Закон, порядок и непредвиденные обстоятельства

— НЕТ! Кустистые брови седовласого мужчины, сидящего за столом, поползли вверх, но он ничего не сказал, а это было красноречивее любых слов. — Серьезно, Джек. Нет. В конце концов, почему снова мне? У меня что, мало дел? Заседания расписаны на две недели вперед, да и защита – не совсем моя специфика. Отдай его кому-нибудь другому. — Это твой парень, Прайс. Поверь мне на слово. — Это еще почему? — Нолан раздраженно поморщился и обернулся, встречаясь взглядом с окружным прокурором, давно ставшим ему больше другом, чем начальником. МакКой похабно ухмыльнулся. — Он в твоем вкусе. — Что… – .... – Что?... – .... – ... Джек!!! Джеку не было стыдно. Абсолютно. — Ты же знаешь, что я этого не афиширую, — устало выдохнул Нолан. — А что я такого сказал? – уголки губ Джека в противовес словам снова изогнулись в улыбке. — Ты… — Я просто дал тебе понять, Нолан, что это дело точно в твоем вкусе. Там все именно так, как ты любишь — вина неоднозначна, доказательств нет, парень утверждает, что его оговорили, и он никого не домогался. Мама девочки утверждает обратное. Имеем ее слово против его, и судебную систему США в качестве арбитра. К тому же, у нас катастрофически мало времени, дело передали нам буквально вчера вечером, а первое заседание уже завтра, — МакКой рефлекторно поправил и без того аккуратно сложенные на столе бумаги, забивая последний гвоздь в крышку возражений Прайса вызовом его профессиональному самолюбию. — Парень и так уже несколько раз переходил от одного адвоката к другому, а без хорошего защитника у него и вовсе нет шансов, и ты знаешь об этом не хуже меня. Присяжные взбесятся, узнав, что он домогался малолетнюю девочку, и он сядет, причем надолго. У тебя есть возможность все выяснить, взвесить и как следует разобраться. Может, это спасет невиновному человеку жизнь. К тому же... он и правда весьма ничего. — Джек… — простонал Нолан, закатывая глаза. — Я уже жалею о том, что рассказал тебе. — А я нет, – Джек посерьёзнел. – Ты не знаешь всего, Прайс. Мне не раз, и не два жаловались на то, что ты флиртуешь с практикантками и строишь глазки коллегам женского пола. Разумеется, никто не осмелится заявлять о подобном в открытую, но мне намекали на то, что ты домогаешься наших сотрудниц. — Это говорили ... женщины?! – Прайс не смог скрыть звучащего в голосе шока. — Скорее менее удачливые в отношении женского внимания мужчины. Так что прими дружеский совет, Нолан. Сбавь градус обаяния и прибереги свои фирменные улыбки для присяжных. — Фирменные... улыбки? — Да, те самые, из-за которых даже я порой захватываю тебе лишний стаканчик кофе. — Но я… Я не... — Ты услышал меня, Прайс. Если ты планируешь и дальше хранить свою тайну, веди себя так, чтобы мне не пришлось использовать твою ориентацию как единственное средство защиты твоей профессиональной чести. Ты все понял? Нолан рефлекторно кивнул. — Да. — Тогда свободен. И папку не забудь. Нолан был уже у двери кабинета, надеясь незаметно ускользнуть и "забыть" материалы дела, чтобы завтра в суде отдувался кто-нибудь другой, но Джек МакКой, когда это требовалось, был неумолим. Прайс подцепил папку с бумагами и бросил короткий взгляд на шефа. Годы выбелили волосы Джека, придавая ему сходство с побрившимся Санта Клаусом, но не стоило заблуждаться на его счет – своей профессиональной хватки он явно не потерял. В дверях Нолан еще раз обернулся, но Джек уже не смотрел на него, вернувшись к работе. Он бегло просматривал документы, изучая информацию и, судя по шевелению бровей, прикидывал что-то в уме. Пора было и Прайсу браться за дело. Времени действительно было совсем мало, а он, в конце концов, профессионал. В этот раз ему действительно придется выложиться на все сто. Забыв о раннем возвращении домой, Нолан сбежал вниз по лестнице, миновал пару поворотов и оказался в крыле, где содержали преступников, ожидающих суда. На