской лютней, что оставил возле драконьей пещеры. Несправедливостью своей задевают. Дитя-неожиданность… ну да, на Смотрины ведьмак попал из-за Лютика, это верно. Но ввязываться в драку его никто не просил… хотя ладно, ввязался бы все равно. Однако вот требовать Право в качестве награды – инициатива самого ведьмака, извините-подвиньтесь, как говорится. Джинн… тут оба хороши, нечего с больной головы на здоровую валить всю ответственность. Да и не в джинне, скорее всего, дело. В Йеннифер, размышляет менестрель, перебирая лютневые струны. В той связи, что между ней и ведьмаком Желанием вспыхнула, их жизни да судьбы связала… той, что оба принимали за нечто настоящее и искреннее, а теперь и знать не знают, так ли это на самом деле… Звенит-льется мелодия с ласковых струн, тихая, отчаянная, больная, вяжется-сплетается узелками крепкими с мыслями бардовскими, с чувствами, что то ли его, то ли отголоски чужих чьих-то, спрятанных, невысказанных, способных с равной силой и к жизни вернуть, и убить… Прекрасна она, словно звезды, Но темна красота той любви – Мой разум в смятении, На все прегрешения Пойду – взглядом лишь позови. Сверкают грозой горизонты, В ней боль, жажда, похоть и страсть. И новость плохая – Я ей проиграю, Скажи, любовь, как же так вышло у нас? Но исход неминуем – Всё разрушит она поцелуем. Но исход неминуем, Сладок яд поцелуя. Она завлекает и манит В плену жарких страстных ночей, Рассвет ярко-алый Пылает сигналом – Глупец, уходи же скорей! Любовь моя, слаб я и жажду, Коль это дорога моя – Вердикт принимаю, Тебе подчиняясь, Присяжный, палач и судья. Наш исход неминуем – Всё разрушит она поцелуем. Наш исход неминуем, Сладок яд поцелуя… …И возненавидеть бы их, задумывается Лютик, пытаясь согреть дрожащие руки у краснолюдского костра – четверка наемников в стороне подъедает запасы да строит планы на королевскую награду. Геральта да Йеннифер возненавидеть, за то, что друг друга ударили, а попало по менестрелю… только не получается. Нет ненависти. А была – так ушла уже, унеслась, вместе с ветром, что слезы смахнул да в холодных горах горечь их в земле схоронил. Себя ненавидеть надо. За то, что дурак, пусть и иначе считал. За то, что думать позволил себе, будто что-то значит для ведьмака, что нужен ему. За то, что слишком крепкой эта привязанность да вера в согревшуюся душу ведьмачью оказалась, в сердце укоренилась, сильно, цепко, не сорвать да не выкорчевать… а как? Избавиться как от этого чувства безымянного, что наизнанку выворачивает, душит да рвет изнутри – так, что сил нет, дышать невозможно этой темнотой, этим холодом да отчаянием, одиночеством этим жить, осознанием, что не нужен, не нужен, не нужен… И Лютик… А что Лютик? Понимает он, как называется это чувство, вот что. Не сразу, день за днем, постепенно – пока угасает огонек-лепесток, пока тьма да холод, радуясь ослабевшей защите, к сердцу подбираются, вгрызаются шипами острыми, прорастают щупальцами в душе расколотой, оплетая-пленяя ледяной паутиной, душат, давят на затихающее пламя, что ни сберечь теперь, ни согреть не способно… …пока однажды, лежа на застеленной узкой кровати и невидяще глядя в потолок тесной комнатушки в Хенгфорской таверне, менестрель не осознает – хватит. Хватит. Из-за ведьмака огонек вспыхнул – но не ради него одного горел-теплился. Не сошелся клином свет на Геральте из Ривии, не стоил Белый Волк угасания этого, и слишком велика честь – признавать его единственным смыслом жить и творить для других… что-то обрывается внутри, слева под ребрами, там, где когда-то было сердце… вот только почему – было? Оно там до сих пор. Живое. Стучит, часто-часто, из последних сил сопротивляясь темноте и холоду – и Лютик, зажмурившись, беззвучно молит – гори же! Выжигай тьму, расплавляй лед – потому что сковывают они и ломают, ранят насквозь, вскрывают память о прошлом и, будто назло, самые горькие слова-моменты на свет безжалостно вытаскивают… смотри, менестрель, на то, что привело тебя к этому моменту здесь и сейчас… Гори, умоляет Лютик, до крови закусив губы, чтобы не завопить, гори – если только так я могу выжить, не задохнувшись от одиночества, тогда гори – обращай в пепел минувшее, очищай пламенем настоящее, а с грядущим я как-нибудь сам разберусь… …он боялся замерзнуть? Да невозможно это – когда почти уснувшая искорка вдруг разгорается с такой силой, что Лютик едва успевает развернуться и уткнуться лицом в подушку. Слепяще-алое зарево яростных вспышек бьет всполохом под сомкнутыми веками, темнота раскалывается паутиной огненных трещин, шипы-щупальца плавятся, вскипают, шипят недовольно… и тут бы остановиться, но отчаяние и гнев пламени выходят из-под контроля, вырываются на свободу – несказанным, неспетым, непрожитым, не пройденным, невозможностью вернуться, неспособностью принять, нежеланием простить… …Лютик открывает глаза. Поднимается на ноги, привычным жестом перекидывает через плечо ремень лютневого чехла. Публика ждет песен, хозяин – платы за комнату. Пора тебе, менестрель. …Боль. Так это чувство называется. Называлось. Теперь его уже нет. Ушло. Скатилось по лицу последними растаявшими осколками холода. Оставило после себя пустоту, что болеть уже не способна. …- В любом случае, ты пахнешь Смертью и Предназначением, подвигами и разбитым сердцем… И ведь со всем он угадал, усмехается невесело Лютик, вспоминая ту уже ушедшую в минувшее встречу. И про смерть, и про предназначение, и про подвиги и сердце разбитое. Вот только последнее, чего мог ожидать тогда менестрель – так то, что это сердце окажется его собственным. Сгорай, шепчет неслышно бард. Ведьмаку. Дороге, что их связала. Прошлому, что не вернется. Самому себе – наивному мальчишке, которому пришло, наконец-то, время повзрослеть и понять, что даже с разбитым сердцем можно жить. Вот же оно. Стучит – спокойно, ровно, размеренно. И пальцы все так же точны, перебирая струны и зажимая аккорды. И голос по-прежнему чист и ясен. Цветы придорожные – уязвимы, да сильны упрямством своим, что заставляет к солнцу пробиваться. Просты и мелки лепестки, но ярки и заметны, вот и бери этим. А то, что сок едок и горчит… кому какое дело? Кто ты, Лютик? Для них – никто. А для себя? Ты нужен самому себе. Уже что-то, правда? И кто знает – может быть, однажды над выжженной пустыней, в которую превратилась твоя душа, сжалившись, пронесется грозовая туча, ливень напитает землю, и на островке пустоты появится крошечный оазис тени и спокойствия… может быть, однажды ты окажешься нужным кому-то. По-настоящему. Ничто не начнется, пока что-то не завершится, освобождая место и время. Поэтому – сжигай мосты. Испепеляй прежнюю жизнь – ради пока еще неизвестной грядущей. Гори, Лютик. Сгорай. ***