Burn, Jaskier, burn

*** Людьми Искусства полнятся земли Континента. Теми, кто владеет пером и словом, музыкой и голосом, кистью и красками, резцом и молотком, сердцами и разумами человеческими. Лютик, наверное, может сказать… … - Ты ведь Свиристель? - Что? Нет. Да. Нет. Где ты слышала это имя? - Многое можно услышать, когда ты в бегах. - А ты в бегах… потому что в тебе эльфийская кровь, я совсем забыл об этом, прости… …что многое изменилось в его жизни за последние месяцы, честно говоря. Да и не только в его – это если совсем уж честно. Многое, как оказалось, пропустил менестрель в событиях Континента необъятного, которому ни дел, ни интереса не было до скитаний Лютика – жизнь то шла неторопливым шагом, то неслась бешеными скачками где-то в стороне, едва касаясь дыханием да голосом, пока один скромный бард тратил свое время на истории о приключениях некоего ведьмака. Нильфгаардское нашествие так внезапно и быстро стало реальностью, что Северные королевства едва-едва успели опомниться, как стратегически важная территория Цинтры оказалась занята. Мало того, стала убежищем, тихой гаванью для эльфийского народа, против которого в удивительном согласии ополчился едва ли не весь Север. Изгнанные с собственных земель, притесняемые, почти уничтоженные, но до сих пор не оставляющие попыток вернуть свое, эльфы вдруг обрели дом и нежданных союзников в лице тех, кто для остальных был противником. Враг моего врага, верно?... …вот только станет ли он моим другом, спрашивает себя Лютик, узнав-услышав информацию о происходящем на Континенте. Свои цели преследует Император Эмгыр Белое Пламя, захватив Цинтру, и одним богам известно, насколько далеко эти планы зайти могут и как скажутся-сбудутся на чужих судьбах… впрочем, судя по тому, как обращаются с пленными эльфами в той же Редании, куда после Кайнгорна вернулся менестрель, Зинтрия – сейчас, по крайней мере – для народа Seidhe далеко не худший вариант развития событий. Видит менестрель, как ломают да унижают эльфов, за решетками тюремными держат да оскорблениями осыпают каждый раз – и понимает, что не по душе ему это. Вот не по той самой душе, что казалась пустой да выжженной, равнодушной и безразличной ко всему и всем. Помнит Лютик – помнит выступление свое у могучего дуба Блеобхериса, у Места Дружбы, как друиды его величают… помнит, как, презрев все законы и правила сего священного места, напали гвардейцы реданские на слушателей, что от людей отличались лишь одеждой да формой ушей. Помнит – крики да кровь, что землю окропила, отравила злобой человеческой чистоту незапятнанного ранее искусства, что жило и дышало для всех и каждого, вне зависимости от народностей и верований… помнит менестрель – как осознал тогда, что однажды придет и его время. Помнит он и другое – то, что понял однажды очень давно, под сводами темной душной пещеры в Долине Цветов. Чужая боль не перестает быть болью, и тогда он ничего изменить не мог, ни словом, ни действием. И пусть сейчас Лютик задавил-сжег в себе этот дар-проклятие понимать да чувствовать других – теперь он способен. Сказать. Сделать. Помочь. Спасти – не себя, так других. Как цветок превратить в птицу? Да легко. Назваться однажды Свиристелем, тайком проводя группу беглых эльфов на лодку в Оксенфуртских доках, пару раз услышать-упомянуть собственное прозвище среди тех, кто сочувствует Seidhe – и вот уже бродячий менестрель в кричаще-ярком кафтане и шапочке с малиновыми перьями по вечерам развлекает полупьяную публику Оксенфуртского трактира, а ночью отводит эльфов в доки к лодкам да кораблям, что доставят их в новый дом – Зинтрию, где Seidhe ищут (а может быть, даже и находят) надежду на мир и возрождение… …назваться птичьим прозвищем легко. Обрести заново крылья, вместо тех, что спалил однажды сам – труднее стократ. Почти так же трудно, как заставить иссушенную