входе, как и обычно, маячил Харрисон. Он безбожно зевал, и Прайс, совершенно неосознанно, повторил зевок за ним. — Такое скучное дело, приятель? — спросил Фред, радуясь возможности перекинуться с кем-то парой фраз в ожидании бесконечно длинной и одинокой ночной смены. — Сочувствую, Прайс. Джек последние полгода вообще с тебя не слезает. И как ты только это выносишь… Прайс ухмыльнулся. В контексте его ориентации это «не слезает» приобретало весьма интересный аспект. — К счастью, мне за это еще и платят, Фред, — отшутился Прайс, расписываясь в журнале посещений. — Хрустящими банкнотами с портретом Франклина, так что не мне жаловаться… приятель. — Кто клиент? — Некто.., — Нолан раскрыл папку, — некто Лукас. Как он тебе? — Беспроблемный парень. Как привезли, так и сидит неподвижно. Молчит. Все бы так. Хотя, — Харрисон пожевал губу, — насильники почти всегда такие. Тихие и спокойные с теми, кто может дать отпор. Им слабых подавай. А этот еще и педофил. — Да ну? — Ну... так говорят. Я, конечно, свечку не держал, но невиновные к нам попадают редко. — Человек невиновен, пока не доказано обратное, — привычно вставил Прайс, проходя сквозь зарешеченную дверь с засовом. — Презумция невиновности, слышал о такой? — Да знаю, Прайс, знаю. Но я работаю тут слишком давно. Харрисон довел Нолана до нужной камеры, открыл дверь, впустил его внутрь и исчез, оставляя обвиняемого и его новоиспеченного защитника наедине. Прайс все это время перебирал бумаги, не глядя на своего подзащитного. Сперва он хотел ознакомиться с фактами. Сперва он хотел, чтобы Фред отошел подальше. Когда шаги Харрисона истаяли вдали, Нолан наконец посмотрел на Лукаса и неожиданно растерянно моргнул. Мужчина действительно был хорош. Весьма хорош. Интеллигентного вида, он казался ровесником самого Прайса, молча горбясь за столом в своей тюремной робе, и смотрел на пришедшего сквозь бликующие в свете потолочной лампы очки. Прайс поймал себя на мысли, что ему хочется снять эти чертовы очки и рассмотреть, какого цвета у него глаза. Это был плохой признак. Признак того, что Джек МакКой слишком хорошо его знал. — Добрый вечер. Я ваш новый государственный защитник. Меня зовут Нолан Прайс, и завтра я буду представлять Ваши интересы в суде. — Отлично, — буркнул сидящий за столом, и Прайс не сразу его понял из-за густого акцента. Казалось, что мужчина просто мурлыкнул, будто кот. — Я тоже рад, мистер…? — Лукас. — Мне называть Вас по имени? — Почему бы и нет? Я не настолько важная птица, чтобы ко мне обращались на «Вы» и давно привык к простому обращению. Дети всегда говорили мне «ты» и называли меня по имени. Им было сложно выговорить «мистер Ларсен». — В зале суда я должен буду обращаться к Вам официально, мистер Ларсен, — пояснил Нолан и заметил, как мужчина ощутимо поморщился и, вздохнув, отвел глаза, принимаясь очень пристально изучать металлическую поверхность стола, — но пока что мы можем говорить так, как тебе привычнее… Лукас. У мужчины нервно дрогнул уголок рта. — Как будто в итоге это хоть что-то изменит для меня, — обреченно произнес он, и Нолан наконец опустился на стул напротив него. — Определенно изменит. Я один из лучших юристов нашего округа, — лучась наигранным позитивом, сообщил Прайс, открывая папку с материалами дела, — поэтому мистер МакКой и прислал именно меня. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы доказать твою невиновность. — Считаете, что я невиновен? — вяло удивился мужчина. — Это еще не доказано, так же как и то, что я виноват. — Я адвокат и должен верить в твою невиновность, — деловым тоном произнес Прайс. — Или ты хочешь сказать, что действительно домогался той девочки? — Конечно же, нет. Я никогда не испытывал влечения к детям, — устало пробормотал Лукас, и Прайс услышал как что-то клацнуло металлом о металл. Лукас положил очки на стол. Нолан поднял взгляд на своего подзащитного и замер, сглатывая слюну. У него были