Короткие метры

      Сигаретный дым. Он скоро убьёт меня, если я не прикончу себя раньше. Хотя лучше, когда это делает сторонняя сила, как-то легче и проще, не нужно думать о том, как подойти к вопросу, какими средствами, в какой момент и нужно ли проститься с людьми. Однозначно лучше, когда смерть приходит неожиданно. Многие вопросы отпадают сами собой. Но что это за мысли такие в столько добрый час? Уютная веранда маленького, спрятанного в тощей улице, кафе, деревянный столик, тонкая вазочка и всего пара человек. Главное - тишина и спокойствие. Странное умиротворение. Разве можно в таком положении размышлять о смерти? Никак нет.       Эту внутреннюю и внешнюю хрупкую гармонию в момент нарушают молодые люди, спешащие через дорогу, на перекрёстке. Мои друзья, и они явно здесь не просто так, если неведомая сила динамично ведёт их в мою сторону. Мы бодро приветствуем друг друга. Стараюсь выглядеть весёлым, будто бы не думал только, что о том, как и когда удобнее скончаться. Надо быть или хотя бы казаться радостным, что произошла такая внезапная встреча. Сегодня среди них самый воодушевлённый Дональд, вообще он всегда такой. Ни разу не видел его в дурном расположении духа, чего не скажешь о Мариуше, словно избравшего философские тяготы и все меланхолии, обиды, ненависти мира как смысл жизни, как бремя и веру. Из-за его вечно хмурой эмоции мы шутим как можем, дабы смыть с лица друга эту серую напасть. И это часто удаётся. В этот раз снова приходится использовать шутки, смешные истории. Несколько, до тех пор, пока Мариуш не засветится. Получается. Друзья подсаживаются за мой столик, и Дональд начинает вещать.       Этим вечером в моих планах было прийти домой, развернуть вечернюю газету или книгу Гюго, наполнить кружку крепким напитком и читать, читать, читать пока не захочется спать. Всё. Но друзья оказываются настырными и разнообразными речевыми оборотами подогревают мысль о посещении неизвестном мне (да и многим, как мне кажется) заведении. Не стоило утешать Мариуша, он стал активно помогать Дональду приглашать меня пойти с ними. Я интересуюсь, что их так привлекает в том заведении и почему они не хотят пойти одни. Они тут же говорят, якобы мне там должно понравиться. Приятная обстановка, живая негромкая музыка, выпивка - почти как здесь, в кафе. Вот уж нет, здесь в кафе именно та обстановка, способная навести на мысли об убийстве, а вот, что касаемо клуба ещё нужно подумать, сможет ли он заставить подумать о смерти. Спорить с этими двумя парнями всё равно, что биться головой в закрытую дверь, нужно либо уйти, либо согласиться. Первый вариант повлечёт не самые успешные результаты, а второй простой и лёгкий. Останавливаюсь на втором. К тому же, так же красочно, как приглашать меня, объяснить, что в клубе сказочного они тоже не смогут.       Вечер приходит быстро. В этом приграничном городе всё приходит и проходит быстро: день, вечер, общение, чтение, прогулки, сезоны, работа, жизнь. Здесь солнце будто забывает о своём служебном графике и появляется невзначай, после чего, проносясь над людьми, скрывается, затем, выгоняя с вахты рассудительную луну, пронзает лучами. И так каждый день. Каждый быстрый день. Вот луна снова осторожно пытается занять законное хронологическое место и заставить звёзды изгнать страх всё же показаться на небе, поглядывая вниз на крыши, окна и дороги, по одной из которых идём сейчас мы. Дональд чуть впереди. Я познакомился с ним семь лет назад в Дрездене. Обувной магазин, а этот парень помощник владельца. Он-то мне и порекомендовал ботинки, а я приобрёл, желая поскорее отделаться от настойчивого работника. Ботинки вскоре износились, а дружба нет. Вторая случайная встреча была на трассе Брюля. Совершенно случайная, после которой и завязалась наша дружба. С Мариушем меня познакомил Дон. Трое в лодке, только без собаки.       Клуб оказывается в неприметном затемнённом закоулке. Одна ступень и железная дверь. Ко мне закрадывается странное ощущение. Они так повествовали про него, что тут должен быть Версаль, а не захолустье. Мариуш замечает тень сомнения на моём лице и сразу подбадривает, якобы мне не стоит переживать, лучше ожидать чего-то лучшего. Но вот вопрос: ЧЕГО?! Чего можно ожидать за обшарпанной одинокой дверью где-то во мраке? Разве что престарелую обезумевшую прорицательницу. Но нет... Дональд стучит четыре раза с разными паузами, словно отбивая ритм. Или пароль? Точно, это пароль, потому что дверь приоткрывается (из-за темноты не вижу, кто выглядывает) и нас пропускают.       