землю пустыни вновь стать плодородной. Трудно… и Лютику-Свиристели кажется, невозможно даже. И все равно, каждый вечер он заставляет себя петь героические да приключенческие баллады, томно вздыхать над романтикой очередных выдуманных сказок-преданий, насмехаться над собственными глупыми да скабрезными шутейками-песенками, неизменно завершая выступление одной из трех самому уже надоевших композиций, которые разве что каждая собака в унисон не подвывает. Чеканная монета. Сладкий яд поцелуя. Гори, Мясник… и если первые две звучат уже почти легко, почти механически, заученные, отпущенные на свободу и практически ничего уже не значащие, то третья… еще держит. Еще не обрело крылья это воспоминание-пожелание, еще не нашло звучания своего правильного – того самого, что душу бардовскую от последней связи с горечью прошлой освободит. Потому и поет ее Лютик второй раз иначе, чем первый, третий раз – не так, как во второй, четвертый, пятый и все последующие – всё по-другому. Всё не так. Вроде и ноты те же, и слова не изменились, и музыканты, что сопровождение да настроение нужное создают, играют по-прежнему, но… Не то. Нет нужного баланса между яростью и спокойствием, а голос собственный будто от сердца разбитого и души спаленной отдельно живет… И все равно – поет Лютик. Одно и то же, каждый раз иначе. Пусть не ему это нужно, но другим – вдруг поможет как-то? Беззаботный да смешливый менестрель, трусоватый да пугливый – что с него взять? Кто заподозрит яркого и нелепого шута в том, что где-то далеко, в приграничной Нильфгаарду Зинтрии, стало на несколько эльфийских улыбок больше?.. …по-другому как-то сегодня все. Настраивает лютню свою менестрель перед последней песней, разглядывает переплетение золотистых узоров, легко касается пальцами – музыка по-прежнему послушна барду, инструмент легок и покорен, будто сам поет, рождает мелодию гибкими линиями корпуса, летящими вертикалями грифа, звенящим натяжением струн. Чужая, эльфийская лютня, созданная для нечеловеческих рук – а словно для самого Лютика предназначенная, насмешкой Судьбы к нему попавшая и столько изменившая в его жизни. Не все же так плохо было, верно?.. … - Бард. - Ведьма… …именно сейчас, да? Вот именно сейчас, когда он на последних словах песни впервые ощущает не горечь и пустоту, а свободу. Свободу, которую так долго искал, то звучание, которое обрел, примирившись с пониманием того, что не только горечью одной было прошлое его пронизано-отравлено. Свободу, осознание которой ошеломляет Лютика настолько, что он едва не теряется в собственном ощущении, забыв, где находится. Было – все было, и счастливое, и больное, все свершилось и прошло, сгорело, рассыпалось пеплом, угасло, и неважно, что тот, кому слова предназначались, не услышит их. Главное – менестрель сказал. Так, как желал сказать – просто и отчаянно, без жалости и сомнений, с полным осознанием того, что предел невозврата действительно пройден… …именно сейчас – прошлое решает о себе напомнить. Вот только – прошлое ли, думает Лютик, глядя на стоящую в дверях трактира чародейку. И она, и он сам – уже не те, кем были, когда разошлись их пути. Менестрель изменился – не тот наивный да восторженный мальчишка с огоньком-лепестком в сердце, что согреть всех и каждого желал. Искорка новая зажглась, иначе теперь теплится, сама выбирает, с кем делиться, и от ведьмака уж точно не зависит. И Йеннифер другая. Потрепанный грязный плащ вместо шикарных нарядов, свободные черные локоны усмирены узлом на затылке, красок ярких да вычурных на лице нет – и само лицо тоньше, проще как-то стало. Нежнее, что ли. Почти человечнее. Да и в глазах, что по-прежнему фиалками светятся, нет той снисходительности. И в объятии, не крепостью, а внезапностью своей выбившем из головы Лютика все заготовленные едкие словечки – ничего, кроме тихой и какой-то