ореховые глаза. Орехово-карие с игривыми крапинками более темного оттенка вокруг зрачка. А от внешних уголков этих невыносимых глаз разбегались солнечные морщинки, выдавая то, что когда-то Лукас вел куда более счастливую жизнь и очень много смеялся. Нолану внезапно отчаянно захотелось посмотреть, как смеется Лукас, как эти яркие морщинки лучиками расходятся от сияющих глаз, пока рот непроизвольно складывается в улыбку, рвущуюся непрошенным смехом изнутри. Нолану внезапно очень хотелось, чтобы Лукас действительно оказался невиновен. Как непрофессионально с его стороны. — Что ж, значит я не ошибся, — улыбнулся Прайс и отодвинул бумаги в сторону. Он изучит их позже, для этого у него будет целая ночь, полная кофеина, книг по юриспруденции и карандашных пометок. Прайс всегда тщательно готовился к делам, но сейчас у него вдруг возникла и личная мотивация превзойти самого себя. Нолан знал, что это не имеет особого смысла, что парень натурал и в случае благоприятного исхода дела никогда не сможет отблагодарить его так, как Нолану бы действительно хотелось, но если Прайс сумеет выиграть это дело, то, может быть, он хотя бы сможет увидеть, как Лукас улыбнется. Возможно, даже ему. Чудовищно непрофессионально с его стороны. — Итак. Я хочу услышать твою версию событий, — сказал Нолан, провоцируя Лукаса снова оторвать взгляд от стола. — Я ничего ей не сделал, — медленно произнес он, глубоко вздыхая. — Я ничего не делал никому. Это детский сад. Работая воспитателем, я должен проводить время с детьми. Дети гораздо непосредственнее, и часто ведут себя куда свободнее взрослых. Иногда они просятся на руки, особенно когда читаешь им книгу, но я никогда не допускал подобного. Иногда они просят помочь им поправить нижнее белье или переодеть мокрую футболку, и в таких случаях я всегда приглашал коллег женского пола, чтобы не делать этого самому. Я не извращенец. Для меня дети — это только дети. Я люблю их, конечно, но в другом смысле. Я сам отец. — Жена? — Ушла к другому. Нолан выпятил губы, дотронувшись до кончика носа верхней губой. Он делал так каждый раз, когда слишком глубоко погружался в раздумья. Клиент — мужчина, разведенный, с детьми. Черт возьми, это не дает ему ничего. Если бы брак гарантировал отсутствие отклонений, всем было бы куда проще жить, но, к сожалению, именно брак зачастую являлся прикрытием многочисленных девиаций. Добрая половина сексуальных маньяков оказывалась на поверку примерными мужьями и отцами. А Лукас вдобавок еще и разведен. Прайсу было совсем не за что зацепиться, а значит его ожидала долгая серия изматывающих и крайне напряжённых заседаний, где будет разбираться масса деталей, включая форму члена его подзащитного и его размер. Они притащат несчастную девочку в суд, словно испуганный ребенок сможет сделать что-то большее, чем просто кивать головой. Они приведут кипящую праведным гневом мать, и заседание сведется к ядовитым оскорблениям. А уж если они приведут отца, тот и вовсе может полезть к Лукасу с кулаками. В практике Нолана случалось и такое. — Этот акцент, — спохватился вдруг Прайс. — Ты давно в Штатах? — Около полугода. Я родом из Дании. Это в Европе. — Я знаю, где это. Не все Американцы считают США центром мира, — задумчиво проговорил Нолан и собрал разложенные перед собой документы обратно в папку. — Кажется, у меня есть идея, Лукас. До встречи завтра в суде. И постарайся сегодня выспаться, ты нужен мне завтра бодрым, свежим и максимально собраным. Окей? — Окей. Лукас надел очки обратно на нос, пряча от Нолана свои красивые ореховые глаза. Через 15 минут, выходя из камеры предварительного содержания, Прайс понял, что он полностью согласен с Джеком МакКоем. Это определенно было его дело и его парень. И он обязательно должен победить. Прайса не пугали сложности, связанные с делом. Его пугало другое – то, насколько хорошо его шеф, друг и учитель окружной прокурор Джек МакКой его изучил.