Мы оказываемся в маленькой комнатке с деревянной дверью. Наш произвольный лидер быстро переговаривается с встретившим нас господином. Он открывает дверь, приглашая зайти в зал. Вернее, в просторное насыщенное алкогольным ароматом и табачным дымом помещение, освещаемое слабыми лампами. Вдалеке виден край подиума, шторы и столы. Между нами и этим залом короткий коридор с несколькими незатейливыми картинами неизвестных мне мастеров, ещё одна дверь (сколько здесь входов и выходов!), ниша со средними размерами белой вазой в греческой стилистике, подле которой располагается столик для двоих. Он пуст, потому как посетители, верно, дальше. Стоило моим напряжённым ногам проследовать за товарищами и войти в главный зал, ведь от него ответвляются другие коридоры, как взору открылась вся картина. Помимо столов и подиума есть бар, закрытая тюлями ложа, диваны и кресла, две колонны и окна, точнее их имитация. За столами люди выпивают, курят, болтают, на сцене что-то тянет нежным голоском девица в блестящем платьице и с сигаретой в мундштуке. Мы занимаем незаметное место за ближайшей к выходу колонной. Стол пуст. Дон отправляется к бару, Мариуш описывает мне происходящее, то есть говорит о том, что я и так вижу, лишь кратко дополняя это. Я обвожу глазами пространство, задерживаясь на людях, думая, кто они и что их привело сюда. Желание расслабиться, отдохнуть или их пригласили, как меня, а может быть, некоторые лица частые гости, и на этот раз испугались пропустить приятный вечер. Мой взор неизвестно по какой причине останавливается и затягивается на одной личности. Молодой человек лет тридцати, может, двадцати семи. Короткая стрижка, чуть смуглая кожа, смягчённые черты лица. На нём военная форма. Необычно увидеть в клубе подобного человека. У него отдалённо восточная внешность и в местном приглушённом заведении он темнее, мрачнее. Его взгляд, губы, застывшая незаметная улыбка. Рядом с ним ещё один юноша и девушка. Они вместе? Они пара? Мне показалось, что военный бросает взгляд на меня, тогда я быстро отвожу глаза, отворачиваю голову. Дональд резко ставит на стол три стакана с пивом и зачем-то бросает прошлогоднюю газету от 1937 года, меня охватывает лёгкий испуг. Он усмехается и удивляется, чего я так боюсь. Далее следует шутка, что клуб смущает меня, такого прилежного интеллигента. Разврат и стыд! Мариуш смеётся. Я нет. У меня удачная позиция, чтобы лучше рассмотреть молодого человека. Интересуюсь у своих друзей, кто он. Дон сообщает, что его зовут Барним, солдат арабского происхождения, с детства живёт в Щецине, недавно прибыл навестить родных, заодно и встретиться с друзьями. Откуда Дональд всё это знает? Говорит, что они однажды вели беседу. Я молчу. Друзья начинают неинтересный мне диалог, а меня привлекает Барним, или мне хотелось, чтобы юноша привлёк меня.       Его руки. Крепкие руки. Сильные руки. Интересно, каков он без верхней одежды? (что? откуда эта мысль?). Мне кажется его мышцы, натянутые, бархатные, как и его кожа, наполненные силой мышцы пронизаны просвечивающимися венами. Правая ладонь Барнима попадает на свет, и я вижу вены, выпирающие над сухожилиями. Они соединены так, что создают рисунок. Присматриваюсь. Он меняет положение, теперь его одежда обтягивает левый бок, закидывает ногу на ногу, брюки обволакивают бёдра и икры. Одно желание - притронуться к этим ногам, только бы они были обнажённые. Веду взгляд по большой округлой линии икр до колена, потом к бедру. Хочу провести рукой по бедру, ощутить мягкость этого рельефа, прижаться к твёрдым холмам, на которых держится этот Давид. (Какого чёрта?! Надо перестать думать об этом!). Однако взор инстинктивно продолжает путь и добирается до линии ягодиц. Если бы Барним поднялся, я бы отдал всё, только бы статую Давида заменили Барнимом. Нет, Микеланджело не видел такого символа мужской красоты! Вся бы Флоренция кричала от восторга! Могу только представить какие у предмета моих вожделений ягодицы, тонкая кожа, защищающая объёмные, невиданные художниками, крепкие, подобно горным массивам, мускулы. Будь моя воля, я бы сорвал эти мешковатые штаны и гладил руками икры, целовал льняные бёдра и каждый день рисовал самыми лучшими красками шёлковые ягодицы. (Хватит! Хватит!). Я сжимаю свои колени, скрещиваю щиколотки. Сердце колотится за грудиной так сильно, что заставляет нахмуриться моё лицо от лёгкой боли. Боюсь отвести взгляд, потерять военного из виду. Жажда увидеть его жилистый, строгий пресс и вздымающуюся грудь, торжественно возвышавшуюся над прессом не знает границ. Всё равно что взобраться на высокий холм и увидеть с него широкие поля, разделённые глубокими реками, а по сторонам от этого горные косые цепи зубьями разрезают воздух. (Нет, не могу. Нет, нельзя). Я бы мог прижаться к его груди, обхватив тугие мышечные переливы спины, и слушать бой сердца. Такого же красивого сердца. Широкая грудь, широкие плечи, будто в них вселился Марс. Ткань за тканью, бугор за бугром, мускул за мускулом.       Мне кажется, что военный юноша глядит на меня, но мне не хочется теперь прятать свои глаза. Какой на вкус поцелуй его губ? Пряный или ягодный? Какая она ощущаемая душой и телом мужская красота? Мне неизвестно. И никогда не должно быть известно. Я...боюсь. Этот страх, как Берлинская стена не даёт мне осязать иную сторону! Расстояние в города, океаны, миры, вселенные! Оно должно быть таким, и я не могу позволить себе сократить его. Это неправильно! Это чуждо мне и будет так всегда, всю мою жизнь! Хочу ли я этого? Да, хочу. Перекаты мускулатуры рук, гранитного торса, несгибаемых ног... Думаю, представляю, хочу, но не могу позволить себе преступить границы. Содом и Гоморра сгорели из-за своих грехов, но я страшусь геенны огненной. Цепь, сковывающая меня крепка как сам этот мир. Мой личный гнев против самого себя разрушает! Злоба пробирает насквозь! Перед глазами будто вспышки красной молнии. Никогда не признаю этого себе, не подойду, не притронусь!       Барним смотрит на меня? Смотрит? Или мне кажется? Эта пульсирующая плотная юношеская шея...       Я быстро встаю и покидаю злачное заведение.