отчаянной радости от встречи со знакомым среди враждебных чужаков. …- Нам ведь лучше без него. - Да… Так ведь действительно – лучше, ему-то уж точно, и мысль эту, столь же простую и очевидную, сколь и неожиданную, не способно заглушить даже отвратительное вино. Что им обоим делить, в самом-то деле? Да и чародейка без высокомерия привычного своего почти на человека похожа – когда выслушивает, разговаривает, спрашивает… случилось что-то с ней, серьезное что-то, понимает Лютик, хотя сам вопросов не задает. И то, что помощь ей нужна – не просто красивые слова, не повеление чародейское, а искренняя, пусть и неумелая просьба. И Лютик… А что Лютик? Да ничего. Отводит Йеннифер, нильфгаардского генерала и еще нескольких эльфов на корабль, попутно вляпавшись в неприятности – почти как раньше, не сумев удержать язык за зубами. Не единственное «как раньше» за сегодняшний день, кстати говоря. Чародейка не в счет, но вот эльфы… благодарность, первая, выраженная открыто, в негромких словах и взгляде темных глаз юного Seidhe, что отзывается теплой вспышкой в груди, почти забытым пониманием, осознанием собственной «не-бесполезности». Впервые за долгое время Лютику легко, так, что даже смеяться хочется от недальновидности собственной. Ждал он, ждал грозовую тучу, да так на ожидании сосредоточился, что не заметил, как та мимо прошла, окропила иссушенную пустыню дождем, да и дальше путь свой продолжила. Свиристель – дождь этот. Человек, который действительно смог что-то сделать важное и необходимое для других. Который так неожиданно для самого себя обрел… не друга, нет, но собеседника и слушателя в лице утратившей Силу чародейки. Который столь же внезапно стал… нет, не другом, конечно, но все же тем, кому доверились. Другие люди. Эльфы. Йеннифер. Свиристель. Человек, миф, легенда. Очередная выдумка странствующего менестреля – только на сей раз она нечто большее, чем просто слово. …- Я тоже боюсь. Того, что однажды музы перестанут говорить со мной. Ведь кто мы, если неспособны делать именно то, ради чего родились на Континенте? - Мы найдем другую цель. Лучше прежней. - Хаос никогда не спишет со счетов подобных тебе, Йеннифер из Венгерберга. Уж в этом я уверен… Если бы Лютик хотел солгать чародейке, он бы солгал. Или просто промолчал бы. Но он говорит – как всегда, как раньше, как тот прежний искренний и открытый миру бард – именно то, во что верит. Во что хочет верить. Во что желает верить всем покрытым сеточкой невидимых шрамов сердцем, всей сожженной дотла слабой человеческой душой. Будет ли так на самом деле – менестрелю то неведомо, но раз у обычного человека хватило сил обрести в собственном либо даре, либо проклятии, новый смысл, почему не получится у чародейки? Если не здесь – может быть, в Зинтрии обретет она то, что то ли утратила, то ли не нашла еще? Прощай, Йеннифер. Удачи тебе. И попутного ветра. Возвращаясь в доки, Лютик ловит себя на ощущении почти полного спокойствия и уверенности. Вот так. Мир барда, оказывается, не обязательно должен вращаться вокруг Белого Волка… *** …даже когда его силой заставляют вернуться на прежнюю орбиту, обреченно вздыхает менестрель несколько часов спустя, когда обнаруживает себя привязанным к стулу в том самом чертовом трактире. Ирония, чтоб ее, не может не оценить столь горькой шутки Судьбы Лютик – там, где он осознал свое право быть свободным, этой самой свободы его и лишили. А скоро, судя по всему, лишат и… …- Люди думают, что Хаос рождается из пустоты, но это не так. Чтобы черпать его, нужен источник. Огонь – источник запретный, поскольку он пожирает почти всех, кто черпает из него. Тут нужен большой талант – тогда тело может выдержать. Но он… сожжет твою душу… Еще вчера было бы иначе. Еще вчера слова огненного чародея отражали бы самого Лютика не хуже зеркала. Искусство, что не рождается из пустоты. Огонь в