***

«Встать, суд идет» Привычная фраза заставила Прайса вынырнуть из задумчивого оцепенения и вскочить на ноги. Он сидел за столом темного дерева бок о бок со своим подзащитным и ожидал начала судебного процесса. Помещение суда еще несколько минут назад представляло собой какофонию гомона, шороха, скрипа стульев и шелеста бумаг. В момент, когда в зале появился судья, все звуки стихли. Воцарилась гробовая тишина. Прайс осмотрел грядущее поле боя, прикидывая варианты. Пока все складывалось не так уж и плохо. Судья был мужчиной, присяжные заседатели преимущественно тоже. Дело попало к Нолану слишком поздно, и он не смог повлиять на отбор присяжных, поэтому теперь ему предстояло работать с тем, что имелось. А имел он не самый плохой материал. Пусть даже сторона обвинения отобрала в качестве представителей только мужчин с малолетними дочерьми, все равно – мужчины оставались мужчинами, и на их солидарность можно было хоть как-то расчитывать. Прайс скосил глаза на соседний стол. Там сидела истица, представлявшая собой темнокожую даму средних лет, очевидно, мать пострадавшей девочки, и ее адвокат — чертова сучка Уиллер, самый беспринципный и аморальный, а потому самый эффективный правозащитник их округа. Это было неприятно, но не смертельно. Кейт Уиллер поймала взгляд Прайса и разъехалась в яркой ухмылке. А вот это было уже паршиво. Столь самоуверенная улыбка означала, что эта дрянь явно припасла какой-то козырь в рукаве. Рутина судебного процесса потекла своим чередом, и Прайсу стало уже не до размышлений. Работа правозащитника только с виду казалась скучной и однообразной, на деле же обычно ничто не происходило так, как в предыдущую сотню раз. Судебные дела были уникальны и неповторимы, как и люди, в отношении которых они возбуждались, и если судья за множеством заседаний еще мог иногда позволить себе об этом забыть, верша суд по привычной схеме, то для юриста-правозащитника подобная роскошь была недоступна. Это стало бы профессиональным самоубийством. Но Прайс не зря считался одним из лучших. Он бегло опросил мать пострадавшей, представлявшей интересы дочери на предварительном слушании, и снова сел на место, уступая допрос коллеге. Когда Уиллер вышла к трибуне и начала задавать вопросы, Нолан весь обратился в слух. Он оценивал не только сами слова, которые, безусловно, тоже имели смысл, он оценивал все, вплоть до позы, жестов и выражений лица. И чем больше он смотрел на Уиллер, чем дольше наблюдал за истицей, тем больше подспудно ощущал, что все эти непонятные обвинения попахивают каким-то злым и надуманным фарсом. Истице не верилось ни на грамм. Она не была похожа на разъяренную посягательствами мать ребенка, навевая своим поведением мысли о спектакле уровня школьной самодеятельности. Кейт Уиллер же сочувственно кивала ей в нужных местах, однозначно пытаясь пробить присутвующих на эмоции своими не слишком уместными комментариями, отчего Прайс едва сдерживал раздражение. Но, к сожалению, его недоверие ко всей этой ситуации не имело для суда никакого значения. Необходимо было убедить в надуманности обвинения судью и присяжных. К счастью, оппоненты не представили толком никаких доказательств, и это вселяло в Прайса оптимизм. Если все дело сведется только к его слову против слова Уиллер, в благополучном исходе дела не приходилось сомневаться, уж что-что, а говорить Нолан Прайс умел. Кейт сделала глупость, взявшись за это дело. У них не имелось ни вещественных доказательств в виде следов семени либо прочего ДНК Лукаса на одежде ребенка, ни записи видеокамер, ни даже свидетелей. Только слова 5-летней девочки против слов 40-летнего мужчины. А ведь дети обладают такой бурной фантазией… «Судом вызывается Лукас Ларсен!» Нолан поднялся со своего места, готовясь вести публичный допрос. Он посмотрел на Лукаса и попытался поймать его взгляд, чтобы хоть как-то ободрить, но датчанин настойчиво смотрел в стол. Смотрел так, будто действительно ощущал за собой вину. Это было нехорошо. Невиновные люди всегда смотрят прямо, не пытаясь спрятать глаза. Это может психологически оттолкнуть присяжных, заставить их заподозрить, что