собственном сердце как источник для творения музыки и слов. Спаленная до пепла душа и тело, что смогло выдержать напор пламени, но осталось лишь пустой оболочкой. Еще вчера… …ничего не изменилось бы, понимает менестрель, сплевывая кровь. Ох, Геральт, за какие заслуги ты мне в награду, за какие грехи в наказание, думает Лютик, без отчаяния и почти без страха, устало как-то даже. Крепко имена да судьбы барда и ведьмака переплелись-связались, настолько крепко, что узлы многие до сих пор распутывать приходится. Ничего не скажет огненному чародею менестрель, ни добровольно, ни под пытками, пусть даже те и способны навсегда лишить барда возможности играть на лютне – какой смысл переубеждать упертого упрямца, что вбил идею себе в голову и выбросить никак не желает, хотя видит, что никаких результатов его действия не приносят и скорее отправят Лютика к праотцам, чем выбьют из него что-то еще, кроме криков и стонов? Не скажет бард. Не знает. А знал – тоже не сказал бы, потому как хоть Белый Волк та еще сволочь бессердечная, а все ж выдавать его негоже. Неправильно. Несправедливо. Пусть и клал ведьмак на эту справедливость свой медальон, мечи, подковы Плотвы и… что там еще кладут?.. …- Очень жаль, что ты так бесполезен… …больно. Запястья и щиколотки саднят от веревок, ладони горят почти в буквальном смысле, на губах запеклась кровь, на языке привкус железа и соли, а где-то в груди за ребрами – страх, сильный и выматывающий душу ужас не за себя самого даже, а за то, что вот сейчас он не выдержит, сломается, останется обугленным телом или горсткой золы на трактирном полу, и никто не узнает, не сможет, не успеет – найти этого чертова ведьмака, предупредить его… …когда появляется Йеннифер, Лютик уже мало что понимает. А парой мгновений позже не понимает вообще ничего – как, зачем, почему, неужели утрата Силы лишила чародейку и разума заодно, раз Йеннифер бросается на выручку менестрелю, имея в арсенале лишь бутылку с дешевым пойлом? Пытается бард хотя бы эту ненормальную от смерти неминуемой спасти, от чародея огненного, что Лютику руки поджаривает – да вот только чародейка себе на уме… весьма изобретательном уме, надо сказать, осознает менестрель, и не может – несмотря на боль да жжение – не отдать должное сообразительности Йеннифер. Ошибся он – на удачу свою ошибся, решив, что чародейка лишь на силу свою положиться в опасной ситуации способна. Вот только ответа на незаданный вопрос так менестрель и не получит – почему Йеннифер спасла его, зачем так поступила? Ради благодарности? Да больно это нужно чародейке, несмотря на ее слова. За неизвестную услугу в будущем? Так Лютик уже сделал со своей стороны все возможное, чтобы помощь Йеннифер да генералу нильфгаардскому оказать, и сам взамен ничего не просил… или же это – благодарность самой чародейки? Ни черта я в вас не понимаю и никогда уже не пойму, сдается Лютик, прижимая к груди обожженную руку, да и неважно сейчас это. Геральт, чтоб его, не знает об опасности, о чародее огненном не знает, о поисках и угрозе не знает, и не предупредить его никак – Йеннифер порталы создавать неспособна, сам Лютик и представления не имеет, где ведьмака искать, а знал бы… …попытался бы? Сделать что-то? Предупредить? …Я сжигаю мосты… Да. Пусть и не связана искорка новая с Белым Волком, с минувшим не сплетена, настоящим рожденная, грядущее освещающая, все равно – да. Не из-за ведьмака. Из-за Ребенка-Предназначения, вокруг которого столько опасностей бушевало, да не меньшее их количество еще ждет, сплетая тенета людские да чародейские. Должен Геральт знать – чтобы поторопиться с поисками, а коли нашел уже – так с защитой. Вот только как довести до сведения ведьмачьего информацию эту, если сам Лютик не в состоянии, а Йеннифер злится да ругается отчаянно, словно дева беспомощная, будто не она только что пол-лица сожгла огненному чародею? Смекалка же никуда не делась, хоть и Сила утрачена. И Лютик… А что Лютик? Да ничего. Сомневаться начинает в этом он совсем скоро, заприметив, как разделились они, куда забежала Йеннифер, скрываясь от недовольных ее выходкой горожан. Загнали-таки птичку в клетку, чертыхается менестрель, глядя через окно борделя на связанную чародейку и не понимая – в который раз за это утро – за каким лешим, собственно, ему-то самому это нужно? Чтобы позволить затянуть себя в круговорот услуг-благодарностей? Благодарим покорно, собственных забот хватает, чтобы в чужие еще вмешиваться. О другом думать надо Лютику – не попросят ли его вежливым пинком из трактира, успеет ли он помочь другим эльфам, что скрываются от реданских гвардейцев в оксенфуртских подворотнях, как кровь с рубашки вывести, ибо негоже в потрепанном таком виде перед публикой выступать, и… твою ж налево, Йеннифер, как ты… куда ты…? …любопытство сгубило кошку, обреченно вздыхает менестрель, когда за ним с лязгом захлопывается дверь тюремной камеры. Черт бы побрал вас всех. Видимо, настал черед Лютика расплачиваться за прегрешения минувшего – раньше ведьмак из-за него в неприятности попадал, теперь той же лопатой накидывает Судьба-насмешница проблем из-за Геральта самому менестрелю. Только вытаскивать теперь барда Белый Волк не будет. Больно от этой мысли? Должно быть, наверное. Вот только нет. Ровно как-то. Безразлично. Немного холодно только если – и в том, что искорка новая не может этот холод прогнать, ее вины нет. С прошлым он связан – невозвратным, не прощенным… …не прощенным ли? А за что тебя прощать, Геральт, коли ты сам своей вины не осознал – да и едва ли посчитал за таковую слова свои, что уйти вынудили, отстраненно думает Лютик, подбрасывая крошки незамысловатой тюремной трапезы соседям-мышкам, единственным сейчас его друзьям и собеседникам. Тем более что к прошлому возврата нет – а есть ли у наших с тобой дорог общее грядущее, кто ж скажет-поведает? Кто я для тебя – то мы выяснили уже давно, а вот кто для меня ты? Кем был? Кем являешься теперь? Кем станешь – и станешь ли? Потому как единственное, что мне о тебе известно – ты жив. И нет прежней радости, тепла прежнего нет от этого знания. Живой – и живой, и живи себе дальше. Все просто. Одного только Лютик не знает. Решить не может до сих пор для себя – как поступит он, если вдруг – Судьба ведь и не такие шутки выкидывает – их пути с ведьмаком снова сойдутся. Принять? Сделать вид, что чужие? Притвориться, что ничего не случилось? Чего сам Лютик хочет от этой встречи, которая неизвестно еще – произойдет ли вообще? Ничего, наверное. Что-то новое, иное возможно только если Геральт, подобно самому менестрелю, изменился. Если понять сумел, что ранить могут не только мечи. Шрамы прошлого что – они не тревожат, зарубцевались, неживой тканью раны затянулись, пусть и невидимые, прежний менестрель исчез в пустоте, развеянный пеплом собственной боли, нет к нему более возврата. Только так – заново. В противном случае они просто будут несовместимы – новый Лютик… *** …и прежний Геральт, что замер в проеме распахнутой тюремной решетки. Первая мысль – непонимающая. Что ты здесь забыл? Вторая – настороженная. Меня искал? Для чего? Третья и все последующие – какие угодно, только не радостные «Нашел! Пришел! Выручил!». Так думал бы тот, кого уже нет, восторженный и наивный менестрель, что хвостиком следовал за ведьмаком и однажды навсегда остался в горах Кайнгорна незримой тенью свой же горечи. Нынешний Лютик подарков от судьбы не ждет, помнит, наученный опытом горьким – за любое чудо платить нужно. Не просто так Белый Волк здесь, не в память о старых временах барда спасать пришел, не по доброте душевной выручить из заточения решил, не извинения за слова свои необдуманные принести захотел, потому что если так – тогда к чертям