Лукас действительно виноват. Черт. Черт. Черт. Нужно было срочно что-то с этим сделать. — Мистер Ларсен, — звучно произнес Нолан, но Лукас не отреагировал ровным счетом никак, — я предпочел бы смотреть Вам в глаза, проводя допрос, тем более, что Вам нечего скрывать. Тихий смешок Кейт Уиллер за спиной был совершенно неуместен, но Нолан добился желаемого — он заставил Лукаса смотреть на него. — Итак, мистер Ларсен, сколько Вы работаете воспитателем? — Пять месяцев. — Вы работаете воспитателем всего пять месяцев? — Нет. То есть да. Я имел в виду – в США. Я работаю пять месяцев в США. — То есть, это не единственный Ваш опыт подобной работы? — Нет, я работал воспитателем в детском саду на родине в Дании. Около двух лет. А до этого был учителем младших классов. — Вы имеете педагогическое образование? — Да… Естественно. Без него не допускают к работе с детьми. — Вы получили образовании в Дании? — снова спросил Нолан, вызывая явное недоумение у Лукаса. — Конечно. То есть, да. — И каковы основные принципы воспитания детей в Дании? — Я не знаю… наверное, такие же как везде. — Конкретизируйте, мистер Ларсен, — надавил Нолан, изображая беспристрастность, хотя он был больше всех заинтересован в ответе. — Воспитание детей в скандинавских странах считается одним из лучших в мире. Для этого должна быть какая-то причина, не так ли? — Наверное, так, — выдохнул Лукас и сложил руки на столе, принимаясь изучать собственные пальцы. Так ему было легче собраться с мыслями, чтобы сформулировать то, о чем ему никогда не приходилось говорить. — Мы… Мы обращаем внимание прежде всего на личность ребенка. Эмпатия очень важна в детском возрасте, и мы стараемся не дистанцироваться от детей, а быть с ними заодно. Чтобы ребенок видел в воспитателе не того, кто накажет его или отругает, а будет ему другом. — То есть Вы делаете вид, что Вы на равных? — Что? Нет! Конечно же, нет. Просто негативный опыт – это тоже опыт, и он является наказанием сам по себе. Мы не мешаем детям получать любой безопасный для них опыт, это помогает им раньше осознать, что не всегда все в жизни идет хорошо. Задача воспитателя предупредить о последствиях, и если ребенок не послушается, помочь ему найти правильный выход из ситуации и сделать необходимые выводы. Это учит детей самостоятельности и ответственности. Разве не так? — Я не имею педагогического образования, мистер Ларсен, но это звучит логично. Спасибо за подробный ответ, — поддержал Лукаса Прайс и задал следующий вопрос. — Если говорить о родительских собраниях, что Вам показалось необычным в Америке? Или американские родители похожи на датских? — В каком-то смысле все родители похожи друг на друга, — уклончиво ответил Лукас. — Все зависит от того, ответственные это родители или нет… Но кое-что действительно отличается кардинально. В Дании на родительские собрания ходят преимущественно оба родителя или даже только отцы, а в Америке — матери. — То есть вы хотите сказать, что в Дании мужчины активно вовлечены в воспитательный процесс? — Разумеется. Мы стараемся вникать во все аспекты, связанные с жизнью наших детей. — Вы сказали «наших». У Вас есть дети, мистер Ларсен? — спросил Прайс и приподнял брови, ожидая ответа. — Сын. Маркус. Он давно уже школьник, но когда он только родился, мы с женой делили обязанности пополам. Я провел с Маркусом половину отпуска, положенного по уходу за новорожденным ребенком, — ответил Лукас. Он явно был удивлен не относящимся к сути разбирательства вопросом, удивлен настолько, что снова поднял глаза от стола, взглянув на Нолана. Прайс обвел глазами помещение и оценил реакцию на происходящее — судья слушал, присяжные скучали, публика ерзала, ожидая, к чему он ведет. И только Кейт Уиллер по-акульи улыбалась со своего места, ожидая, когда настанет ее очередь запустить зубы в подозреваемого. Что ж, Нолан собирался оставить ее ни с чем. — Это типично для Дании, мистер Ларсен? — спросил Прайс, приближаясь к финалу. — Да.., но я не совсем понимаю, при чем тут… — Ответьте на заданный Вам вопрос. — Да, — выдохнул Лукас, ощущая себя еще более дискомфортно, чем это было в начале допроса. — Это типично для Дании. У нас мужчины проводят отпуск с ребенком наравне с женщинами, чтобы укрепить семейную связь. Мы устраиваем поездки в лес и ездим на охоту, мы гуляем с детьми по выходным и обнимаем их перед сном. Какая разница, кто это делает, женщина или мужчина, если это родитель ребенка? Нолан выразительно посмотрел на присяжных, словно говоря — «Вот он, по-настоящему правильный вопрос» и снова вернул все внимание Лукасу. — Когда Вы еще работали в Дании, мистер Ларсен, что Вы делали, если ребенок был чем-то опечален или огорчен? — Я говорил с ним, пытался выяснить, в чем дело, иногда обнимал, чтобы поддержать… — И это считалось нормальным? — Само собой, да. Это было все, что нужно было услышать Прайсу. Он обернулся к присяжным и улыбнулся той самой улыбкой, которой вчера попрекнул его Джек МакКой. — Итак, уважаемые присяжные, что мы здесь видим? А видим мы, что перед нами вовсе не дело о сексуальном домогательстве, а, скорее пример очевидного непонимания между представителями разных культур. Мой подзащитный, Лукас Ларсен, порядочный отец и семьянин, достойный член общества, представитель уважаемой профессии. Он вышел из общества, где тактильность мужчины с ребенком не табуируется, а является нормой, потому что не подразумевает под собой ничего, кроме дружеских или отеческих чувств. Он проявил внимание к девочке, не имея на уме ничего дурного, что подтверждается полным отсутствием вещественных доказательств или иных улик. Он проявил к ней внимание в соответствии с нормами общения, принятыми в его стране, но был понят превратно, — Нолан взмахнул рукой, словно кто-то хотел помешать ему высказаться, выгадывая себе секунду, чтобы выдохнуть и быстро сглотнуть. — Мистер Ларсен не так давно живет в Америке, чтобы уловить все особенности и нюансы местного общения с детьми, и осознать, что некоторые поступки, являвшиеся нормой в Дании, не всегда являются нормой здесь, в США. Но должен ли он узнать о разнице между культурными границами именно тут, в суде? Решать Вам. Но хочу напомнить всем присутствующим, что Америка — страна иммигрантов, и каждый из наших предков был здесь когда-то столь же чужим. Я закончил. Обвиняемый Ваш, мисс Уиллер. Прайс вернулся на свое место и, опустившись на стул, исподволь оглядел присяжных. То, что он видел на их лицах, внушало оптимизм. Все-таки зря Кейт взялась за дело, в котором нет ни единой зацепки, кроме пустых слов. Слишком просто было свести весь маразм обвинения к отсутствию умысла со стороны Лукаса. Слишком легко. Что-то было не так. Нолан проводил взглядом Кейт, выходящую вперед для допроса, и заметил какое-то фото в ее руке. Через секунду это фото увидел уже весь зал. Уиллер показала его Лукасу, и Нолан заметил, что его подзащитный ощутимо побледнел. — Вы узнаете человека на фотографии, мистер Ларсен? — Д-да, — голос подвел Лукаса, а затем кашлянул и повторил еще раз. — Да. — И кто же это, мистер Ларсен? — Это… Клара. — Дочь Вашего друга Тео, не так ли? — Да. — Мистер Ларсен, по какой причине Вы были уволены с предыдущего места работы? — Из-за небольшого недопонимания… — Лукас пытался говорить спокойно, но Нолан видел, что его руки дрожат. Следом это понял и сам Лукас, спрятав ладони под стол. Блять! Блять! Блять! — Небольшое недопонимание? Именно так Вы характеризуете то, что сделали с этой девочкой? — громко спросила Кейт, и Нолан вскочил со своего места. — Протестую! — Отклонено, — сказал судья. — Продолжайте допрос. — Вы домогались дочь своего друга Тео, мистер Ларсен! Вы домогались девочку в возрасте всего пяти лет, и именно поэтому Вы были уволены с предыдущего места работы! Черт побери, этого не было в материалах дела! Когда эта дрянь успела все раскопать? Почему Лукас накануне не рассказал об этом Прайсу?! Он же не мог не осознавать… — Перерыв! Я прошу объявить перерыв! Ваша честь! — громко заявил Нолан, пытаясь перекричать не унимающуюся Уиллер. — Поэтому Вы переехали из Дании в США? Чтобы замести следы? Чтобы приставать к нашим детям? — Это все домыслы! Я протестую! Суд превратился в балаган. Судья стукнул молотком, и перерыв все-таки начался.