все обиды и недосказанности, и можно позволить себе поверить… …Лютик позволяет. Позволяет себе на мгновение стать прежним собой – тем, кто готов был принимать ведьмака любым и просто радоваться тому, что тот рядом. Позволяет Лютик – пытается разорвать и отбросить так внезапно настигшее прошлое, забыть и простить, даже не дожидаясь извинений, шагает вперед и обнимает. Крепко. Быстро. В глазах покалывают остатки недавнего холода. Вот только в ответном объятии – лишь касание ладоней. Ничего не изменилось, понимает Лютик, отступая и уже жалея об этой вспышке. - Я тоже скучал. Ложь. Но Лютик делает вид, что поверил. Он все еще – черт бы побрал эту его прежнюю верность – хочет верить. Искорка, та самая, новая, его собственная, но такая же глупая, как и та, что угасла – хочет верить, что есть у него и ведьмака общая дорога, цель общая, слова, приключения и костры, что разделить снова можно, баллады, что крылья обрести способны да истории правдивые вновь до людей донести… - Какими судьбами? - Нет времени, нужно идти. - Уверен? - Да. Вот только нет, Геральт. Ты и правда так недогадлив, или же только вид делаешь, до сих пор пытается понять менестрель, высказывая, выбрасывая из себя те отголоски обиды – ведь ему действительно было обидно. Себе Лютик врать не станет, что при виде ведьмака воспоминания об их расставании всколыхнулись-проснулись снова, тут уж сжигай – не сжигай те самые чертовы мосты. Другое дело, как относиться к ним теперь, когда решение уже принято не позволять прошлому себя задеть-ранить. Но все же короткой вспышкой давит, горит в груди минувшее, и Лютик, вновь шагая навстречу ведьмаку, в последнем отчаянном порыве повышает голос – не надо мне «лютикать», я разговариваю с тобой, чертов ты Белый Волк, раз-го-ва-ри-ва-ю, желаю и пытаюсь нам обоим дать шанс не к возвращению, а к началу, так что же ты услышать меня не хочешь? Слова помимо действий не используешь? Потому что, Геральт, обычные люди ведут себя именно так, а раз уж ты взаимодействуешь с ними, так за годы, рядом проведенные, хоть бы научился чему-нибудь!.. - Нужна твоя помощь. …бесполезно. Помощь. Не ты, менестрель. Пришел – не потому, что в самом деле скучал, узнал о проблемах и хотел спасти, сам, без лишних просьб. А потому что – помощь. В чем-то, с чем великий Белый Волк не способен справиться самостоятельно. И не сдался ведьмаку и даром этот «шанс на нечто новое», Геральт его даже и не заметил – а заметил, так проигнорировал. Прикосновение тяжелой ладони к плечу – не более чем очередной способ сказать «замолчи, бард», остановить нарушающий благодатную тишину поток горько-отчаянных слов. Где ты ошибся, Лютик? В чем? Когда? Почему с такой готовностью решил на те же грабли наступить да получить в лоб неотвратимым «не нужен»? Почему-почему… да все потому же. Чертова надежда. Глупое чувство. Да ладно. - Ладно уж. Больше он такой ошибки не совершит, дает себе слово Лютик. Пустота да тьма надежно запечатаны, за ранами зарубцевавшимися спрятаны, тревожить-вскрывать их – дело ненужное. В глазах по-прежнему колет, но они уже сухие – растаявшие остатки недавнего холода испарились, едва коснувшись ресниц. Искорка теплится да греет, спокойно и ровно, без ярких вспышек, холод не подпускает, сжечь не грозит. Молчи, ведьмак – какое тебе дело, что с мышами я разговариваю? Те, кто одиночество скрасил, заслуживают хотя бы благодарности да полноценного прощания… …- Что Йеннифер делала в Оксенфурте?... Следовало догадаться, усмехается невесело Лютик, полоща в ледяной воде окровавленную рубашку. Руки сводит и ломит, и еще пару дней назад это было бы как минимум тревожно и чревато несколькими часами вынужденной тишины – замерзшими пальцами струны как нужно не тронешь, лады-аккорды не возьмешь. Теперь же почти все равно, и даже приветственно в какой-то степени – холод хоть немного успокаивает обожженные ладони, которые теперь неизвестно еще когда восстановятся без должного лечения, да и восстановятся ли – тоже неясно… Вот только бард скорее эти самые руки напрочь отморозит, чем начнет о своих собственных неприятностях говорить тому, кому до них дела нет – прошло время жалоб, Лютик, время откровений да честности прошло, сгинуло вместе с огоньком-лепестком. Чародейка нужна ведьмаку, а коли за тобой, менестрель, Геральт пришел – значит, успели эти двое где-то пересечься-разговориться, да и обмолвилась Йеннифер о встрече нежданной-негаданной. А сейчас, видимо, пропала куда-то – коли Белый Волк сподобился на розыск того, кто последним чародейку видел. И Лютик… А что Лютик? Да ничего. Йеннифер так Йеннифер, спокойно решает он, мысленно благодаря ведьмака за то, что тот хотя бы сейчас лгать барду об истинных причинах их встречи не стал. Отвечает – так же спокойно, как и размышляет, так же ровно, как выжимает и встряхивает вымокшую насквозь, но от этого не ставшую чище рубашку – а если в размеренности движений и голоса пару-тройку раз прорываются-вспыхивают саркастические фразы и жесты, напоминающие его прежнего, так то всего лишь тлеющие угольки на пепелище. Не ворошить, не тревожить, не подкармливать глупыми надеждами да ожиданиями – и уснут-сгинут сами. Чародейка, неизвестная сила со странным именем, девочка… …вот разве что Дитя-Предназначение здесь действительно нуждается в помощи, понимает менестрель. И без того негоже ребенку разменной фигурой в чужом противостоянии быть, а уж жертвой становиться ради чьих-то амбиций непомерных – так то совсем не дело. Ох, Йеннифер, несладко придется тебе, думает почти сочувственно Лютик... хотя почему «почти», ловит себя бард на странной мысли, что действительно испытывает ту самую эмоцию по отношению к чародейке. Словно новая Йеннифер и изменившийся Лютик смогли увидеть и принять друг друга через эти изменения, смогли понять их. Не как враги они вели себя, расставаясь на лодке в Оксенфуртских доках. Перешагнули этот порог, который неизвестно еще был ли на самом деле настоящим, а не выдумкой-воображением менестреля из-за неприязни прежней к чародейке – за то, что ведьмака любовью-связью своей изводила-измучила. Неожиданна и нелепа мысль, что приходит в голову – настолько нелепа, что почти смешна. Если бы не все эти сопутствующие обстоятельства с утратой Силы и Ребенком-Предназначением, они с Йеннифер могли бы стать… …друзьями? Но у дружбы нет сослагательного наклонения. Нет никаких «если бы…». Не должно быть… …когда краснолюдский топорик пригвождает к поросшему ряской бревну рубашку, окончательно доконав ни в чем не повинную деталь одежды барда, все, что делает в ответ ведьмак – посмеивается над меткостью старого знакомого. И Лютик в который раз понимает, насколько безразлично ему это – ведь в прошлом он наверняка отреагировал бы как-нибудь вроде «Да уж, Геральт рассчитывал, что ты меня пришибешь этим броском – так сильно я его своей болтовней достал»… Совсем как раньше. Совсем иначе. Кажется, только сейчас – не в таверне, не в доках, не в плену у огненного чародея, даже не в тюрьме и не вот буквально несколько минут назад, а именно в этот самый момент менестрель окончательно осознает, насколько чужими он и ведьмак стали один для другого. Больно от этой мысли? Должно быть, наверное. Но – нет. - Что будет с Йеннифер? - Если причинит вред Цири, мне придется ее убить. - Ну конечно же, мы ее убьем, это даже не обсуждается, нужно только найти палку поострее… Но что если она тоже изменилась?... Иногда люди совершают глупости, когда думают, что загнаны в угол, Геральт. И говорят глупости. Но друзья для того и нужны, чтобы возвращаться. - Здесь другое… Разумеется, другое, кивает головой Лютик, поджимая губы и пряча усмешку горькую. Наверняка решил ведьмак, что о себе говорит менестрель, в друзья опять навязывается, Геральта оправдывает… Да только вот о чародейке сейчас думает Лютик – о том, что та потеряла и на что готова ради возвращения утраченного. О том, что понимает ее Лютик, наверное, как никто другой понимает, каково это. Когда болит так, что на все готов, лишь бы не чувствовать. Когда сердце дотла выжжено. Когда кроме пустоты и не осталось ничего. Когда сила, внутри живущая – музы ли, Хаос – вдруг отказывается по пути верному направлять. Когда больше не понимаешь, кто ты, если не способен творить то, для чего родился. Когда себя самого теряешь… Да, у Лютика получилось выбраться, пусть и сломав себя – перерождения без боли не бывает – найти цель новую в помощи другим, муз своих услышать заново, обрести в пустыне выжженной маленький оазис… Чародейка же просто решила более быстрый путь найти. В угол отчаянием загнанная, глупость совершила. Глупость сказала, дала понять, что цели собственные чужой жизни важнее… И все-таки понимает ее Лютик. Не одобряет, нет – но понимает. И скорее ее уже – безо всяких «если бы» – другом назовет, чем к таковым для всадника на лошади вороной себя в который раз ошибочно причислит. Йеннифер, ослабленная Содденской битвой, лишившаяся магии, вынужденная скрываться едва ли не от всего Севера и только-только получившая возможность обрести новый дом в Цинтре, – вот эта самая Йеннифер рискнула свободой и жизнью ради человека, которому и обязана-то ничем не была. Вернулась. Она. Не ведьмак, который в Кайнгорнских горах даже не обернулся, не окликнул, не собирался искать, а нашел лишь месяцы спустя и потому, что с иными поисками сам справиться не в силах был. - Прости меня, если что. Каждым словам свое время. Вот эти, что слышит Лютик, задержались не на месяцы, не на дни даже – на целую жизнь запоздали слова те, что ведьмак произносит. Спокойно произносит, между делом, как с лошадью своей разговаривает… хотя нет, лошади и то больше эмоций да внимания достается. Да и много ли искренности в этой просьбе – или же Геральт просто, по-своему интерпретировав слова Лютика о друзьях и возвращении, решает сделать столь же неуклюжий, сколь и неуместный реверанс в сторону их уже ушедшего в небытие расставания? Чего ты ждешь от менестреля, Белый Волк? Подтверждения, что не изменилось ничего, что все будет как раньше? Не будет. Не с нами – такими, кто подошел к моменту «здесь и сейчас». Не с тобой, для которого я по-прежнему все одно – что есть, что нет. Не со мной, для которого в отношении тебя и меня слово «мы» - отныне лишь простой звук, не подтвержденный, не согретый, не прожитый. А начинать заново… Мне, если честно, все равно. Надо ли оно тебе? Ведь если надо, то ты так и не понял. Поступил с предоставленной тебе возможностью так же, как Ярпен Зигрин – со своей меткостью. Вот как случится, ведьмак, думает Лютик, размеренно шагая рядом с новой Плотвой, добьешься ты своего, найдешь чародейку, спасешь девочку – и уйдет снова бард. Только на сей раз раньше, чем ты сам его прогонишь. И Лютик… А что Лютик? Да ничего. - О, я наповал сражен твоей пылкостью! Ты ведь так любишь делиться своими чувствами – «Ох, Лютик, я так печален, я на таких сложных щах, как же мне страшно…» - Лютик, заткнись. - Сам заткнись. Кстати, вот это у тебя хорошо получилось… По привычке надевает маску прежнего себя, замечая усмешку Геральта и не испытывая ни малейшего желания улыбнуться в ответ. - Лютик. Отведи ее в Каэр-Морхен. Цири знает дорогу. - Знаменитое Дитя-Неожиданность! Премного насл… Яблоко от яблони… Понимает, что со своим Предназначением Геральт прекрасно справится и сам, и что время менестреля рядом с ведьмаком близится к завершению. - Нас трое, и мы будем помогать друг другу. Что предначертано, того не избежать… И не намерен спорить с этим. Потому что – да. Простил. Сжег. Сгорел. Остыл. Предел невозврата пройден. ***